IV
17 августа 2018 г., 16:32
В течение недели Локи ежедневно без исключений навещал свою невесту. При том в ее дом он мог заявиться что спозаранку, когда семья Бальдра едва размыкала глаза, облачалась в одежды и спускалась к завтраку, что денно, когда слуги только-только начинали приготовления к обеду и сервировали стол, а истосковавшаяся Сигюн сидела на ставшем с момента обручения фаворитным месте в передней у окна и высматривала малейший признак приближения царя. Каждый его приезд был непредсказуем, и в усадьбе Бальдра зятя поджидали поминутно. Лафейсон действовал наверняка: он создавал то же предвосхищение, которое богиня испытывала, стоя в очереди в день его дня рождения, и его визиты, всегда неожиданные, были маленьким повседневным праздником для Сигюн и трауром — для ее родителей, которые, впрочем, нехотя, но приняли исподволь тот факт, что дочь будущему супругу, мягко говоря, благоволит. Чем дольше девушка ждала, тем больше накапливалось в ней нетерпения, чувства приятного чаяния и томительного волнения, которые выливались в итоге в бурный восторг, когда долгожданно на аллее, подводящей к дому, показывался вороной царский конь. Поначалу трикстер заезжал лишь во двор и там встречался со своей суженной, затем свидание негласно перенеслось в другое место: однажды находчивая Сигюн заранее вышла к гостю прямо на дорогу, и тот, усадив девушку на широкую лошадиную спину перед собой, уже вместе с ней доскакал до усадьбы, спешился, спустил богиню с коня, и они отправились на традиционную прогулку в сад. Сперва Сигюн еще ощущала некоторую неловкость, не представляя, что же ей еще показывать в родных местах детства, которые в то же время были и парадоксально чужды ей. Ведь Сигюн жила дома частично, будучи воспитанницей в Асгарде. Так или иначе, Локи нисколько не стеснял невесту, что было сюрпризом даже для нее, не понаслышке знающей о том, какое удовольствие Бог Коварства получает, принося другим дискомфорт. Но, видимо, богиня была исключением, потому что с ним, гуляя почти по одним и тем же местам, она вскоре перестала испытывать неловкость от однотипности видов, так как жених никогда не жаловался. А вскоре Лафейсон и вовсе взял инициативу в свои руки и принялся с усердием плести новые маршруты, заводя Сигюн в такие укромные уголки, о существования которых даже она не ведала. Затем, когда отчие земли все же наскучили и ему, и дочери Бальдра, он стал чаще увозить ее в асгардские невиданные красоты.
В манере их общения также настала гармония. И хоть Лофт нередко злоупотреблял данным девушкой обещанием никогда ему не врать и временами ставил ее в тупиковые ситуации, задавая каверзные вопросы и вгоняя в краску, в целом она чувствовала себя с ним спокойно, счастливо, умиротворенно. Ей нравилась очередная несочетаемость Локи, проявляющаяся в том, как он обращался с ней: властность и нежность. Это покоряло, это влекло, это очаровывало. Ей нравилась гармония, которую они создавали, нравилось, как они дополняли друг друга: она смягчала его, а он делал ее смелее, раскрепощая девушку нечаянными, бесхитростными ласками, среди которых держание за руку и беглые прикосновения были самым меньшим, но не менее обвораживающим явлением. Сигюн постоянно мерещилось, что маг затейливо ведет умелую игру над ее разумом — слишком дурманящее действие оказывали все его скрытые нежности на неискушенное девичье тело и доверчивую, преданную душу. Бывало, он целовал ее — в щеку, в лоб, макушку, скулу, но в губы — ни разу… Иногда бывало, что, пока невеста была всецело завлечена созерцанием очередного прекрасного вида, он незаметно подкрадывался сзади и обнимал ее со спины. Неторопливо, мягко, выжидающе. И тогда Сигюн пробующе, неуверенно смещала руки и, благоговейно затаив дыхание, переплетала пальцы с его, а затем почти что интуитивно ощущала его сытую, поощряющую улыбку одобрения и уже осязательно чувствовала, как он наклоняется к ней, губами невзначай задевая мочку уха, прижимаясь щекой к ее щеке и опаляя шею теплом дыхания.
