Через боль

      «Хосок с трудом разлепил глаза, которые настырно слепляла стекающая ручьем кровь. Первое о чем он вспомнил, это его Суен, он, скрипя зубами, повернул голову в сторону пассажирского сидения. Увиденное не сразу поддалось осознанию, а когда все же сдалось под натиском, Чона охватила паника. — Хосок! — крик ударил по ушам. Парень резко повернул голову и устремил взгляд на дорогу. На них несся грузовик неистово визжя тормозами, все, что успел предпринять Чон, это выкрутить руль и направиться прямиком в небольшое ограждение, которое отделяло дорогу от крутого склона. Их машину перевернуло несколько раз, после чего она без особого усилия протаранила, словно картонное, но все же железное заграждение, которое спасло от вылета прямиком в бездну, поэтому машина со стоном и визгом покатилась вниз, по почти перпендикулярному склону и с звонким треском насадилась мордой на толстую ветку молодого, окрепшего дерева.       Едкий запах в салоне разъедал слизистую, мужчина скуля от боли пытался пошевелиться и дотянутся до безмолвной жены. Он не сразу понял, что его ноги защемило железной хваткой металла, а когда осознал, то паника уже приступила разъедать мозг. Все попытки вырваться, оборачивались полным провалом. Суен еле слышно всхлипнула. Она не могла повернуть головы и успокоить, бьющегося в истерике мужа, от чего становилось еще страшнее. По щеке стекла маленькая блестящая росинка, взгляд опустился вниз, ее пронзала толстая ветвь. Хрупкие пальцы, в которых почти не оставалось сил, невесомо обхватили ствол, в попытке вытащить его, но эта затея была изначально обречена. Женщина поняла, что надежды у нее нет, она поняла, что возможно это последние минуты жизни, минуты за которые она должна сказать самое главное. — Хосок, милый, — почти беззвучно произнесла женщина, — прошу, успокойся, — воздуха не хватало и фразы выходили рваными и еле различимыми. Мужчина отчаянно выл и пытался высвободиться из плена покореженного металла, он не мог взять себя в руки. — Милый, я все равно не выберусь из машины, я… — глубокий вдох, Суен собрала все силы, чтобы сказать насколько это возможно громко, — я люблю тебя! По голове словно ударили тяжелым прикладом, его глаза бешено-суетливо бегали по мертвенно-бледному лицу жены, наконец зацепляясь на кроваво-красных губах, которые едва шевелились и содрогались в еле уловимой улыбке. — Милый, ты обязательно должен выбраться и продолжить жизнь, — голос превратился в смесь хрипа и кашля, — ты должен еще п-полюбить, я л-люблю т-тебя… Дыхание перехватил удушливый кашель, рот наполнился солоновато — железным привкусом. Суен потратила последние силы на то, чтобы улыбнуться, она понимала, что еще несколько секунд и все, перед ней воцарится вечная темнота, в которой она больше никогда не сможет увидеть светлое, с солнечной улыбкой лицо, услышать по-настоящему детский заразительный смех или глупые, но не менее забавные шутки. По щеке в последний раз скатилась блестящая росинка. Чон отчетливо услышал последний судорожный выдох, истерика буквально захлестнула волной. Слезы лились по изорванному кровоточащему лицу. Ему отчетливо хотелось уйти вслед за ней, той, кто подарила ему светлую и нежную любовь с запахом лавандового чая. Только ненавистная жизнь цеплялась за Хосока очень настырно, от чего душу рвало на части.       Шум, крики, визги спасательных машин и тросов, все приглушенно отзывалось в сознании мужчины. «Мужчина жив, скорее, машина скоро взлетит на воздух, нужно вытаскивать», на последнем слове, Чон крепко, насколько мог, схватил руку спасателя и прошептал: — Не надо, я хочу умереть…. На его слова лишь раздраженно и суетливо шикнули. Действительно, Хосок лишь мешал выполнять работу. «Женщина мертва, поэтому сосредоточьте силы, на пострадавшем..." "Мертва…" Отголосками проносилось в угасающем сознании… "Мертва» — Мужчина, — женщина брезгливо ткнула Хосока в плечо, — такому как вы, положено находиться в лечебнице, мало того, что вид ужасающий так еще и пугаете своими криками! — полная, средних лет женщина презрительно смерила взглядом ничего непонимающего Хосока. — Простите! — выдавил из себя мужчина и поспешно направился к выходу из вагона. Маска на лице сползла с носа и открыла, пугающие общество, шрамы. От чего-то, к горлу подкатил ком тошноты, который перекрывал дыхание. Каждый раз, когда Чон появлялся в многолюдном месте, каждый считал своим долгом, что-то сказать или максимально унизительно посмотреть.Отчего жизнь казалась совсем невыносимой и обременительной.       До работы оставалось пару минут ходьбы, и чем ближе она становилась тем короче и медленнее шаг был у Хо. Он понимал, что как только зайдет в здание, то вся суета и хоть какая-то радость моментально испарится с лиц работников и все потупят взгляды в пол, стараясь поскорей убраться в кабинеты или занять себя несуществующей работой. За год мужчина так и не привык к такому, поэтому приходить в офис было равносильно тому, что ступить ногой в гроб. Конечно, не все было настолько безысходно-мрачно, но Чон представлял все именно так, словно специально раздражая слегка затянувшиеся раны. На работе его все еще ждал Юнги, который был похож на его жизнь, такой же серый и холодный, но к Хосоку относился иначе, с каким-то, как бы это абсурдно ни звучало, леденящим теплом. После аварии Юнги был единственным, кто не отходил от его койки ни на минуту, он был тем, кто взял кредит и оплатил долгое лечение мужчины. Мин был единственным, тем самым 1%, кто никак не поменял своего отношения и был тем, кто перешагивая свое нутро, поддерживал разбитого, раздавленного в пыль Хосока.

