Они хотели жить вечно

Вода в озере отчего-то сегодня была совсем ледяной, несмотря на совсем не весеннее жаркое солнце, от которого вот уж больше недели невозможно дышать. Как в самый знойный июньский полдень там, в Сассексе, неподалеку от моря. В месте, что знали лишь двое, да единорог, все время скрывавшийся где-то неподалеку в кустах. Единорог ли? Или, возможно, чья-то анимагическая форма? Теперь все равно. Сириус срывает с шеи треклятый красный с золотом галстук и рубашку через голову тянет, за ней следом на траву летят туфли, брюки, трусы. Всматривается, как завороженный, в черные воды. Отчего-то мурашки бегут по спине и рукам. И тихий шепот шелестит где-то в затылке: "Не надо бояться". — Я! Не! Боюсь! — выкрикивает задорно и зло в кусты, сгрудившиеся за спиною, и тут же, не думая больше, ныряет прямо с берега в стылую бездну. Кажется, видит глаз Гигантского кальмара, что спешно уходит на глубину. Или это просто одна из любопытных русалок. Холод бьет одновременно изнутри и снаружи, вонзается в тело миллиардом крошечных игл. В каждую клеточку, каждый атом, на которые он распадается день ото дня. Возможно, это и будет самый лучший конец для Бродяги? Здесь, где нет ветра и солнца, нет запахов и вокруг только холод и тьма, где не слышно ни звука, не осталось совсем ничего. Ни Джеймса, ни вкуса яблок и свежего сыра, ни призрачных капель терпкого вина на губах. Нет Лили Эванс и ее золотистого смеха. Лили, что теперь всегда где-то неподалеку с Сохатым. Ночью и днем. Здесь остались только холод и тина, лишь бездна, перед которой не надо стараться держать невозмутимым лицо. Он так устал. Он так до невозможности заебался. Выдыхает все до последней молекулы, выталкивает из груди, как инородное тело, и воздух пузырьками устремляется прочь — к поверхности черной, как колдовское зеркало, к озерной глади, по которой там, наверху, все еще ширясь, разбегаются в сторону кривые круги. Как десятки изломанных судеб. "Я больше не хочу пытаться, Сохатый. Я больше совсем ничего не хочу". Его выдергивают наружу рывком. Крепкие руки обхватывают подмышками и толкают. Резко и, кажется, зло. На целых восемь секунд у него внутри замирает от предчувствия и тепла, что проникает сквозь толщу воды и под кожу — достает сразу до самого сердца. Но нет... Первый глоток воздуха, который жжет легкие ядом. Минуту он смотрит на худого мальчишку, что, видимо, ломанулся с берега прямо за ним, даже не удосужился /не успел?/ свою мантию скинуть. Вода потоками бежит с длинных темных волос, а черные глаза сверкают раздраженно и зло. Черные, как потухшие угли в камине. Сириус разбирает там нотки сочувствия и понимания. Да к Мордреду всю эту нездоровую хрень. — Ню... Снейп? Вот так сюрприз. И почему, позволь, спросить, ты решил прервать мой заплыв? В горло будто толченого стекла натолкали, и глазницы ломит и жжет. Непривычно. Сириус кашляет и ложится прямо на траву, не стесняясь своей наготы. — Будь другом, брось мне палочку и сигареты. Там, возле тебя, где-то в вещах. И постарайся уже объясниться. Сириус Блэк — все тот же нахал, балагур с повадками чистокровного принца. Не замечает даже, что голос крошится и немного дрожит, и самого прямо-таки колотит. От холода, разумеется. Никак не от страха. — Держи, — мальчишка глядит с изумлением, но, чуть поразмыслив, равнодушно дергает плечом, запуская в него требуемыми вещами. Чуть сковано, но усаживается рядом, как будто так и должно. Как будто не Сириус травил его столько лет, чтобы доставить удовольствие Джеймсу. Как будто они просто друзья и пришли сюда, сбежав с Истории магии или, может быть, с Прорицаний. — Спасибо, — пальцы дрожат до сих пор, да и голос хрипит, как будто он говорить разучился. Прикуривает и втягивает в легкие дым. Так умирающий от жажды жадно и торопливо глотает долгожданную пресную воду. — Ты спросил, почему я прервал твое... кхм... купание... — он ежится, растирая ладони, обхватывает себя руками за плечи. Должно быть, не помогает, и в мокрой одежде все же прохладно. Не то, чтобы Сириусу было уж очень комфортно голой задницей на холодной земле. Взмахнув палочкой, бормочет что-то под нос, кажется, накладывая на двоих согревающий чары. Вот чудик... — Если позволишь, я объясню. Не хотелось бы, чтобы ты попробовал снова. Понимаешь... Никто прежде и не слыхивал от Нюниуса за раз столько слов. Помимо занятий, конечно. Сириус — не исключение. Если честно, он и не воспринимал его раньше за кого-то живого. Такого, как все остальные. Такого, кто может чувствовать и умеет любить. У кого глаза