При каждом таком телесном контакте Сигюн, случалось, одолевали сомнения: уж не издевается ли он так над ней, будоража ее воображение? Она внимательно всматривалась в его лицо, не находя признаков того, что он осознает, какую тонкую игру устроил с ее сознанием. На самом деле, суспиции девушки были более, чем правдивы, но Локи умело разуверивал богиню в собственных предположениях, всякий раз надевая на лицо невозмутимый вид. Так, он порождал в ней базорексию — чувство под стать трикстеру коварное в своей безжалостной непреодолимости и изнурительности, неотступности и навязчивости.
Как и всякая мечтательная девушка, Сигюн очень трепетно лелеяла мечты о первом поцелуе. Особенно так было в те времена, когда она тешила неисполнимые, как тогда казалось, надежды на Локи. И хоть она понимала, что ее грезы неисполнимы и далеки от нее, как космос, она тянулась к ним, как и нас тянет ко всему недосягаемому и прекрасному. Когда же понимание несбыточности грез все же укрепилось в сознании, мечтать о поцелуе Сигюн перестала. Слишком она любила Локи, чтобы думать о поцелуе с кем-либо иным, в дальнейшем неизбежно ставшем бы ее потенциальным будущим мужем. Теперь, когда она по воле фатума стала невестой трикстера, мечты вернулись и вспыхнули новыми потрясающими красками.
Конечно, богиня знала и понимала, что им суждено исполниться уже относительно скоро — на церемонии бракосочетания. Но уже к моменту окончания первой недели из двух предсвадебных царь-искуситель разжег в ней неутолимое желание.
Сигюн становилась все задумчивее с каждым днем, все молчаливее, все нерасторопнее, и Локи, который осознанно доводил ее до такого состояния, с удовольствием подмечал эти метаморфозы, замечая из разу в раз, как невнимательно, бывало, невеста слушала его речи и зато как внимательно следила за его жестикуляцией и губами.
***
В последний, то бишь седьмой день первой недели Локи по обыкновению заехал во двор усадьбы Бальдра. Сигюн в тот момент едва успела встать из-за утреннего стола, как тут же спешно покинула дом. По плутовскому виду жениха, который при появлении невесты проворно спрыгнул с коня и оперативно, не проронив ни слова, но одарив девушку приветственной хитрой ухмылкой, подхватил ее на руки, чтобы уже привычно усадить на спину жеребца, Сигюн догадалась, что сегодня ее, определенно, ждет занимательное путешествие. На прощание царь насмешливо махнул рукой своим будущим теще и тестю, которые растерянно наблюдали через окно, как от них в который раз увозят их чадо, и затем с легкостью вспорхнул на лошадь. Сигюн, которая тем временем увлеченно гладила животное по жесткой смоляной шерсти, почувствовав тяжесть чужого тела, оторвалась от своего занятия и чуть повернула голову к Локи. Тот привлек ее к себе, цепко обвив одной рукой ее талию, а другой сжав поводья. — Куда мы поедем? — Увидишь, — загадочно отозвался всадник, придвигаясь ближе. А затем вонзил шпоры в бока жеребца. На этот раз Локи увез Сигюн запредельно далеко — в окраины Асгарда, в места, где девушка никогда не бывала. Путь был долог — растянувшись на промежуток около полутора часов, он по прошествии меньше половины этого срока не оставил девушке иного выбора, кроме как позволить себе устало привалиться к наезднику: слишком изнывало ее непривычное к долгим конным прогулкам тело. Взгляд богини неразборчиво скользил по мелькающим и сменяющим друг другом цветастым пейзажам, изредка смещался в сторону, фокусировался на случайной золотой ниточке узора царского камзола, устремлялся затем вверх, изучая шею аса, находя мужественный кадык; нежно всматривался в одинокую родинку справа, граничащую с начинающейся линией темных шелковых волос; еще выше — по подбородку, и затем — к губам, достигнув которых, не смел идти далее. Неизвестно, как, но долгая окольная дорога, безлюдная