Queen of Asgard

      Нежное тафтовое платье оттенка розового айвори из золотой парчи с длинным венчальным шлейфом струилось по безукоризненно чистому полу швейной мастерской, пышными складками нисходя к ногам, пряча босые стопы царской невесты. Сквозь большие высокие мозаичные окна лился солнечный свет, пестрыми огоньками, пятнами и вкраплениями обрамляя округлое помещение с двумя смежными маленькими комнатками, — примерочной и «обителью» мастерицы-швеи, — и огромным сверкающим зеркалом посередине.       — Вы позволите, Ваше Высочество?       Сигюн, стоящая на небольшом приземленном пуфе, вздрогнула от неожиданности и перевела на просительницу обомлевшие, зачарованные глаза: Снотра, богиня умеренных лет с бесстрастным серым взглядом, холодными речами и темными волосами, убранными в объемный пучок на затылке, сидела перед ней на банкетке и в почтительном жесте протягивала к юбке ее платья прекрасные кружевные туфли цвета слоновой кости. Не настойчиво, не несдержанно, не прихотливо швея терпеливо и выдержанно смотрела снизу-вверх в лицо будущей царицы, позволяя той мало-помалу опомниться. С этой женщиной, недаром прозванной Богиней Сдержанности, Рассудительности и Вежливости, Сигюн провела уже чуть более часу, и за все это время тайна характера портнихи так и не рассекретилась: непроницаемость Снотры была практически сравнима с нечитаемостью Локи, и то — Бог Коварства не скупился на то, чтобы изредка проявлять истые эмоции, по большей части, правда, все же вуалируя их полностью, частично или безостаточно ненастоящими. Эта богиня же, казалось, напрочь была лишена чувств. В ней сложно было выделить иной определенный сопутствующий ей настроенческий оттенок, кроме как сдержанности и спокойности: она не выказывала ни презрения или неуважения, которые Сигюн, слишком робкая для авторитарной и суровой правительницы, какой ее, вероятно, хотел бы видеть муж, очень опасалась повстречать; ни лицемерия и заискивания, которым тоже было бы место быть, если бы Снотра желала снискать расположение госпожи, ни особой участливости. Вежливость, сдержанность, тактичность — обращение богини к невесте царя было идеальным, но безликим: то было и не абсолютированное равнодушие, и не явная симпатия или хотя легкий интерес, и не затаенная враждебность или ненависть. Наверное, такая неопределенность и сковывала Сигюн в какой-то мере, а, вероятно, такое давящее воздействие оказывала холодная аура мастерицы. Девушка старалась держаться в общении с ней достойно, но исконную стеснительность никто не отменял: богиню ежежды внутренне потрясало преждевременное (поскольку до свадьбы оставалось три дня) обращение к ней «Ваше Высочество», а внешне ее смятение обычно проявлялось в виде румянца или неуловимых мурашек. Так или иначе, несмотря на всю чопорность Снотры, незыблемо неоспоримыми были ее одаренность и талант: платье, сшитое ею для свадьбы, было… божественно, ошеломительно красиво! Сигюн смотрела на себя в нем и не узнавала. Она, с детства привыкшая к изысканным, но вовсе не вычурным, а, напротив, простеньким платьям, отнюдь не питала типичной для женщин слабости к нарядам. Но увиденное поразило — таким необыкновенным становился облик ее, как будущей асгардской царицы.       Девушка с трепетной осторожностью приподняла полы платья и ощутила мягкие туфли на своих ногах.       — Удобно, ваше Высочество? — очередной вежливый вопрос. Снотра уважительно протянула Сигюн руку, и та, вновь обронив не единожды слышанное сегодня стеснительное «спасибо», приняла ее помощь и аккуратно спустилась с пуфика на пол. «Спустилась с небес на землю» — лишь буквально, потому как фигурально она все еще витала в облаках, по-прежнему околдованная тем, что видела перед собою в зеркале.       — Да… очень, — ответила богиня. Ее взор безотлагательно затерялся в бежево-золотых переливах платья.       