Наше лето

Это утро особо и нельзя назвать добрым. Сон вырубил сразу всех, четыре часа было недостаточно, чтобы зарядиться, восстановиться и вновь идти по делам. — Господи, если Маша не оценит наш торт, я его лично… — Съем, — Леша, еще не открыв глаза и уткнувшись в подушку, лениво нащупывает телефон, выключая будильник. Миранчуки встают ровно в семь, хотя сами не прочь поспать еще семь часов как минимум. Антон съезжает на пол, создавая довольно сильный грохот, но тот факт, что он теперь лежит на полу, никак не волнует, потому что в следующую секунду парень начинает вновь сопеть. — То-о-ш, через час тренировка. Надо собираться, — Леша все так же продолжает слюнявить подушку, но здравый смысл начинает бороться со сном, потому что этот смысл Федя, и если его рассердить, то всем будет очень плохо. В это же время Артем и Саши так же пытаются хотя бы просто встать с кровати, не говоря уже об утренних процедурах, которые хорошо бы, конечно, сделать. Саша с диким кряхтеньем, будто сейчас вот-вот развалится, заставляет себя приподняться на локтях. Кое-как разлепив глаза и словив яркий солнечный луч в глаз, с прищуром оглядывает комнату. Дзюба развалился на кровати на животе с полуоткрытым ртом, а Александр завернулся в одеяло. Картина маслом, как говорится. Головин с колоссальным усилием уже садится, спуская ноги, потирает еще лицо, прогоняя остатки сна, и встает. Качается, неуклюже бредет в ванную, где еще один яркий свет в виде лампочки заставляет снова сморщиться. Первым делом умывается, задерживая холодные ладони на лице. Это помогает освежиться, на толику прогнать после сонную усталость. Выдавливает пасту, начинает чистить зубы и слышит приближающееся шуршание в сторону ванной комнаты. Чуть поворачивает голову в сторону, в дверной проем, замечая Ерохина. Парень только-только встал, еще даже глаза не открыл и вслепую добрался до комнаты. — Доброе утро, — бросает Сашка как и всегда, но в ответ получает невнятное «угу». Ерохин пытается протиснуться между Сашей и стеной, чтобы подойти к раковине с другой стороны, но сил видимо не хватает, поэтому он так и остается стоять сзади. Головин хочет обернуться, но руки Александра в момент обхватывают худое тело Саши, смыкаясь на ребрах, а сам он кладет голову на спину, придвигаясь вплотную и сладко, сонно причмокивая. Саша перестает чистить зубы, опуская взгляд на смыкающиеся на груди руки и не может понять, что сейчас это не игра воображения или непроснувшегося мозга, а вполне себе реальность. Сердце неосознанно начинает биться быстрее, чувствительно ударяясь о ребра, и каждый удар Саша чувствует все отчетливее. Страшно сделать неправильное действие, но мыслить по-другому не получается, поэтому парень боязливо кладет свою руку поверх обнимающих ладоней и чувствует, как горит на кончиках пальцев. Ерохин, ощутив прикосновение к коже, трется щекой о спину, как кот, и Саша позволяет себе шумно и рвано выдохнуть. Внутренняя дрожь не хочет отпускать, но она такая приятная, что Головин улыбается, уже полностью накрывает своей ладонью чужую. Льющаяся вода еще больше успокаивает, дает растянуть этот момент как будто на пару минут, но в реальности все проходит слишком быстро. — Едрид-Мадрид, через сорок минут тренировка! — орущий Артем заставляет мигом вздрогнуть, и Сашка бьется затылком о голову Ерохина. Они тут же осознают, что их мир испарился и в него ворвался Дзюба в буквальном смысле этого слова. Мужчина влетает в ванную, переваливаясь через раковину за зубной щеткой, и интенсивно начинает вспенивать пасту. — Што встали, чифстите давайте! — с наполненным ртом подгоняет парней, которым так не хочется прощаться с идеальными секундами, что были до этого. Ерохин нагибается вперед, через Сашино плечо забирает свою щетку и наблюдает за реакцией. Еле ощутимо носом касается щеки, оставляет теплый след губ, и Сашке хочется замычать, попросить еще просто так прикоснуться, но нельзя. — Сань, че встал. Быстрее, — Артем активно