и оттого не самая заезженная и, соответственно, кочковатая и неровная, сумела усыпить богиню. Она заснула прямо в седле неплотным, но обволакивающим, приятно-тяжелым сном, пригревшись на груди Бога Коварства. Сквозь грезы в мир Морфея, в который Сигюн погрузилась, долетали признаки яви: непрерывный стук копыт, фырканье коня и звон уздечки, когда он тряс ушами; ощущение сильной руки, покровительственно сжимающей плечи. По сравнению с этим внезапная тишина, настигнувшая дочь Бальдра позже, возымела оживляющее, пробуждающее действие: Сигюн заворочалась в царском объятье, уткнулась лбом в плечо жениху и, все еще пребывая в шатком полусне, неосознанно обхватила руками туловище Локи. Тот позабавлено рассмеялся и склонился к ее лицу. — Проснись, солнце… Мягкий, словно бархат, голос прорвался под темный покров грезы, и девушка, следуя повелению, неохотно разомкнула веки и тут же зажмурилась, ослепленная не столько разящим солнечным светом, сколько прожигающим взором виридиановых глаз. Лафейсон хмыкнул и испытанным образом коротко прижался губами к виску богини, наперед зная, как ее поразит этот поцелуй: Сигюн приметно зарделась, сморгнула пелену с глаз и распрямилась в седле, с сожалением вынырнув из царского хвата. Они стояли на вершине пологого холма, а внизу, прямо под ними, открывался вид на широкую, необъятную реку иссиня-черного, космического цвета. Девушка восхищенно выдохнула. — Нравится? — шепнул Локи ей на ухо, прижавшись щекой к золотисто каштановым волосам. — Очень… Спросонья все казалось преисполненным волшебством, магией. Сигюн дергано обернулась назад и огляделась: сзади, за их спинами, на пространства в неисчислимые, казалось, световые лета простирались холмы и равнины, плотно укрытые изумрудным ковром упругой, колючей зелени и расписанные мазками частых пестрых цветов. Далеко вдали намечался на горизонте легкими набросками асгардский дворец, в свете солнца горящий золотом, как зачарованный. С минуту двое седоков не шевелились: изогнув шеи под прямым углом, они любовались панорамой Асгарда. Белое Королество или Золотое Королевство, как еще называли обитель Богов расы, населяющие другие миры, было самым маленьким из Девяти Миров, сотворенное не как пристанище для миллионов, а как шедевр красоты и, в то же время, обороноспособности. Издалека, в десятках милях от места, где стояли путники, Асгард и вправду имел миниатюрный и какой-то диковинно хрупкий вид. И, будто противореча последней характеристике, вырисовывались вдали также и белые внушительные защитные стены, гигантским кольцом охватывающие весь мир асов. Заскучавший конь понуро фыркнул и недовольно притопнул копытом, доходчиво намекая на то, что слишком уж затянулось глупое стояние. Завороженные путешественники дрогнули, и трикстер покрепче сжал поводья. — Спустимся к реке, — решил он, и, как это иногда случалось, Сигюн вновь не поняла по его интонации, был ли то вопрос или утверждение. Она, однако, привыкла в таких сомнительных случаях уверенно ставить на второе и на этот раз не прогадала, потому как маг, не дождавшись ни возражения, ни согласия, пустил коня вниз по холму лихим галопом, предварительно в целях безопасности тесно притянув к себе богиню. Опрометью они миновали малахитовое пространство, достигнув гагата воды. Локи спешился на берегу, откинул поводья в сторону, протянул обе руки к Сигюн, и она доверчиво спрыгнула к нему, на миг вновь оказавшись в пламенных, греющих объятьях. На сей раз ей, увы, не долго позволили насладиться их теплом — трикстер мягко спустил девушку на сочную траву, к которой тут же восторженно склонил мордочку приморенный конь. Бог Коварства одобрительно потрепал скакуна по загривку, провёл рукой между дружелюбно вздернутых ушей и потянул украдкой за левое ухо, подшучивая. Жеребец в ответ шумно ударил