Эпилог.
27 августа 2018 г., 11:08
У дверей послышались порхающие, немного сбивчивые и неуверенные шажки, и Локи запнулся на полуслове, ибо как никто другой прекрасно различал эти шаги и знал, что такая несоответсвующе робкая поступь принадлежит никому другому, как правительнице Мира Богов, Богине Верности и Постоянства, супруге Бога Обмана, верховной владычице Асгарда, царице Сигюн. Когда ее бойкий силуэт, прошмыгнувший в тронный зал, где велось военное собрание, обрисовался около колонн, трикстер недовольно и недоуменно единовременно свел брови у переносицы, тем встречая приход жены. Царица заимела обыкновение, ни дать ни взять, интуитивно появляться вот так всякий раз, едва прочувствовав телепатически желание своего царя наложить опалу на очередного бедолагу. Ныне Лафейсон и не намеревался даже пока никого корать, а Сигюн была уже тут как тут и под нескрываемо радостные и обожающие взгляды полководцев с не по-царски скромной и милой улыбкой целенаправленно двигалась через весь зал к супругу.
— Я занят, Сигюн, — произнес маг не так жестко, как хотелось. — Что-то случилось?
Он хмуро покосился на асов, которые с счастливыми улыбками раскланялись царице при ее появлении. В Асгарде Сигюн любили. Еще как любили.
Слухи о том, что новая царица ни что иное, как прихоть царя и его слепой случайный выбор, бытовавшие при дворе первое время, всего по прошествии месяца со дня свадьбы постепенно затмились другими. Ходили легенды, что царица Сигюн очень походит на свою предшественницу, Фриггу. Та в свое время славилась альтруистическим заступничеством: только она, как многие ведали, способна была унять гнев Всеотца. Ту же способность переняла и ее последовательница: множество историй о том, как Сигюн вступалась за того или иного несчастного, в очередной раз если не полностью избавляя его от ужасной участи, то хотя бы частично смягчая его судьбу, просачивалось прямо из стен асгардского дворца в народ. И всякий такой раз, когда царица смягчала царский гнев, Локи, оставаясь с Сигюн наедине, усаживал ее себе на колени и страстно шептал ей: «манипулируешь мной, сестра милосердия?». И всякий раз это давало начало их бурной дискуссии. Богиня, слепо верующая в достопочтенность и непогрешимость всех и каждого, фанатически проповедала свою веру мужу. Сначала тот еще спорил с ней. Но вскоре, поняв, что недуг жены неизлечим, бросил попытки разубедить ее и тайно, не сообщив супруге, приставил к ней охрану, боясь, как бы кто не воспользовался ее доверчивостью и добротой и, не дай то Один, не покусился на ее хрупкую и драгоценную жизнь. Со временем подобный страх сошел на нет: Локи, до которого, разумеется, доходили все слухи и сплетни, и которому очень пришлось по душе сравнение его жены с мамой, так как лишь двух этих женщин трикстер горячо любил больше всего на свете и лишь они ответно всегда поддерживали, любили и заботились о нем, согревая йотунский холод его сердца, убедился, что на Сигюн никто и в жизни руку не поднимет. В народе ее любили, уважали и ценили. Ее называли спасительницей, чудотворницей — даже святой. Со всего мира ей приходили письма с просьбами и ходатайствами, и богиня с особым вниманием относилась к каждой мольбе, бросаясь упрашивать мужа сказать «да» тому или иному обратившемуся асу. Поскольку большинство прошений были безобидны, трикстер поддавался. Вернее, он хотел так думать, но все же жена имела над ним исключительную, особую власть, которой сложно было противиться, вернее, которой не было желания противиться. Да и больно изобретательны были методы супруги, чтобы разжалобить его, и ничего, кроме обоюдного удовольствия обоим, они в итоге не приносили.
Так, однажды прошел иной слух, потрясший асов — слух о том, что Локи любит свою Сигюн.
И это было правдиво. Сигюн была не только той единственной, которую он благоговейно любил, но и единственным на свете существом, которому он не способен был причинить зла. Ее любовь была ее защитой, ее слабость — ее оружием: даже при всем желании Лофт никогда ни за что не навредил бы ей. На ней лежало табу, она была неприкосновенна, можно сказать, неуязвима. Бывало в порыве гнева трикстер мог поцеловать ее слишком грубо, обнять — слишком крепко, почти болезненно, посмотреть — слишком злостно. Но на большее Бог попросту не был способен. Сигюн — святое.