жестикулирует руками, изображая круговорот и торопя, и Головин, чтобы больше не мучить себя нежностями от Александра, вылетает из ванной, быстро одевается и также быстро выходит из комнаты во избежание вопросов, которые объяснить он не может. Когда-нибудь этот разговор придет, и бегать друг от друга перестанет иметь смысл. Саша это понимал, но все равно боялся этого времени. Выползая из своих корпусов, вожатые тут же натягивали улыбки, чтобы скрыть недосып, который довольно жестко сказывался на состоянии и внешнем виде. Миранчуки встретили своих детей, но поздравления для Маши решили приберечь. Все пытались отыгрывать, что совершенно не знают, что сегодня за день, но друзья девушки все же не смогли отказать себе поздравить подругу, поэтому в холле заобнимали Сидоренко и наговорили еще кучу добрых слов. Братья как всегда всех проверили и повели уже в столовую на завтрак. По пути встретились с Артемом, который, кстати, из всех казался бодрее в разы. Мужчина поприветствовал Антона с Лешей, те даже воздержались от шутки, и дальше компания встретила уже отряд Саш. Головин шел чуть поодаль, а Ерохин пытался нагнать, даже казалось, хотел рукой зацепиться за ладонь парня, чтобы притормозить, но Саша похоже был занят собой и своими мыслями. Дети по очереди входят в столовую, занимают свои места, и когда все рассаживаются, а вожатые удостоверяются, что еды хватило всем, то по хлопку Антон начинает громко скандировать " с днем рождения». Отряд тут же подхватывает, а остальные дети пытаются уловить, у кого же сегодня будет праздник. Маша не встает даже, сидит на своем месте, скромно улыбаясь, и когда весь гогот стихает, лишь тихо говорит «спасибо», обращаясь ко всем одним лишь взглядом. — Сегодня перед дискотекой мы с отрядом поздравляем Машу, поэтому дымовухи нам нужны уже к восьми, — Антон указывает на Артема, на которого была возложена миссия приобрести эти дымовые шашки у своего друга. — А потом мы все идем в столовую на официальную часть с тортом, — предупреждает всех, и вожатые, издав синхронное «угу», отвечают согласием. Завтрак проходит без происшествий, если не считать Феди, который врывается в столовую как тогда ночью, заставляя обратить на себя внимание. — Всем доброе утро! — приветствует всех с заразительно-счастливой улыбкой, и дети хором отвечают. Смолов садится к вожатым, начиная есть, не учитывая факта, что завтрак в принципе подходит к концу и все практически доели свои порции. Вожатые не так дружно отвечают, и приветствие мешается в других голосах. — Д-а-а-а, парни, отличная ночка была? — Федя как будто специально язвит, улыбчиво смотрит на каждого и ловит такой саркастичный взгляд только от Миранчуков, у которых уже в привычке делать все одновременно. — Да, Феденька. Наверное, классно помогать своим вожатым мыть кухню, — Антон зачерпывает последнюю ложку каши, отправляя в рот и не сводя глаз с босса. Смол делает то же самое, и губы слабо растягиваются в ухмылку. — Конечно, Антошенька, я же вас всех люблю, — отодвигает тарелку на середину, притягивая чай и булочку, и все еще продолжает играть в гляделки с младшим Миранчуком. От такого заявления Сашка, отпив чай слегка неудачно, начинает закашливаться, и Ерохин спасает похлопываниями по спине. — Ого, — у Артема булка застревает на полпути в рот, и он даже на нее должного внимания не обращает, как на Смолова. По мужчине не поймешь, то ли он прикалывается, то ли говорит все серьезно (хотя такими вещами разбрасываться нельзя), но Леша все равно решает ответить, даже если все это впрямь окажется показушным порывом чувств Феди: — И мы тебя любим, Федь, — и звучит даже искренне, по-доброму, что Смол заметно оттаивает, не ожидая такой реакции, и смущенно опускает голову. — Ты же придешь Машу поздравить? Мы все старались для нее, а ты больше всех помог, — Федя, кажется, скоро не выдержит эту минуту слабости, не привык к таким отзывчивым словам или благодарности, поэтому моментально теряется. То, что говорит