Vermis Ludmurus, virgin de Chelyabinsk nigrum

      Чем ближе я подбирался к хребту Уральских гор, тем более меня охватывало необъяснимое чувство тревоги, такое сильное, какого я не ощущал никогда и нигде. Эти древние возвышенности Гипербореи, рождение которых видело поздний девон и уверенно врезалось в триас, хранят в себе немало ужасающих секретов — ведь только воображая себе, что сотни миллионов лет они являются логовом для самых омерзительных тварей, каких в холодных от липкого пота кошмарах может видеть последний безумец, неистовых и запретных, чужедальних и чужеродных, плодящихся и прогрызающих дыры в самой земной коре и сознании тех несчастных, кому по неумолимой случайности доведется представить себе эту сеть туннелей и катакомб, можно сойти с ума. И действительно, исполинские камни были насквозь пронизаны дырами — рукотворными и не слишком, уходящими куда-то под землю и составляющими, по моему разумению, некую развернутую сеть подземных путей сообщения, выполняя также дренажную функцию и не позволяя воде задерживаться на каменистых плато. Стук колес поезда иногда резонировал со звуками совершенно иной природы, стоило хрупкому жестяному составу въехать в одну из множества таких массивных червоточин. Сама земля здесь отливала красным, создавая иногда причудливые неземные пейзажи, нагоняя тоску и, будто бы, чувство глубокой ностальгии, какую может ощутить лишь блуждающий странник, истосковавшись по горячему ужину и мягкой постели. Легкий моросящий дождь навлек на меня печаль, а болезненное оранжевое солнце мешало мне провалиться в сон, заставляя снова и снова представлять себе, в какую историю, все же, мне пришлось ввязаться.       Последние мысленные приготовление были завершены, и, на мое счастье, из Проклятой Книги я уяснил, как мне следует действовать на тот случай, если я, все же, столкнусь лицом к лицу с древним злом. Это давало мне определенную часть той необходимой решимости, какая потворствует всякому безумцу в любой самоубийственной миссии и позволяет сохранять завидную непоколебимость, здравый рассудок и железную волю в самых опасных и нездоровых ситуациях. Состав минул зловещие хребты и на полных парах несся к далекому городу, словно вдохнув чистым воздухом первобытных равнин после смрада затхлых могил и кислотных болот. Как только поезд пересек городскую черту, я приметил, что город, по-видимому, пришел в некоторое запустение и, пусть еще сохранял остатки былой бурной жизни, все же стремительно падал под натиском вырождения, о чем свидетельствовали многочисленные разбитые стекла спальных районов пригорода, изъеденные дороги и ржавеющие рекламные вывески, пустые шприцы с сомнительным содержимым, стеклянные бутылки и мятые железные банки, поглощаемые пожелтевшей травой. Особо примечательными мне показались здешние аборигены, и я попытаюсь в необходимых подробностях описать, что именно в их грубых чертах вызывало во мне некоторые опасения.       Обладая, пожалуй, самой заурядной внешностью, мужчины и женщины этих мест по-видимому приобретали с годами нездоровый зеленовато-серый цвет кожи, их лица покрывались легкой сеткой морщин, глаза казались водянистыми и были крупнее, чем положено. Кроме того, их конечности отекали и что-то болезненное читалось в их изможденных, крупных лицах, с уродливыми носами и пухлым приоткрытым ртом. Фигура некоторых принимала и вовсе причудливую форму, напоминающую колокол. Было нечто отталкивающее и в их манере одеваться — однотипные, серые, безвкусные пуховики, всевозможные свитера с узким горлом, тряпичные платья, широкие штаны и простые кожаные ботинки. Теплая дождливая осень плавно переходила в зиму, сохраняя, при том, листву некоторой части здешней редкой и откровенно уродливой растительности. Все это я сумел разглядеть, едва вагон встал на станции полупустого вокзала, и на подходе к нему.       Распорядившись вещами и уведомив службу грузовых перевозок, я ступил на скользкий перрон, одолеваемый неприятным запахом перегнившей листвы и тухлой рыбы. Я хотел скорее арендовать автомобиль, погрузить туда те немногие предметы своего багажа, что были у меня на руках, а при себе я имел лишь все самое необходимое — старый кортик, аптечку, походный фонарь, документы, наличные деньги и, разумеется, рукописные копии Некрономикона с подробнейшим описанием необходимых ритуалов, а после обосноваться подальше от мерзкого запаха в спокойном и тихом месте, избегая оживленных улиц и не привлекая к себе лишнего внимания. Не знаю, чем конкретно тогда были вызваны мои опасения, но этот город показался мне неприветливым и даже зловещим.