могильное золото

Ее имя в два простых слога, в два глубоких, до лёгких, вдоха — по одному на каждого из братьев. И на крыше дома Лита сидит между ними, встречая самый честный в своей жизни рассвет — правда и её совесть были обнажены до дна, так грубо, больно и прилюдно. Все для того, чтобы после занять своё место ровно посередине между Тесеем и Ньютом. Два высоких, острых плеча вплотную к её, и две мужские ладони, браслетами объявшие её худые запястья, чтобы не отпустить и целиком вобрать тихое биение голубых жилок у основания пальцев. Живая, из плоти и крови, не отягощенная давними призраками. Небо над Парижем алое: ничего от устрашающего багрянца крови — сплошь чистое осеннее пламя. Оно накатывает на Литу без той стихийной угрозы, что была в синем огне, и Лита прикрывает глаза, представляя летние вечера в Дорсете под песни цикад. И — тёмные и рыжие кудри, задержанные меж смуглых пальцев, и две разные руки, браслетами объявшие её запястья. Иначе нельзя и вопреки им всем троим. Это странная, по-своему честная дихотомия братьев — делить все на двоих: кровь, войну и любовь. Но в имени Литы два слога: нежный и трепетный первый и порывистый, но твёрдый — второй. Никто не говорит о её вине и об их прощении. Вместо того Тесей укутывает Литу, как ребёнка, в твид своего пальто, а Ньют выдыхает вместе с облачком пара: — Нам пора возвращаться домой. Лита знает, что ни один из них не силён в красивых словах. Её отец говорил красиво — за это его любили женщины и прощали его проступки. Братья смотрят на Литу так же, как смотрели прежде и всегда: тепло и без боли. И её постыдное счастье от их гармоничной градации тихо рвётся наружу: от карих, почти чёрных, её глаз до пышущих весной зелёных — Ньюта, и небесно-голубых — Тесея. Чувство, что она уже дома, напирает на неё волной, под которой Лита оборачивается в последний раз, высматривая из-за прикрытого пальто плеча очертания светлых домов и возвышающейся над ними Эйфелевой башни, не прикрытых траурно-черными знамёнами её семьи. Втроем, они растворяются в утреннем тумане, бережно вздымающемся под самым честным рассветом.