Леша, настоящее. Это чувствуется в его интонации и взгляде. Не пустые, не лживые слова, какие говорят лишь бы просто показаться вежливым, участливым к чему-то, стать на пару секунд благородным в глазах других, только истинный посыл все равно рассекретишь. — Приду. Конечно, приду, — получает от Леши улыбку, и где-то внутри дает маленькую трещину излишняя серьезность и суровость, которыми прикрывался мужчина всегда ото всех, чтобы не казаться сентиментальным и чувствительным. Хотя порой этого так хотелось. Первая утренняя тренировка проходит по расписанию. Вожатые более-менее приходят в себя, отпуская усталость, но по закону жанра она вновь одолеет через пару часов, поэтому пока остается наслаждаться фантомным чувством бодрости. Миранчуки остаются на тренировке, пиная мяч в стороне, Артем ведет свою тренировку, а Саши как всегда сами себе составляют компании. Как бы тесно они не начинали общаться, Головин с каждым разом ощущает дикое, едкое и выбешивающее стеснение. Он ничего не может сделать с собой, с внутренними установками, которые заставляют резко и больно тормозить, когда разбег уже набран хороший. Каждый раз, когда Ерохин так прикасается к нему, пусть случайно, пусть специально, испытывая, Саше хочется взорваться и ответить чем-то таким, чем-то тактильным и чувственным. Но Саше попросту страшно, поэтому он вновь убегает. Не в прямом смысле, конечно (хотя бывает так и случается), а от себя же в душе. Парни обмениваются простыми фразами, разговаривают на отдаленные, не касающиеся их самих темы, чтобы вновь не вызвать приступ стеснения у Саши и недосказанности у Ерохина, потому что второму тоже приходится трудно. Александру хочется более полно выразить то, что он чувствует, потому что за восемь дней, кажется, бесповоротно привязался к этому мальчишке, именно мальчишке, что поставили ему в пару, и боится, что своими словами лишь может его оттолкнуть. Но знали бы они оба, что дураки. Два слепых, не замечающих чувств друг друга дурака. Они делают еще один круг по своему уже знакомому маршруту, обходят стадион, где Миранчуки уже забирают своих детей, и прикидывают, что тренировки у всех тоже подходят к концу. Направляются к актовому залу за своим отрядом, только Ерохин предлагает свернуть к столовой, чтобы еще чуть-чуть продлить время. Саша не против, ему наоборот в радость провести еще время с Александром, поэтому, не препятствуя, соглашается. Только идут они не главной дорогой, а по тропинке за само здание в совершенно другую сторону, к другим корпусам. Головин не показывает своего непонимания, хотя ситуация начинает казаться странной. Ерохин чуть обгоняет парня и, резко развернувшись перед ним, обхватывает запястье, прижимая ладонь к груди. Сашке только не хватает сквозь землю провалиться, если говорить о поменявшемся эмоциональном состоянии и выражению лица. Его сердце начинает отбивать такие же частые удары, как и у Ерохина. Он это чувствует под кончиками прижатых к футболке пальцами, и дрожать начинает уже все тело. — Ты чувствуешь его, а как бьется твое? — Саша даже не успевает ничего ответить, разрешить прикоснуться, что ли, как Александр кладет свою ладонь в область Сашиного сердца и сам прижимается. Головин от именно такой близости, которой не было раньше между ними, опускает взгляд с дрожащими ресницами, но не голову. Это он так старается показать, что нисколько не боится того, что сейчас происходит, но, как видно, получается это плохо. Дышать начинает чаще и затруднено, когда Ерохин будто пытается прощупать удары его сердца, а затем и вовсе нагибается к щеке, щекочет теплым, мягким дыханием нежную кожу, к которой желание прикоснуться умножается еще на два. Не сдерживаясь, оставляет поцелуй, и Головин моментально под теплыми губами вздрагивает, вызывая смешок. Поворачивает чуть голову, намекая, что хочет почувствовать такое же прикосновение уже на губах, и Александр, принимая этот жест как разрешение, наклоняет голову к Саше, почти касаясь