Снотра же в своем деловитом стиле принялась за дело: сантиметровая лента обхватила грудь девушки, затем талию, бедра; умелые руки портнихи бдительно осмотрели лямки платья, обвивающие хрупкие плечи. Женщина приглушенно хмыкнула.       — У вас меткий глаз, ваше Высочество. Все сидит превосходно.       То была, в очередной раз, и не лесть, и не комплимент, и не похвала — констатация факта, подтверждение гипотезы. Сигюн, закономерно вздрогнув и чуть придя в себя от глубокого молчаливого восторга, что трепыхался в ее груди с того самого момента, как она впервые увидела себя в полном свадебном облачении, сквозь зеркало взглянула на своего жениха. Локи сидел чуть в отдалении в углу комнаты, закинув ногу на ногу, и издалека с хитрым довольным прищуром наблюдал за ходом примерки. В ответ на ремарку мастерицы он, не спуская с лица чуть намеченной, изгибающейся в уголках губ умиротворенно-сытой улыбки, размеренно прикрыл веки и едва заметно чуть наклонил одновременно с этим голову, имитируя благодарственный кивок. Его суженную в тот же миг поразила догадка, но она повременила с тем, чтобы высказать ее, до той поры, пока Снотра не удалиться в соседнюю смежную комнату. Только тогда она полушепотом восхищенно спросила:       — Так это ты придумал его? — она любовно огладила сверкающие глянцем ткани платья.       На этот раз трикстер не стал мелочиться, и ответом дорогой невесте послужил не скупой кивок — Лафейсон медленно растянул губы в широкой улыбке, выставляя напоказ ровные зубы.       — Да, — повторяя благоговейные интонации Сигюн, произнес он. Его, как было сказано, «меткие глаза» в который раз пытливо пробежались по фигурке девушки. — И Снотра превосходно воплотила замысел…       Золотисто-каштановые волосы восхитительно подходили к бежевому платью цвета слоновой кости, а прекрасные желто-зеленые глаза-хамелеоны преобразились, став насыщенно медовыми, сохранив неизменное свечение янтаря. Сигюн походила на юный, дивный бутончик чайной розы, нежной, хрупкой, благоухающей, еще не распустившейся, но оттого не менее привораживающей. Не удержавшись, Локи покинул сидячее положение и, воровато оглянувшись на дверь, за которой скрылась швея, крадучись подступил к невесте с сзади. Он обнял ее, прижав спиной к своей груди, и упоенно уткнулся носом в ее шею, вдохнув сводящий с ума сладостный афродизиак — запах жасмина, запах Сигюн.

***

      В зачинающийся вечерний час обрученные покинули мастерскую Снотры и вышли в асгардский сад. Солнце неспешно склонялось над ним, примечательными тенями рисуя фигуры садовников вдалеке, фигуры гвардейцев, фигуры юных асов, оттачивающих фехтовальный навык на тренировочном поле. На глазах мирская суета повседневности увядала, и все герои открывшегося глазам пейзажа плавно расходились, негласно оставляя вышедшую на вечернюю прогулку чету наедине.       Воздух шевельнулся, подул теплый ласковый ветерок, и Сигюн прикрыла на миг глаза, подставляя лицо свежим струям воздуха. На душе было светло, покойно: она снова была дома, в котором прожила добрую половину своей жизни в качестве гостьи, воспитанницы, сожительницы. А теперь, девятьсот лет спустя, она ходила по сакральным родным просторам на правах владелицы. Все еще с трудом давалась мысль, что скоро она будет здесь хозяйкой, и настолько все представлялось нереальным, сказочным, фееричным, что отчего-то казалось, будто этот момент безграничного счастья, с которым Сигюн жила в сердце эти дни, так уязвим и хрупок, что может оборваться, как сон обрывается при пробуждении. Однако ладонь Локи в ее руке, его длинные пальцы, касающиеся кожи, убеждали, что последние одиннадцать дней были и остаются нескончаемой и непреложной реальностью.       Первые минуты моциона они молчали оба, но именно в том, как они молчали, сказывалось их доверчивое сближение, за последние дни достигшее высшего, супружеского, хоть свадьба еще не состоялась, уровня. Сигюн не страшило потому их безмолвие, которое, безусловно, еще неделю назад ввергло бы ее в смятение. Но не сейчас, когда она наслаждалась пьянящим ощущением присутствия любимого мага, когда моменты прошлого переплетались с моментами настоящего, а на губах при взгляде на тот или иной участок, тропинку, дерево или поляну возникала ностальгическая улыбка.       