— Мне нужно поговорить с вами, мой царь. Это важно.
Словесно фраза прозвучала под стать царице требовательно, но интонационно — абсолютно антонимично.
И все же Локи знал, что понапрасну богиня не стала бы его беспокоить. Кивнув своим военачальникам он безмолвно отозвал их, и, вняв непрозвучавшему приказу удалиться, те, поклонившись, с неподобающей облегченной прытью проследовали к выходу.
С минуту царь молчал. Склонив голову набок, он пытливо разглядывал жену, у которой заговорчески подрагивали уголки губ, норовя растянуться в улыбке. Ленивым неторопливым жестом Лафейсон приглашающе отставил руку для объятья, и Сигюн, предсказуемо сверкнув осчастливленной улыбкой, торопливо засеменила к нему, чтобы уже привычно, обрядово уютно расположиться у него на коленях.
За прошедшие полгода в манерах супруги и обращении с ним Локи явственно уличил, выделил и определил две кошачьи грани: игривость и нежность. Почувствовав, каково влияние ее на мага, Сигюн, в какой-то мере опьяненная своей властью, могла тот или иной раз юрко вырваться из его объятий, подзадоривая и распаляя его сокрушительную страсть; временами она игралась с ним, увиливая от его поцелуев и иногда даже убегая от него. И в такие моменты Локи бросался за ней, подыгрывая ее настрою, он мог подолгу преследовать беглянку, используя иллюзии и магию, но в тех случаях, когда был нетерпелив, Бог Коварства не мелочился и не медлил: он в один прыжок догонял девушку, ловил ее в кольцо рук и лишь наполовину шутливо кусал в шею, и наказывая, и поощряя ее провокации. Но нежное начало в Сигюн брало доминирующий верх, затмевая рецессивную игривость. Как кошка, она часто ласкалась и льстилась, забираясь к Локи на колени, утыкаясь носом ему в шею и самозабвенно вдыхая аромат его кожи, перебирала его смоляные волосы, целовала, жалась и тянулась к нему, как к невосполнимому, ежедневному, жизненно необходимому лекарству. Она ловила почти каждый возможный — иногда даже и невозможный — миг, чтобы обнять его. Локи, в свою очередь, отвечал ей с не меньшим пылом.
— Что на этот раз, святоша?
Почти того не замечая, царь присоединялся иногда к народным наименованиям, которыми величали его жену, и подхватил общую тенденцию и вправду считать Сигюн святой чудотворницей.
Девушка подняла на него лучистый взгляд.
— Кажется… я жду ребенка, — прошептала она, а ее бровки характерно скакнули домиком, придав светлому лицо умиленный и растроганный вид.
Локи напряженно подался вперед, обхватывая стан жены и привлекая ее вплотную к себе. Его наторелый, натасканный на обличение лжи взор цепко прошелся по каждой любимой черточке, устремившись в честные глубинные глаза. Хрипло, внедряя в выдающую волнительную интонацию маскирующие и перекрывающие ее насмешливые тона, он уточнил внешне спокойным и смягченно-ехидным и внутренне дребезжащим горячечным нетерпением голосом:
— Кажется или точно.?
Сигюн просияла и, прижавшись лбом к его лбу, потянулась руками к смоляными шелковым волосам, чтобы ласково ухватить проворными пальчиками упругую длинную шевелюру.
— Точно. Я только что пришла от Эйр.
На ее лбу образовалась легкая морщинка смятения и непонимая, когда муж вдруг чуть отстранил ее от себя, и тут же понимающе умиротворенно разгладилась, когда рука иллюзиониста бережно легла на еще плоский живот, а от места соприкосновения пошли изумрудным свечением магические искры. Бог восторженно прикрыл глаза, шепча:
— Я чувствую…
А открыв их, выдал себя с головой выражением голого, неприкрытого блаженства виридиановых глаз.
— Я люблю тебя, ты же знаешь? — повторил Локи давнишние слова признания, привлекая жену обратно к себе и упоенно прижимаясь к приоткрытым в улыбке губам.
— О да…