его. Головин вскакивает моментально, хватаясь за сердце, и с дикой отдышкой и ошарашенными глазами осматривает комнату. Как будто пьяные мушки скачут перед глазами и не дают настроить зрение. Руки слишком сильно дрожат, выдают волнение, которое парень все пытается подавить, нормализуя дыхание, но получается лишь судорожно хватать воздух. — Саш, Саш, ты чего? — тут же рядом оказывается Ерохин, и от осознания того, что он снова рядом, у Саши сердце опять дает по новой волнующий оборот. Александр держит парня за плечо, водит рукой перед глазами, чтобы хоть как-то отвлечь от сна, остатки которого не выходят из головы. — Это что было? — Головин наконец начинает понимать ситуацию, уже не так пугая состоянием своего напарника. Сознание, так сказать, проясняется. — Что? — Сон? — Ты хорошо вырубился. После утренней тренировки ты сразу дал храпака. — Я храпел? — Это я утрирую, — Ерохин довольно садится рядом на кровать, а потом через секунду вовсе ложится на одну половину. — Мы все устали после вчерашнего, поэтому нормально, что ты так быстро уснул. — А что было не сном? — Саша поворачивается, чтобы видеть Ерохина. Тот подкладывает одну руку под голову, удобнее устраиваясь, и хлопает по месту рядом с собой. Головину кажется, что Ерохин будто что-то знает. Знает, что снилось парню или еще хуже — Саша мог сказать что-то во сне неосознанно и тем самым спалить всю контору, как говорится. — А что было в твоем сне? — интересуется Александр и разворачивается полубоком, чтобы внимательно слушать вожатого. Остатки воображения при упоминании сна заново вырисовывают картину, только не так отчетливо, но все равно пробирающую. — Лучше тебе не знать, — Сашка улыбается в своей детской манере, пытаясь скрыть вновь накатывающее волнение, и это даже удается. Выкинуть такое из головы, конечно, будет трудно, но если сам поверишь в это, то все само начнет утихать. А хочется ли это забывать? Александр усмехается и отвечает: — Ты ничего не пропустил, — Ерохин всматривается в еще неугасающую улыбку Саши. Она у него и впрямь необыкновенная, врезающаяся в память как что-то теплое, ясное, бесхитростное. Как мягкий свет солнца, падающий на белоснежные простыни; как чай с мятой, от которого идет легкий пар; как чистый холст, на котором приятно оставить рисунок; как самые красивые закаты, которые хочется провожать на повторе. Даже если парень обижается, его улыбка всегда будет такой — самой светлой и настоящей, а клыки, что виднеются из-под губ, совершенно создают образ маленького волчонка. Александру даже хочется рыкнуть, чтобы окончательно провести параллель с придуманным образом, но решает, что Сашка и не поймет-то вовсе, засмеет еще, как всегда дураком назовет, но это у него получается так наивно и по-ребячески, что хочется снова и снова видеть его счастливое лицо. — Р-р-р, — Ерохин не может заставить себя сдержаться и оставить эту слишком умиляющую идею нереализованной, поэтому тут же ловит непонимающий взгляд напротив. — Ты похож на волчонка, — и усмехается совершенно спокойно, как будто все, что сейчас происходит, должно и быть. И то, что будет дальше, также является частью чего-то обыденного и нормального. Сашке так хочется по крайней мере. Хочется так каждый день, даже если сердце у него откажет от американских горок, на которые его подталкивает Ерохин каждый раз. Именно в следующий момент его ладонь непринужденно ложится под Сашино колено. Он пальцами перебирается по чувствительной коже, чувствует, как гусиная кожа ощущается под прикосновениями, и, надавив под колено, прижимает его к себе, двигая Головина ближе. Ногу кладет к себе на бедро, заставляя чуть перекинуться и опереться на себя, а сам Саша, боясь, что прямо сейчас коснется своими губами губ Александра, притормаживает у самого лица, кладет дрожащую ладонь на щеку и упирается носом в нос. Дыхание автоматически делится на двоих, Ерохин дышит и за себя, и за Сашу, потому что у того вовсе отказали все дыхательные пути. Рука