Когда Лафейсон и богиня как раз оставили позади белоснежную беседку с колоннами, каких тут было множество, девушка обернулась на нее и беззвучно рассмеялась нахлынувшим воспоминаниям. Локи тут же покосился на нее с лукавым прищуром.       — Что ты там вспомнила?       «От него ничего не укроешь» — не с обречением, а радостью подумала Сигюн и охотно пояснила:       — Просто вспомнила, как тебя однажды раздражил Тор и здесь, прямо в этом месте, — она указала на зеленую просторную площадку перед беседкой, — ты превратил его в лягушку. — С секунду девушка, поджав губы, тщательно пыталась унять зарождающийся приступ смеха, но затем, не выдержав, тихонько прыснула в кулачок. Ее жемчужный смех был настолько заразителен, что уморил и Бога Коварства. Тот улыбнулся. — А потом ты убежал к реке и превратился…       — В лосося, — подсказал трикстер и хмыкнул. — Было весело… — заметил он философски.       — О, — Сигюн, сама не замечая собственного воодушевления, указала рукой на следующую «достопримечательность»: густые кусты шиповника, — а сюда ты как-то вызвал Сиф, прислав ей ложное письмо от имени Фандрала с просьбой о встречи, и, спрятавшись, его же голосом наговорил ей гадостей и сбежал. После этого Сиф едва не убила Фандрала…       На этот раз она лишь тихонько усмехнулась.       — Зачем ты с ней та.? — девушка осеклась, почувствовав на себе какой-то пугающе пристальный взгляд. Она растерянно повернула к Локи вопрошающее лицо. — Что? — непонимающе спросила она, тушуясь сардонического блеска изумрудов.       — Ты, я посмотрю, очень внимательно следила за мной все эти годы.       Сигюн промолчала: интонация баритона не впервой поставила ее в тупик, ибо богиня совершенно не представляла, требуется ли ее ответ. Как бы там ни было, царь ее молчание списал на безропотное согласие с его ремаркой и задал на сей раз уже, определенно, вопрос:       — Почему?       — Ты… мне нравился, — вполне честно призналась богиня, немного поразмыслив, подходит ли такой ответ под требования данной ею Богу Лжи клятвы всегда говорить правду. Он нравился ей. Это правда. Но дело не ограничивалось одной лишь симпатией.       Казалось, Лофт подловил невесту на последней мысли, потому как мягко уточнил:       — И только?       В его тоне зазвучала располагающая ласка, и Сигюн поняла, что от нее ждут — признание. Почему-то это озарение, даже вопреки ее предположениям, нисколько не напугало, и, противореча собственной натуре, девушка вместо того, чтобы мучительно покраснеть и оробеть, рассмеялась, легко, напевно, как будто с облегчением. Такая реакция удивила в том числе и трикстера. Он остановился, его подвижная бровь лихо прыгнула вверх, выражая беззлобный скепсис, отчего на белом лбу появилась горизонтальная морщина насмешливого изумления. Когда Сигюн вдруг умиленно склонила голову и, резво подступив к нему, обвила руками его шею, с обожанием заглядывая ему в глаза, изумление на краткий миг возросло, но затем угасло в зародыше как таковое, ибо на место ему пришло наслаждение. Локи собственнически притянул девушку за талию поближе к себе, и все-таки на ее щеках проступил слабый румянец удовольствия, а глаза замерцали драгоценными топазами. Богиня робко, но как-то очень светло улыбнулась, выдыхая сокровенное:       — Ты ведь знаешь, что я тебя адорировала.?       — О да!       — И люблю.?       — Знаю… — промурлыкал трикстер, нежно целуя благодарные губы.                            