хвостом по бокам. Девушка умиленно улыбнулась: даже лошадь Локи не упасена от выходок хозяина. Довольный, последний обернулся к невесте, и, когда он понял, что за его увеселениями все это время неотрывно наблюдали, всего на секунду, жалкую и непрослеживаемую, на лице его проскользнуло застигнутое выражение пойманного с поличным человека. Затем ас, оправившись, приподнял голову в размеренном кивке, подбородком указывая на черную гладь позади девушки. — Знаешь, что это за река? Следуя направлению его указания, Сигюн послушно развернулась и устремила сосредоточенный взор на зеркальную поверхность воды, что отражала голубое безоблачное небо и разливающиеся позлащено-серебряными линиями по бушующей неспокойной поверхности реки лучи солнца. Чистая и степенная, эта река на инстинктивном уровне и устрашала своим непредсказуемым видом, и манила глаз красотой глубинных, гагатово-черных непроглядных вод. — Это, должно быть… Тунд? — угадала Сигюн и, шелестнув складками рубинового платья сделав вращение на месте, тут же едва не натолкнулась грудью на мага: тот в своей характерной манере уже успел неслышно и незримо подойти к богине, замерев аккурат за ее спиной, чинно заложив руки за спину и устремив ищущий, немного грустный и тоскливый взор вдаль — на невиданный, полуприкрытый слабым незатейливым туманном, недосягаемый противоположный берег широкой реки. — Да, — царь деловито кивнул, и еще недолгий миг богиня могла явственно различить неприкрытую печаль его взгляда. Но вскоре истинную эмоцию заполонили знакомые чертята, заплясавшие в очах Бога Коварства. На свою невесту он перевел совершенно преобразившийся, привычно смеющийся, властный, присваивающий, чуть ласковый, чуть наглый и самую малость надменный взор. — Умница, — похвалил он. Блуждая глазами по милому личику суженной, трикстер неспешно приблизился к ней, сократив дистанцию между ними до минимума. Бережно убрал в сторону каштановые волосы, красиво раскинул их по девичьей спине и положил на доступно открывшиеся для прикосновений плечи обе руки, чтобы ненастойчиво развернуть Сигюн лицом обратно к реке. — Тунд, — повторил он негромко. Его проказные пальцы между тем плавно заскользили по оголенным плечам и шее богини, вычерчивая витиеватые спонтанные узоры на покрывающейся мурашками юной коже. — Она протекает вдоль северных гор Йотунхейма, на юге отделяет Асгард от Альвхейма и впадает в океан Ванахейма. Река Тунд славится своей буйностью, по преданиям она так глубока, что перейти ее вброд без крайнего риска может далеко не каждый ас… Ну, не знаю, как другие, но я с этой задачей в свое время справился легко, — исподтишка заметил царь, и ненадолго его баритон утратил те ласкающие слух, томные, слегка мечтательные нотки, переключившись на иронические тональности. — Более того… — продолжал трикстер, и вновь его тягучий медовый голос звучал до того убаюкивающе сладко, что хотелось безвольно сникнуть, отдаваясь в умелые руки его обладателя-чародея, — … она заколдована таким образом, что обрушится на любого, кто попытается ее пересечь. Если только это не житель Асгарда или не званый гость. Ни одна ладья не переплывет Тунд без согласия асов; по одному приказу воды поднимутся и разольются, затопив берега. На дне этой реки покоится немало опрометчивых йотунов, пытавшихся перебраться через нее и напасть на Асгард. На этом Бог замолк, но эффект от его затягивающих, шелковых речей все еще хранил прежнюю силу. Сигюн запоздало поймала себя на том, что, оказывается, стоит, плотно прижатая спиной к груди жениха, а ее макушка расслабленно покоится на услужливом мужском плече. Перед ними плещется черная река и вздымается солнце, доходя до пика высоты, сзади мирно жует траву конь и напевно шуршат листья липы, что растет чуть в отдалении. Все то время, что трикстер