из-под колена медленно перемещается выше, чуть задирает футболку, нечаянно щекоча своим прикосновением, и Головин от сносящего напрочь момента закрывает глаза, грудной клеткой упираясь в Ерохина. Рот сам приоткрывается, потому что дышать нужно снова научиться, черт возьми, иначе он расплавится в этих руках, в Александре окончательно, и старшему так хочется накрыть своими губами его, рыкнуть еще раз, чтобы попробовать мальчишескую улыбку на вкус, и он даже почти срывается, но оступается. Хочется момента более идеального. Идеальнее чем то, что сейчас происходит. Хочется еще больше трепетности, хочется, чтобы Сашка окончательно утонул, чтобы воздух заменить собой, чтоб совсем-совсем он был его. Ерохин не хочет прекращать, обижать парня не случившимся, поэтому он целует его подрагивающие, зажмуренные веки, пальцем гладит скулу, зацеловывает тонкую кожу и ловит скулежный выдох в свою щеку. Сашка вовсе сворачивается калачиком, и Александр прижимает к себе так сильно, насколько это возможно. Гладит затылок и губами все равно продолжает касаться скул, виска. Саша мирно засыпает в его руках, а Ерохин не может ослабить объятия, отпустить или уйти. Он засыпает с ним. *** Время до обеда протекает для всех по-разному, но в половину второго все всё равно встретятся в столовой. Артем расскажет, как его дети учатся бить пенальти, Миранчуки обсудят еще тысячу раз план поздравления Сидоренко, потому что хочется это сделать «максимально эпично», как выражаются братья, а Сашки просто промолчат, внимательно послушав каждого. Сейчас не хочется выползать из теплого и уютного одеяла нежности, которым накрыл Ерохин, да и ото сна еще трудно отойти, поэтому Головин мечтательно прожигает кафельную стенку. — Нет! Мы же решили, что дымовые будет запускать на финале! — между братьями начинает образовываться спор, и Леша уступать новым идеям брата не хочет. — Да, но круче же будет, когда на «Руки вверх» мы пробежимся по площадке с ними и окутаем все дымом, — Антон в воздухе рисует волны, пытаясь, видимо, изобразить тот самый дым, но Леша воспринимает предложение с абсолютно не принимающим это лицом. — Ага, и все задохнутся! Еще вчера ты говорил совершенно другое. — Мнения меняются, братик, — Антон жмет плечами, продолжая есть гречку, которую сегодня дали с котлетами, но вот Леша успокаиваться не собирается. На вилке остается еще крупа, и он, чуть оттянув вилку, выбрасывает гречку прямо на брата. Она путается в волосах, попадает в лоб и падает на пол. Леша зачерпывает еще и повторяет ту же процедуру еще раз, и под столом, и на столе начинает образовываться островок еды, которую не пощадил Миранчук. Антон сразу-то отреагировать и не успевает, но потом продолжает войну, которую сам начал брат. Остальные вожатые смотрят на это сначала с усмешками, пока волна боя гречкой не задевает их и все отряды в целом. Самые адекватные, а именно Артем и Саши, напрягаются, понимая, что к хорошему это не приведет. Дети активно перенимают все, что делают Антон с Лешей, и эта забава кажется им уж очень веселой. Дзюба пытается остановить поток перелетающей еды, пока в дело не ворвались сами котлеты и йогурты, не дай бог, но слушаются его немногие, а гречка все равно осыпает мужчину с ног до головы. Внезапно дверь открывается. Достаточно тихо, но еле уловимый скрип, кажется, можно было бы услышать, даже если бы тут из десяти колонок играл тяжелый рок, потому что не ощутить присутствие того, кто вошел, абсолютно невозможно. Федя молча оглядывает замерших детей, что хотели отправить новую порцию еды в друга, но так и не успели это сделать, и главных виновником сие торжества, которые сами уже выдают друг друга. Смолов поджимает губы и заметно меняется в лице, и сдержаться хочется, но вот не получается, поэтому он кричит, что есть силы. — МИРАНЧУКИ-И-И!!! — и если бы стены могли сложиться как карточный домик, то сейчас бы это непременно произошло. Федя оказывается рядом так быстро, что никто не успевает даже