"Изумруд"
3 августа 2022 г., 03:24
Уловив призрачные черты невидимого глазу злого предзнаменования, я начал спешно подыскивать себе транспорт — мне никак не хотелось остаться на улицах этого мрачного города в ночное время суток, ведь даже днем находиться здесь было решительно неприятно, если даже не мерзко. Скользкий асфальт перрона с многочисленными неровностями и лужицами сменился кафельным полом крупного здания Челябинского вокзала, чуть более оживленного повседневной деятельностью однотипных неразговорчивых людей, несколько напоминающих рыб, переминающихся на одном месте, устремивших свои холодные липкие взгляды на огоньки цифрового табло с перечислением ближайших маршрутов. Организовав себе личный транспорт и оформив все сопутствующие бумаги, я начал искать что-нибудь из окрестных предложений среди гостиниц, наиболее подходящих мне в моих изысканиях. Большая часть этих организаций, к моему глубокому удивлению, была забита приезжими или попросту не отвечала на звонки, но нашлась и одна такая, которая вполне удовлетворила тот минимум моих представлений о комфорте, на который резонно было бы рассчитывать в моей ситуации. Выбор пал на небольшой санаторий в пределах городской черты к западу от центра, профилакторий «Изумруд», согласно местным кривотолкам, построенный на месте публичного дома, управляемого одним безумным скотоложцем, Игорем Черкашиным, известным среди аборигенов под прозвищем «Утопленник».
Как же я сейчас жалею о том злополучном решении с головой окунуться в бесконечную бездну страданий и нечеловеческого ужаса… Если бы я только знал.
Старенький автомобиль и водитель, наделенный всеми характерными для аборигенов внешними чертами, встретили меня аккурат на небольшой парковке близ городского вокзала. Ямы и рытвины, пожалуй, никогда не были для меня большим препятствием, поскольку всю сознательную жизнь я был любителем изысканий и путешествий, проселочных дорог и небольших городков, но местные ямы могли впечатлить и бывалого натуралиста. А вот водитель, напротив, показался мне дружелюбным и был единственным, кто ответил кивком на мое приветствие, даже поделился со мной одной желтой газетенкой… «Бедные Люди» — кричал заголовок первой полосы. Речь в статье, по всей видимости, шла об одной из женщин, работавших до падения метеорита и последовавшего за этим кризиса на местном предприятии, не получившей необходимых компенсаций и причитавшихся ей субсидий, но доверия у меня это низкосортное чтиво совсем не вызвало, а потому я отложил газету и принялся смотреть в окно.
Невзрачная городская панорама быстро сменилась пышной зеленью близ Шершневского водохранилища, куда, по слухам, упал самый крупный из осколков проклятого метеорита. Тревога окончательно стихла — так я, полный решимости и свежих мыслей, начал выстраивать для себя приблизительный маршрут, стараясь распланировать в деталях свои последующие изыскания, определив себе примерные сроки пребывания в Челябинске и даже вообразив тот, так желаемый мной, широкий общественный резонанс трудной, но необходимой, работы. Сама же вода в водохранилище показалась мне словно живой: маслянистой и вязкой, будто бы скорее извергающей из себя бурные солнечные лучи, чем отражающей их. Каждый раз, как я бросал на нее неуверенный взгляд, мне представлялись фантасмагорические картины далекого прошлого, расцвета природы, девственной чистоты и дикости: первобытные свиньи, купающиеся близ жухлого тростника, поедающие улиток, речного краба и экскременты, мерно выуживающие комья ила своим могучим рылом… Представлялись мне и поляны с ягодами, обабками: маслята, белые грибы, моховики и боровики. Так я с головой погрузился в приятную дрему, перестав слышать, и шум дороги, и двигатель, и воодушевленные россказни шофера.
Было в этой умиротворяющей пригородной панораме, вместе с тем, кое-что зловещее. Что-то было в этой воде, в этом песке, сыпавшемся под натиском прохладного осеннего ветра с обрывистой неровной кромки рукотворных карьеров, в этой плотоядной листве, напившейся соков земли и готовой в любой момент взорваться переливами зелени, особенно на фоне той, другой листвы, которая сорвалась с деревьев и позволила голым массивным стволам приготовиться к холодной зиме. В этом маленьком островке лета таилось что-то противоестественное, и мне хотелось как можно скорее отыскать ответ, прогоняя из утомленной головы забродившие, болезненные мысли. О чем-то это говорит, ведь так? Но я был околдован, заворожен, не был готов слушать.
Я и не заметил, как мы добрались до профилактория. Он, признаться, не представлял собой ничего необычного, оказавшись даже скучнее, чем на выцветшей вокзальной брошюре. Я убедился воочию: передо мной предстал типичный памятник советскому типовому авангарду, лишенный изысков и хотя бы какого-нибудь темперамента, изъеденный временем и встретивший свою бесславную старость на самом отшибе. В подобного рода местах некоторые находят особенное очарование, но даже самые впечатлительные из них не нашли бы в этом конкретном сооружении ничего, что могло бы произвести глубокое впечатление — выделялась здесь только болезненная серость, удобренная росчерком зеленых кислотных полос, причудливой пестротой искажавших восприятие и без того безобразного фасада. Окружающая природа же, напротив, была исключительной и самобытной: она будто указывала контрастом на все пробелы в архитектурной мысли конструкторов злосчастного здания.
Оставив мятую купюру неприлично малого номинала на чай водителю, я вытащил из багажного отделения дорожную сумку и двинулся к стойке управляющего, пройдя через самую заурядную дверь, чтобы, наконец, отдохнуть после долгой дороги и встретиться с мягкой постелью, пережидая остаточные ощущения поездной качки. С остальным багажом, к моему глубокому сожалению, произошел казус, однако усталость не позволила мне озадачиться этим сверх меры: оказалось, что его должны доставить только к вечеру, если не глубокой ночью, а занести его в небольшой номер, встретивший меня грязным полотенцем, скрипучей жесткой кроватью и уродливой квадратной картиной-иллюстрацией польского гриба на манер раннего Моне под маленьким желтушным торшером, поручили местной уборщице — не то Галине, не то Людмиле… Усталость сказывалась. Все эти тревожные переживания, кошмарные дорожные сны, иллюстрации в мерзком Некрономиконе и пляски древних Богов, падение метеорита и последующее запустение, стоящий предо мной водитель такси, уставившийся на меня своими рыбьими глазами… Дорога измотала меня, выбила почву из-под ног и всякое основание для трезвой мысли.
Я прилег, быстро погрузившись в беспокойный, но желанный, сон.