говорил, девушка едва могла его слушать, охваченная привычными, усиленно яркими грезами, рожденными ввиду неторопливых, можно сказать, ленивых и оттого тем паче обольстительных прикосновений пальцев иллюзиониста к ее коже. Сейчас, когда царь умолк, переносить муки в тишине стало еще тяжелее. Чтобы как-то справится с очередным наваждением, Сигюн, вздохнув, мягко осела на землю, чувствуя заинтригованный взор на затылке, и пальцами потянулась к сумрачной глади воды. — Осторожно, — предупредительно проворковал ас, опускаясь на корточки рядом с невестой. Девушка молча посмотрела на него. — Эта река и вправду коварна, — пояснил Локи. Его долг, видно, исчерпывался лишь на том, чтобы предостеречь: после того, как богиня понимающе кивнула ему, он не стал препятствовать ей в том, чтобы под его надзором протянуть руку к воде. Едва влажный холодок коснулся кожи, как тут же пальцы словно бы обожгло огнем: вода была негаданно ледяная настолько, что по всей руке от точки соприкосновения побежали колючие, пронизывающие искры. Девушка, пораженно охнув от ужаса, судорожно отдернула руку. Такого она не ожидала… Локи приглушенно хмыкнул, как будто его-то предположения, напротив, оправдались всецело. Он бережно взял замерзшие пальцы девушки и плотно сжал контрастно обжигающе теплыми ладонями, согревая. Невеста медленно обратила к нему лицо. На периферии сознания вновь замельтешила зудящая мысль о том, что жених издевается над ней, раздразнивая и распаляя нежностями, заботой, обходительностью… — О чем я и говорил… — между тем молвил Бог вдумчиво, потирая тонкие пальцы в своих ладонях. — Не каждый смог бы перенести такой холод. Я смог… Тогда ведь не знал еще, кто я на самом деле. Вновь в его очах, вспыхнув тлеющим огоньком, отразились горечь, тоска и грусть, и вновь эти подлинные эмоции угасли так же быстро, как и появились. Приподняв руку безмолвной, внутренне страдающей Сигюн, царь поднес ее к своим губам, целуя кисть. Смятение, которое мгновенно разлилось на лице богини в виде румянца, конечно, не осталось незамеченным так же, как и пристальный, неконтролируемо вопрошающий взор девушки, которым она уставилась на жениха, думая: «издевается…? играет со мной…?». Лафейсон лукаво ухмыльнулся, прищурив сардонические изумрудные глаза. — Ты последнее время так внимательно смотришь на меня, милая. Что же тебя гложет? Разумеется, Бог без труда читал ее, будто открытую книгу. Как и всегда. Сигюн всполошено вздрогнула с таким видом, словно только что пробудилась ото сна, как это было недавно; нервно взглотнула и отрицательно покачала головой, тем самым замещая словесное категоричное и, вне сомнений, смущенное: «ничего…».***
Солнце анданте садилось над рекой, малиновым огнем ложась на воду, растекаясь по ней ярким свечением, а аквамариновое небо постепенно темнело, переходя к розовым и лиловым тонам. Обрученная пара примостилась под густыми, широкими ветвями одинокой, покинутой, но, несмотря на свое одиночество и покинутость, цветущей и плодоносящей липы, прислонившись к ее стройному, прямому стволу, укрывшись под навесом шатровидной кроны дерева и темно-зеленых со свисающими желто-белыми цветками листьями. Голова Сигюн была повернута так, что щекой она ощущала гладкость темно-серой коры, а взгляд неотрывно фиксировался на руках мага, испускающих зеленоватые иллюзорные искры. В любой, казалось, ситуации Локи умел приворожить богиню естественной изысканностью и самобытностью позы: заостренный локоть покоился на согнутом колене и рука свободно свисала с него, пока трикстер непринужденно развлекал девушку рассказами и редкими показными шаловствами с магией. Они давно уже успели перекочевать под липу и сидели теперь в ее ветвях, но имплицитное время шло незаметно, тайком ускальзывая от них. И, хоть Сигюн принимала, определенно, пассивную