проследить за его перемещением. Руками вцепляется в футболки парней, натягивая на себя, и видно, что хочется выговориться, губы подминает и короткие обрывки слов вырываются. — Чтоб убрали тут все за двадцать минут и быстро ко мне в кабинет! — так же резко отпускает и уходит, так и не поев. Если он шел именно за этим или задница сама почуяла запах неладного в стороне столовой. — Ну, парни, прощаться будем, — Антон уже разворачивается к Артему, чтобы в последний раз обняться, но Леша хватает за плечо и останавливает. — Дебил. Иди за веником и шваброй, надо быстро все отдраить, — толкает в сторону кухни и уже по одному взгляду можно догадаться, что Леша сейчас без шуток. А какие могут шутки, когда ситуация горит так сильно, так опасно, а сам ты на грани сказать всем «пока». Хотя если смотреть с другой стороны, то где Федя найдет еще двух вожатых на оставшиеся двенадцать дней? Антон слушается, что в принципе удивляет всех, а Леша просит детей убраться под своими столами. Младший Миранчук почти сразу же прибегает с двумя вениками и одной тряпкой вместо швабры, но это уже никого не волнует. Отряды неоценимо помогают, упрощая работу, поэтому спустя чуть больше семи минут братья уже моют полы. Сначала Антон быстро проходится по первому ряду столов, Леша по второму, а потом вновь меняются, и младший домывает стол вожатых. — Все, пошли, — Леша толком не дает брату разогнуться и хотя бы вымыть руки и хватает под локоть, выводя из столовой и надеясь, что парни сообразят и уберут веники самостоятельно. — Так сложно было согласиться с моей идеей? — Ты сам начал кидаться в меня гречкой! — Потому что ты невыносим! Перепалка могла бы и дальше продолжиться и вылиться опять во что-то крупное, но надо было спешить к боссу, чтобы не получить дополнительный выговор. Антон вырывается из цепкой хватки брата и обгоняет, входя в кабинет первым. Казалось бы, им обоим нужно бояться и выглядеть провинившимися, но парни наоборот злятся друг на друга в такой степени, что скоро можно разглядеть пар, валящий из головы. От Феди, естественно, не утаишь любое настроение, поэтому он в удивительной манере вскидывает руки. — Лица попроще сделайте. Леша в ответ пытается сказать что-то наподобие «угу», только получается сделать скрежет зубами, что Смолова даже передергивает от неприятного звука. — Господи, что вы еще умудрились натворить, пока шли ко мне? — Адекватного брата мне натворите, пожалуйста, — Антон облокачивается на подлокотник справа, тот, что подальше от Леши, и специально еще телом в сторону уходит. Старший незаметно вздыхает и перебирает пальцами для успокоения. Смолов трет задумчиво переносицу, пытаясь также расслабиться и усмирить себя, чтобы не выплеснуть на вожатых все свои эмоции. — Ладно, выговор вам делать бесполезно, толку никакого… — только начинает Федя, как Антон вскакивает со стула, бросаясь к столу на колени. — Не выгоняй нас, Федька! Федечка! — вцепляется в его ладони и держит так крепко и цепко, что Смолову становится еще страшнее за то, что с ним может произойти от рук этих идиотов. Леша сам в шоке наблюдает за картиной и оттаскивает брата обратно на стул. — Вот и как мне с вами работать? — мужчина переваривает ситуацию, встряхнув головой, потому что количество шоу, что устраивают парни, превышают норму. — Я вас вызвал не для того, чтобы выгнать. Хотел еще несколько дней назад. Убедился уже, что креативность из вас прет, — Миранчуки пока не понимали, к чему идет речь, но слушали внимательно и серьезно. — У нас через четыре дня будет родительский день. Думаю, сами понимаете, что это? — все равно делает интонацию вопросительной, кто знает этих Миранчуков, но, к счастью, парни соображают быстро. — Нам нужно концерт подготовить. Хороший такой, мощный концерт, — стискивает пальцы в кулак, образно показывая, какое должно быть событие, а Антон с Лешей тут же включают дурачков. Как говорится, вовремя прикинуться надо, чтоб за умного зайти, но в данном случае это не