Vermis Ludmurus, virgin de Chelyabinsk nigrum

      Беспокойный сон молниеносно был растерзан настойчивым стуком в дверь и грубым голосом, принадлежавшим, не то пожилой женщине, не то женщине уже давно почившей, но отчего-то вдруг восставшей и слишком обеспокоенной положением дел… «Виноградный Эрих, это Вы? АУ!», — истошно завопило создание, крепко поколотившее хлипкую дверь, отделяющую тишину и спасительную тень номера от пестрых ковров шумного коридора. «Я принесла Вам багаж. Вы брать его будете или че, ну, вот это?», — не унималась она. «Да, позвольте!», — резко ответил я, направлясь к двери. Нащупав в темноте ручку и провернув небольшую задвижку, я, тепло улыбаясь, встретился взглядом с раздутой, лишь отдаленно напоминающей женщину, старушкой… И со стойким отвратительным замогильным миазмом, окружившем ее плотной стеной. Улыбка стерлась, но я постарался сохранить привычный мне такт, чтобы не показаться невежественным и грубым. Женщина протянула мне деформированную руку, на которой определенно не хватало по меньшей мере половины пальца, и представилась: «Люда». Рука ее, кроме прочего, была неестественного желтого цвета, а кожа по структуре своей напоминала некий природный минерал или рукотворный абразив, что могло быть свидетельством пагубного влияния какого-нибудь местного заболевания, алкоголизма, времени, половых инфекций, грубого труда или, как оно иногда бывает, всего этого сразу. Волна внезапно нахлынувшей тошноты заставила меня отказаться от рукопожатия, а потому я просто кивнул головой и принялся спешно заносить багаж в номер. Обнаружилась пропажа как минимум одной дорожной сумки и двух походных портфелей, которые, по словам женщины, должны были довезти позднее. Я думал учинить по этому поводу скандал, но нечто в ней настолько меня испугало, что я решил обойтись одним только замечанием и попросил передать мои слова управляющему как можно скорее, поскольку багаж мой обладал для меня значительной ценностью и, даже более того, был исключительно необходим в моих изысканиях. У нас, тем не менее, произошла небольшая беседа. Беседа, надо сказать, выдалась «не из приятных», но я не тешил себя ожиданием королевского приема в захудалом профилактории. В какой-то момент беседа стала казаться мне попросту безумной, а женщина, при самом подробном рассмотрении, казалось раздутой, напоминала холщевой мешок, под завязку заполненный угрями и прочими морскими гадами. «Это, а вот Эрих, да? Действительно… Имя такое, вот, Вы красивый мужчина. Знаете, а у меня давно не было… Это, вот, ну, это самое. Я потеряла мужа. Хочу, знаете, чтобы был мужчина… Защитник. Солидный рефрижератор, вот… Вы обеспеченный? Не женаты, это, да?», — она причитала и причитала не умолкая, посвящая меня в удивительную хронологию своей решительно бездарно прожитой жизни. В какой-то момент диалог резко сменил вектор — Людмила начала рыдать, рассказывая мне о сыне. Из ее рассказов следовало, что сыном он ей приходится чисто номинально, что вытворяет с ней какие-то жуткие вещи, использует для публичного унижения, что позволяет ему сводить концы с концами. Мне, быть может, в глубине души и было жаль эту неприглядную женщину, но стоящий подле нее смрад располагал к стойкому рвотному рефлексу, а ее бегающие безумные стеклянные глаза, будто бы ввинченные аккурат в череп и закрепленные на шарнирах, вызвали у меня оторопь, поэтому я попытался прервать беседу как можно скорее вместо того, чтобы расспросить ее о метеорите и воде у карьеров, так заинтересовавшей меня. Я решил сообщить ей прямо о своем намерении отдохнуть, чтобы прервать истерику, но наткнулся на ровно противоположную реакцию. «Мандавошка, тварь поганая, падлюка, ненавижу!», — кротко выпалила бесноватая дочь от мезальянса колокола со звонарем, развернувшись и в спешке удалившись прочь. Меня бросило в холодный пот, ведь я никак не мог вообразить себе такую быструю смену настроения. «На что еще она способна?», — спросил я вслух, но вопрос не имел адресата, он будто бы растворился в тяжелом пространстве маленького номера. Тяжелом, как пульсация крови в висках, как звон массивного колокола, оседающий где-то в костях. Если бы я тогда только знал, какую ошибку я совершил, если бы мог вообразить себе все то зло, которое может покоиться в чертогах души человеческой… Было далеко за полночь: пейзаж за окном рассыпался в тумане, омываемый светом беспокойной луны. Тело ломило, а голову пронзала острая боль. В такие ночи я не мог спать, все вспоминая и вспоминая иномирные сны и далекие страны, убранство родного дома, пышный букет полевых трав, красную землю Урала и… Чудовищный шум прервал мои фантазии, привлекая все возможное внимание и заставив кровь в моих жилах застыть. Пространство стало плотным, меня словно окатила волна первобытного ужаса. Едва услышав за стенкой жуткий чавкающий звук и завывания, природу которых попросту невозможно объяснить, я осознал — пора бежать. И бежать как можно скорее, чтобы сохранить собственную жизнь. Отвратительный гул доносился и из коридора, поэтому единственным возможным путем отступления стало окно.       Собравшись, захватив с собой лишь самое необходимое, я уже начал спускаться, как вдруг мое проклятое любопытство одержало верх — я решил двинуться по выступу вдоль фасада и увидеть хотя бы на одно единственное мгновение то, что стало источником этого безумного звука и моего стойкого ужаса. Всего несколько шагов… И то, что я увидел, было куда омерзительнее и страшнее, чем я мог ожидать. Зловонная уборщица, обнажив свои тучные телеса, в неистовстве и ярости прыгала на пожилом мужчине, откусывая от него куски и ломая кости. Он хрипел, задыхался, изо всех сил пытался позвать на помощь и вырваться из железного захвата, но все было тщетно. А то, что произошло после, до сих пор стоит кровавым туманом в моей изувеченной голове. «Жучок! Ты, как мужчина, откровенно слабоват… Да. Прояви уже свое, вот это, внутреннее, сука, падлюка, а. Давай, у мужчины должен быть стержень. Как тебе мои мандавошки? Вот, на! Татататата!», — злобно повторяла Людмила, процеживая через вставные челюсти кровь несчастного, стряхивая на него со своего грязного, гниющего лобка омерзительных червей, которые тут же впивались ему в живот и грудь, прогрызая ходы внутрь. После того, как Людмила перекусила ему горло, мужчина затрясся в агонии и застыл. Едва удержавшись от крика, я не смог сохранить точку равновесия и начал падать, схватившись рукой за оконную раму.       Наши взгляды встретились, Людмила бросилась к окну и попыталась схватить меня за руку, но я оттолкнулся и повалился на землю, ударившись затылком о плотную, холодную землю, потеряв сознание под крики безумных, древних проклятий…