роль в беседе и развлечениях, околдовано наблюдая за своим веселящимся компаньоном, ей ни секунды не было скучно. Локи априори не мог быть скучным, а невесте он намеренно не давал возможности заскучать, всецело захватывая ее внимание, не выпуская девушку из щепетильно сотканного им плена смеси напряжения и восхищения. Каждый его жест или слово отражались на ней, и ас не давал богине послаблений. Если он не просто держал с ней визуальный контакт, то налаживал еще и телесный, обхватывая ее запястье пальцами, чтобы прочувствовать заходящуюся пульсацию, или же перебирая пряди ее волос. Демонстрируя свои магические способности, на которые некогда жадно любовалась в детстве Сигюн, он воссоздал из изумрудного свечения копию собственного парадного шлема с рогами, преуменьшив его в размере, и торжественно возложил на голову невесте, примеряя. Так они проводили потихоньку сбегающее время, и богиня все более и более утопала, с неприкрытым обожаниям глядя на мужа, в своих мечтах, вскоре перестав уразуметь, о чем ей толкует Лафейсон. Когда он в конце концов произнес фразу, которая рано или поздно обязана была прозвучать, девушка проморгала и ее. — Что ж, думаю, пора возвращаться. Пока что, к сожалению, я обязан на ночь возвращать тебя домой. Локи грациозно поднялся на ноги и выжидающе глянул на по-прежнему сидящую на земле Сигюн, рассчитывая, что она сделает то же. Лишь запоздало девушка дрогнула, в который раз за сегодняшний день отходя от оцепенения, застигнуто посмотрела на суженного и торопливо вложила руку в его вспомогательно вытянутую ладонь, позволяя помочь ей встать. — Какая ты у меня задумчивая последние дни… — подозрительно-насмешливым тоном протянул царь. Изобличительно стушевавшаяся от его слов богиня несколько испуганно наблюдала за тем, как величаво подступает к ней Бог Коварства, гипнотизируя взглядом, заставляя бесконтрольно чуть попятиться от него, в итоге вжавшись спиной в липовый ствол. — О чем же ты мечтаешь? Поделись… — доверчиво промурлыкал Лофт, подходя в плотную, бережно сжимая ладонями ее предплечья и испытующе наклоняя темновласую голову. — Надо полагать, о мире во всем мире, да? — Угу… — Угу, — передразнил Локи, бесшумно рассмеявшись, растянув уста в белоснежной улыбке. — Никудышная лгунья, — нежно прошептал он, наклоняясь к взволнованно румяному девичьему лицу, и с этим шепотом приник к желанным губам в долгожданном первом поцелуе. Сигюн экстазно встрепыхнулась и от удивления, и от восторга и к полному удовлетворению царя потрясенно обмерла затем в его руках, перестав даже дышать и пальцами непроизвольно сжав наручи его камзола. Лафейсон отстранился лишь на пару секунд — чтобы игриво скользнуть кончиком носа по ее щеке и ощущить взбудораженное дыхание на шее, а затем вновь вжаться в ее губы новым, совсем иным поцелуем — сильным, яростным, выражающим назревшую за неделю утаенную страсть и вожделение. Для трикстера, наторелого и искушенного божества, то был, в отличии от Сигюн, что, благоговейно прикрыв глаза, обмякла в объятьях жениха, далеко не первый поцелуй, но первый — настолько долгожданный. Не одна богиня страдала эти дни — царь тоже издавна надрывался от нетерпения и желания, которое он пресекал в себе в пользу иного удовольствия — удовольствия дразнить девушку, приводя ее к этому поцелую. Несчастная, она так долго мучилась, даже не представляя, как изводит ненароком трикстера и как прелестна в его глазах в проявлениях своего скромного, сдержанного нетерпения. Чаяния обоих выразились в этом неразрывном поцелуе, жадным, умелым со стороны Локи и мягким и неопытным — со стороны Сигюн. Мерещилось, она впала в глубокий летаргический обморок. Только когда трикстер на миг отодвинулся, девушка на все тот же краткий миг ощутила реальность, но с новым соприкосновением губ вновь покинула