работает. — Концерт? — Какой концерт? — А почему мы? Саши вон как хорошо вам захват флага организовали! — Антон аж специально разворачивается, на дверь показывая, как будто парни там стоят. — Они уже свое организовали, теперь я хочу посмотреть на вас. — Но… — Не федькайте только! Вам нужно придумать программу на минут сорок как минимум. Танцы-шманцы, песни — все к вашим услугам. О! И плакат заебень…сделайте обязательно! Детей попросите, как раз еще работа на сплочение, — Федя беспрерывно выгружал информацию, и с каждым словом глаза братьев округлялись больше, а рот приоткрывался. — Мы тебе че, шоумены? — на дерзость Антона Федя вопросительно перевел взгляд, чуть склонив голову в хищной манере, будто сейчас набросится, но парень тут же почуял запах жареного и притих. — Молчу, молчу. — Как же вы все не понимаете, как это круто организовывать такие события в лагере. Это же полное единение с детьми, друг с другом, с самим собой. Тем более это концерт, так и не обычный, а для родителей, — Смол встает из-за стола и проходится по кабинету, воображая все, что говорит, а у Миранчуков перед глазами только спешка, беготня и ор из-за своей же неорганизованности. — Вас окунет с головой, обещаю. Вы так проникнетесь, что захотите потом финальную вечерку организовать, — а в голове у парней одно «не дай бог». — Мы сделаем все, что в наших силах. — Не ставьте мне приговор, сделайте все так, чтобы каждому это событие запомнилось так же, как и все двадцать один день в лагере. Чтобы это была не просто подготовка, а отдельная история каждого отряда, которую они нам все расскажут. Усекли? — Федя был отличным мотиватором и наставником. То, как он мог воодушевить и вдохновить, кажется не мог никто другой. Мужчину приятно было слушать, и ты сам начинал верить в ту сказку, что он говорил, сам проникался событием, которое еще даже не наступило, и это делало Смолова не просто директором лагеря и строгим дядькой, а как идейного вдохновителя, музой и сердцем всей «Дубравушки». *** Писалось под: L'one — Благословляю на рейв За два часа до дискотеки начинается беготня, а все вожатые с подготовкой подняты на уши. И только Машу оберегают от этого, чтобы девушка ничего не узнала о готовящемся сюрпризе, хотя непрекращающиеся возражения Миранчуков не заметить сложно. Антон беспокоится о торте, чтобы никто его не забрал или съел раньше времени, поэтому с десяток раз он уже успел сбегать в столовую и проверить наличие десерта. Леша все пытался тащить его обратно, не смотря на упирающегося братца, но тот как с цепи срывался и вырывался из объятий старшего, который таким образом пытался усмирить. — Может, ты бегаешь и каждый раз поджираешь кусочки? — на одиннадцатый раз Леша сам забеспокоился о торте, но слишком уверенное лицо Антона убедило, что с подарком все хорошо. За полчаса до официального начала дискотеки Миранчуки попросили детей привести Машку на площадку, пока они заканчивают всю подготовку. Сидоренко специально завязали глаза чьей-то рубашкой и повели за руки. Девушка уже предчувствовала сюрприз, но и представить не могла, что ей приготовили и зачем такие меры с завязыванием глаз. Другие отряды были осведомлены о том, что готовили братья, поэтому спешно занимали места, усаживаясь на скамейки, расположенные полукругом подле самого танцпола. Когда кто-то заметил приближающуюся именинницу, то все стихли, чтобы не выдавать себя. Машу вывели почти в центр площадки и оставили стоять еще пока с закрытыми глазами. Сидоренко было страшно или она сильно волновалась, потому что в руках была заметна дрожь и нервная улыбка трогала губы. — Если вы не расскажете, что происходит, я умру от сердечного приступа, — девушка поджала руки, ощущая, как волнение вперемешку с мурашками начинало сильней атаковать тело, и, когда заиграли первые аккорды песни, парень из отряда, что стоял все время рядом, развязывает рубашку, снимая эту импровизированную повязку, и вместе с отрядом бежит к определенной точке.