загораются жизнью при одном только имени Эванс. Кто, оказывается, как и он сам — глубоко и надолго. Навсегда, может быть. До конца этой жизни. А, может, даже и дольше. — Понимаешь, Лили... она не со зла. Она про тебя и Джеймса не знала. Она ведь, как чистый цветок. Непорочней любого создания в этом мире. Если бы ты сегодня... если бы я тебя не достал, Поттер сожрал бы себя чувством вины с потрохами. И, может быть, даже бы с Лили порвал... и на одно разбитое сердце в мире стало бы больше. Ведь и так непозволительно много, пойми... Сириусу улыбка жмет, как те ржавые доспехи из заброшенного крыла, куда они однажды пробрались, дурачась, и он напялил их на себя. Хотел повыпендриваться перед Джимми, конечно. А потом, чтобы их все-таки снять... — Твоя Лили была бы свободна... — И несчастна. Как и Поттер, лишись навсегда он тебя. Это сложно, Блэк. Сложнее, чем Арифмантика или Зелья. Я люблю ее и хочу, чтобы в ее глазах не погас этот свет. Никогда, понимаешь? Она заслужила... — Иногда мне кажется, что я ненавижу ее... Северус вздрогнет и почти от него отшатнется. Тряхнет головой так, что уже подсохшие волосы рассыплются по плечам. Внезапно улыбнется почти искренне и потянется за сигаретой. — Можно? — Без проблем, угощайся. У меня этой дряни полно, как бы Джеймс ни ворчал и не пытался уничтожить все подчистую запасы. — Ты не ненавидишь. Лили, — пояснит на вскинувшийся непонятливый взгляд. — Ты знаешь, что она — просто девчонка и не пыталась украсть. Каждый первый шаг делал Поттер. Ты знаешь. Последнее — полувопрос. Должно быть, Нюниус... то есть, Снейп, за подружку тревожится все же. Чудной. Сириус вот так не умеет. Перечеркнуть, задавить, затоптать все, что ломит и ноет внутри, перестать думать про то, что уже никогда.... что больше ни разу... — Да ничего я не сделаю ей, успокойся. Я не такой. — Ага. Гриффиндор — как диагноз. Но и себе ничего делать не смей. Ради Джеймса. Откуда в этом тщедушном змееныше столько мудрости и такое огромное сердце? Сириус застегивает невесть как оказавшуюся на плечах рубашку, надевает штаны и протягивает недавнему недругу руку. — Оказывается, ты совсем ничего. Мне на самом деле жаль, что раньше я... мы все... — Травили меня? — усмехается понимающе и снова печально, но из глаз уже пропал тот живой огонек, и он снова будто смотрит в черные камни. Твердые — ничем не пробить. — Это было подло и низко. Гриффиндорцы так себя вести не должны. — Не факультет определяет человека, запомни. И на Слизерине есть те, кто тебя еще удивит. "Уже удивил, даже ошарашил, наверное" Северус поднимается, отряхивая мантию и штаны, собирает в сумку рассыпанные по берегу свитки, перья и книги. Так, будто в озеро сигал на бегу, а сумку швырнул в сторону, даже не глядя. — Я пойду, мне пора. Еще писать девять футов эссе к занятию по ЗОТИ. Ты... — помолчит подбирая слова и нервно дергая ремешок на кармашке у сумки, — надеюсь, Блэк, ты будешь в порядке. Пока. Блэк помолчит, разглядывая крошечную гусеницу, вскарабкавшуюся на мизинец. Но все же бросит вдогонку: — Спасибо, Сев. За то, что вытащил и вообще. Северус хмурится от этого обращения и непривычно доброжелательного тона. Может быть, уже ожидает подвоха. Кусает нижнюю губу, но не уходит. Не уходит. Стоит и молчит, таращится на него исподлобья. — Знаешь, — Сириус продолжает, не понимая, зачем и чего он вообще всем этим добьется. — Я не предлагаю дружить. Так вот сразу. Таких засранцев, как я, не прощают. Меня вообще очень сложно терпеть. Но здесь, ты видишь, укромное место, о котором не знает никто... — глотает неуместное: "Даже Джим", — здесь хорошо сидеть и молчать, просто думать. Или считать облака. Может быть, вдвоем будет не так уж тоскливо. Подумай. Не будет тоскливо. Вдвоем. Вдвоем — не-думать о них. — Посмотрим, — Снейп отмирает /а Сириус уже решил было, что кто-то незаметно подкрался и наложил на того Ступефай/, кивает ему торопливо и уходит — почти бежит по направлению к замку. Должно быть, и правда спешит. Бродяга опять ложится на траву, наматывая на запястье свой галстук. Надо тоже отправляться назад, ребята наверняка обыскались. Еще с полчаса здесь проваляется, и Ремус пойдет прямиком к Дамблдору. Джеймс и слова не скажет, но будет с такой укоризной смотреть, кусая и без того изгрызенные в лохмотья пересохшие губы... Да и Хвост, наверное, ищет пятый угол в их спальне. Глупый, маленький Хвост... Сейчас ему очень жаль, что не получится позвать пятого в эту банду. Сейчас ему жаль, что зародившуюся дружбу придется держать в строжайшем секрете. По крайней мере пока.