На небольшом возвышении, вдали от дворца, вдали от асгардских садов, на территории обособленной, почти нетронутой, девственно чистой, стоял внушительный, но еще относительно молодой дуб, господствуя над маленьким холмиком, что он захватнически приобрел в полное свое распоряжение. Лучи садящегося солнца пробивались сквозь зеленую листву дуба золотым свечением, а по-вечернему шелковый ветер трепал их в редких порывах. Не сговариваясь, царская пара направилась к занимательному дереву, и, уже взбираясь на устланный ковром зелени холмик, Лафейсон обратился к спутнице:       — А вот что это за место, ты знаешь?       Сигюн качнула головой, и маг торжествующе хмыкнул.       — Дерево Лерад, — огласил он. Тем временем оказавшись перед дубом, он с какой-то отеческой любовью коснулся коры и мечтательно прикрыл веки, сладко улыбаясь воспоминаниям донельзя довольной и наглой ухмылкой. — Здесь я прятался после того, как отстриг волосы Сиф... Славный был денек… — со вздохом заметил он.       Сигюн замерла рядом и, скрестив руки на груди, внимательно и даже несколько укоризненно посмотрела ему в лицо.       — Мне всегда было интересно…       — Что же? — поинтересовался Локи, лениво приподнимая веки и бросая на невесту небрежный фатоватый взор.       — Зачем ты это сделал?       Бог Озорства позабавлено дернул уголком губы и коротко беззвучно рассмеялся, щуря веселые глаза.       — О, видишь ли, — ответствовал он глубоким, ставшим вдруг ниже на добрые пол-октавы голосом. — Я к ней некогда был неравнодушен… — он испытующе глянул на Сигюн, и его изумруды вспыхнули опасным огоньком. Подступив к девушке, он псевдо угрожающе наклонился к ней, задорно оповещая: — Я могу быть жесток с теми, кто мне нравится, — Локи шутливо дернул девушку за золотистые прядки, и она заливисто рассмеялась. — Я ведь лукавый Бог!       И, будто подтверждая уже изрядно оправдавшее себя звания Бога Коварства, он игриво прикусил лилейную чувствительную кожу на шее невесты. Она ойкнула, но отнюдь не испуганно, и инстинктивно ухватилась за плечи царя, не то привлекая его к себе, не то наоборот — удерживая таким образом дистанцию. Локи без тени сомнения сделал ставку на первое и, приблизившись вплотную, прижал податливое тело к себе, увлеченно скользя поцелуями по девичьей шее витиеватой влажной дорожкой вверх, к области под подбородком, долгожданно находя растянутые в счастливой улыбке губы и пробуя эту жемчужную улыбку на вкус.       Хель знает почему, но осторожные, несмелые и неумелые ответные прикосновения Сигюн нехило заводили. И когда чуть прохладные подушечки ее пальцев коснулись его скул, Лафейсон издал протяжный страдальческий вздох досады.       — Как жаль, что еще три дня… — выдохнул он прямо в приоткрытые в тяжелом дыхании губы, и во второй раз за день дорогая суженная знатно поразила царя: подняв на нее взгляд, маг отчетливо различил зародившуюся в чужих очах смелую пламенную мысль, которую иллюзионист беспрепятственно прочел в янтаре глаз, в решительно поджатых губах, дерзостном румянце на щеках; услышал в взбудораженных вздохах и неспокойном сердцебиении. — Ты что это удумала, распутница? — провокационно поддел Бог Сигюн.       Она покраснела еще отчаяннее, но с твердой решимостью красноречиво припала к губам жениха в долгом, откровенном поцелуе. Локи неслышно усмехнулся ей в уста. Ему, право, очень по душе приходилась находчивость будущей царицы, но он не мог позволить себе лишний раз не уточнить. Оторвавшись от сладких пухлых губ, он спросил напрямик:       — Ты правда хочешь этого? — И, как сильно Сигюн не стеснялась, как старательно не прятала лихорадочно горящий взор, она согласно кивнула. — Здесь?       Локи увидел обращенный на него задумчивый взгляд. Он метнулся куда-то ему за плечо, плавно прошелся по сторонам, и на озадаченном лице обозначилась улыбка, стершая хранившиеся доселе остаточные крупицы сомнений.       Сумерки постепенно ложились над Асгардом, закрывая весь мир непроглядным полотном мрака; во дворце зажигали факела, последние золотые отблески солнца плясали в листьях дуба, ветер обходительно щекотал кожу...       — Идеально… — прошептала Сигюн.