ее. Сердце почти остановилось, а затем забилось с оглушительным грохотом. Их уста кратко разомкнулись, девушка сумела сделать опрометчивый вдох, и Локи дерзостно воспользовался такой фортуной: горячий язык проник в приоткрытый рот, и Сигюн издала еле слышное, истомное мычание. Царь целовал ее снова, снова и снова, делая короткие паузы лишь затем, чтобы снова прижиматься к ее губам. Исподволь манера его прикосновений варьировала: теперь маг целовал ее медленно, сладостно, головокружительно, волшебно, вкладывая всю нежность к млеющему хрупкому созданию в его руках, зреющую в нем. Он был Богом, искушенным и опытным, и целовался тоже божественно, умея возносить женщин на небеса. Но в миг, когда тоненькие слабые пальчики так робко ласкали его темную шевелюру, а пухлые губки издавали такие сладкие звуки, он желал лишь одного — получить ее всю. Изучая благодарные губы, он ощущал трепетную пульсацию невесты, слившуюся с его воедино. Никогда бы не мог он подумать доселе, что эта девочка, невинная скромница, может пробудить в нем такое зверское желание, желание обладать всецело. Жаль, что впереди еще неделя, какое упущение… Зато эти семь дней, безоговорочно, царь посвятит обучению Сигюн. Успехи ее, впрочем, были хвалебны уже сейчас: почувствовав, как неискусно она вторила его движениям, трикстер едва не замурчал от наслаждения, но на том и решил прервать затяжной, пламенный поцелуй. Через силу оторвавшись от упоительных уст, Бог расплылся в ухмылке, прижимаясь лбом ко лбу невесты. Он долго, зачарованно смотрел, как дрожат ее ресницы и как изгибаются уголки губ в зарождающейся улыбке, прежде чем лукаво спросить: — Ну что, оправдал ожидания? Сердце в груди екнуло, когда он увидел ту самую счастливую очаровательную улыбку и услышал легкий, жемчужный смех. Розовато-лиловые веки приподнялись, и из-под них вынырнул горящий цитрином взор, а чуть хрипловатый голос выдал сокровенное признание: — Я и представить не могла, что это будет настолько прекрасно.***
Как писано в сказках, поцелуй любви поменял все. И как бы там ни было с этим обширным понятием «всего», первый поцелуй Сигюн изменил ее саму и в корне преобразил грядущее утро. Локи вернул невесту домой, едва не попав под рамки неприличного времени — дело близилось к полуночи. Но даже это обстоятельство не помешало его плану несколько затянуть последние истекающие минуты свидания. Предусмотрительно отъехав от вечно наблюдающих любопытных окон дома Бальдра, Бог Коварства по обыкновению первым спрыгнул с коня и лишь затем спустил с него девушку, повременив, однако, с тем, чтобы поставить ее на твердую поверхность. Удерживая ее на руках, он продолжительно и настойчиво смотрел на нее, подначивая, и Сигюн, наконец, первая, краснея от смущения и противореча своему румянцу уверенно наклоняясь к жениху, стеснительно коснулась губами его губ в прощальном любящем поцелуе. Только после этого маг, получив свое, соизволил отпустить богиню. Обняв Сигюн, он пожелал, почти с умилением погладив ее по волосам: «Сладких снов, царица. Постарайся сегодня все же заснуть». Его напутствие сбылось, и девушка уснула сладким, приятным сном, а, проснувшись, задохнулась от нахлынувшей спросонья эйфории и истого энтузиазма. Уже чуть позже, заметив идущего по аллее Локи, она выскочила из-за стола прямо в разгар семейного завтрака и, стремглав бросившись на улицу, побежала навстречу жениху, сопровождаемая шокированными взорами родителей, тут же повысовывавшихся из окон. Завидев невесту, царь, кажется, немало удивился и даже не попытался это скрыть, насмешливо и говоряще приподняв бровь, созерцая несущуюся к нему на всех порах девушку. Она врезалась в него с силой, которую трудно было ожидать от такой субтильной девушки, и Лафейсон картинно охнул, ловя ее в крепкие приветственные объятия.