«Мы не знаем команды «Отбой!».

Все-все вместе с Антоном и Лешей выбегают из разных углов сцены и танцевальной площадки, кто-то выпрыгивает сзади, почти налетая на Машку и обнимая ее, и бежит ко всем.

«Уже утро, но мы тут толпой».

Весь отряд собирается в центре, под музыку начиная создавать драйвовую атмосферу и заводить всех своей энергетикой. Те, кто сидел на скамейках, уже не могли просто так сидеть, поэтому, собравшись так же в одну кучу, устроили свой движ.

«Мы уходим в отрыв до завтра».

Миранчуки незаметно отбегают от своего отряда ближе к сцене, хватая приготовленный реквизит, и ставят несколько маленьких баночек с двух сторон площадки.

«Музыка — катализатор».

Отряд разбегается по уже отрепетированным точкам, выжидая паузу, и на определенных тактах в песне складывают руки для дэба.

«Благословляю на рейв!».

Миранчуки отрывают крышки с баночек, запуская цветной дым, окутывающий почти всю площадку, и оббегают по периметру, выставляя руки в стороны и представляя себя в роли самолетов. Тормозят рядом с парнями, начиная дэбить и выполнять связку движений. Красный, оранжевый и желтый дым валит по ногам, сливаясь с ярким прожектором света. Создает неописуемую атмосферу легкого кайфа, чего-то крышесносного, окутывает каждого, оставляя один лишь только силуэт, различаемый в буре красок, и Маша прикрывает рот ладошкой от того, что видит. У нее мурашки становятся сильнее, но уже не от волнения, а от дикого удовольствия и эмоций, и пока только скатывается первая слезинка счастья, скрываясь за ладонями. Дым немного рассеивается, дает развидеть уже не только силуэты, но и лица, и музыка сменяется на уже всем известную — гимн всех восемнадцатилетних.

«Забирай ее скорей, увози за сто морей и целуй ее везде, ведь ты взрослая уже!»

Парни специально выкрикивают текст на свой лад и бегут к Машке обнимать ее. Девушка чуть ли не валится с ног от такого напора, прикрывает заплаканное лицо руками и тонет в объятьях. — Еще рано реветь, пошли! — Леша тянет за руку, вытаскивая из толпы, и они бегут в столовую за еще одним подарком, о котором Сидоренко даже и не догадывается. Миранчук пропускает Машу вперед, специально держит за плечи, подталкивая вперед. Свет не включен, и только маленький огонечек горит в самом конце помещения. Сидоренко идет на дрожащих ногах, а рука уже вся мокрая от вытирания слез. Остальные быстро подтягиваются, забегая в столовую, и тут же смолкают, чтобы не нарушить идеальный момент. Федя заходит самым последним, хочет затеряться среди всех, но Антон вылавливает его, замечает в темноте и выводит вперед. В огромный торт воткнуто две свечи с цифрой «18», и Маша, будто не веря, что это ей, переводит полный непонимания взгляд на Лешу. Глаза от слез у нее становятся как у милого щенка, который увидел снег первый раз в жизни, и Миранчук обнимает девушку за плечо. — Загадывай, — и в ответ слышит тяжкое «ой» и «так-так». Маша поджимает руки к подбородку, вбирая воздух, и задувает свечи. Из темноты доносятся довольные аплодисменты, и Антон, освещая всех фонариком с телефона, начинает запевать еще одну мелодию, которую все подхватывают.

«Я поднимаю руки, хочу тебе сдаться, ведь ты же так красива в свои восемнадцать».

Песня, исполненная, а капелла, в тусклом свете фонарика звучит еще прекраснее и мелодичней. Машка все еще не может себя успокоить, поэтому стоит в объятьях братьев и продолжает пускать слезы. Сегодня ее день, каждый час, минута ее, когда она может все перевернуть, сорвать розы и словить тот самый, свой и неповторимый момент в жизни.