***

— Хосок, — с порога врезается в уши. Юнги быстро сгребает его своими тонкими бледными руками, — тебя давно не было, поэтому ты наверное не знаешь, что стал заместителем директора и у тебя теперь есть собственный кабинет, — подобие улыбки растягивается на лице цвета предгрозового неба. — Мне сказали, что я потеряю работу, если не явлюсь, а оказывается, что меня даже повысили, — Чон молчит с пару секунд и снова начинает говорить, — Хен, ты же специально это сделал, чтобы я этого не видел, — мужчина скидывает худощавую руку с плеча и показывает взглядом на двух молодых сотрудниц, которые презрительно смотрели в его сторону и ехидно перешептывались. — С чего бы? Ты знаешь меня, я не тот, кто так поступает, просто ты работаешь уже три года, и за все это время помог поднять наш офис со дна, мог бы я поставить тебя на свой пост, ты бы стал директором, но мне и самому нужна работа, — из уст раздается смех, похожий на скрип несмазанной качели. — Так и продолжаешь курить? — с долей раздражения спрашивает Чон. — Давай опустим дружеские разговоры, сегодня много работы, нужно перепроверить бумаги и сделать отчеты по поставленным товарам, — выражение расслабленности сменяется на выражение крайней напряженности и деловитости. — Ты расширил штат сотрудников? — натягивая повыше маску и опуская голову как можно ниже, шепчет Чон. — Да, пришлось, работников не хватало, поэтому увеличил количество с десяти до пятнадцати, — как-то виновато и суетливо произносит «начальник». — Думаешь я справлюсь? — Хосок слишком умело и быстро сменяет темы. — Куда ты денешься? — облегченно выдыхая, проговаривает Мин. — Например спрыгну с крыши нашего офиса, поддаваясь потокам прохладного весеннего ветра, — взгляд становится более оживленным. — Хосок… — Юнги подцепляет запястье Хо. — Что? — Чон невидимо вздрагивает от таких манипуляций и искренне непонимающе смотрит на Юнги, напряженного до максимума. — Давай сегодня выпьем после работы? — выходит неуверенно и хрипло. — Хорошо, я не имею права отказываться от предложений начальника, — забытая широкая улыбка.       После той весны, Хосок закрылся глубоко внутри. Он каждый раз, с дикой болью вспоминал момент, когда очнулся в больнице и ему буквально тут же принялись тыкать в лицо наперебой микрофонами, ибо такая крупная авария случается не часто, да и то, что остались выжившие это полная сенсация, за которую неплохо заплатят. Чон помнит, как глотал комок истерики и умоляюще смотрел в лица гиен-репортеров. Однако, несмотря на его умоляющие взгляды, пытки по-прежнему продолжались каждый день и никто ничего не мог сделать, даже Юнги, который поначалу настойчиво не подпускал к больному «падальщиков», сдался, смотря на Хосока непередаваемо-виноватым взглядом. Чон все же дал интервью, наступая на свое я, вдавливая его лицом в грязь. Он помнит эти полчаса ада, как вопросы лились из уст тощей серой репортерши, по-настоящему похожей на крысу. Ему казалось, что ее губы кривятся в одной из самых уродливых улыбок, а когда она что-то спрашивала чувство, что слова, превращаясь в помои, выливаются из гнилого рта, отчетливо вгрызалось в кожу мужчины. После выписки, Хосок неделю лежал не вставая, ему не хотелось совершенно ничего, он чувствовал себя мумией, у которой больше не осталось потребностей. Однако разъяренные вопли и стуки в дверь все же подняли его в 6:20 в воскресенье. Юнги по максимуму вытягивал Хосока из болота, он помог собрать вещи погибшей жены в коробку, когда Хосок решился. Он дал мужчине время, и освободил от работы, взваливая все на себя, ибо не в его характере перегружать своих сотрудников. Но Хосок продолжал сопротивляться, отчаянно вырывая руку из крепкой хватки друга?! В конце концов Юнги сорвался и завел такой скандал, что мужчину буквально вынесло из реальности. После этого, Чон стал постепенно, палец за пальцем, обхватывать руку помощи.Наверное, он может смело сказать, что на этом свете его держит Юнги, держит не как дорогой человек, а как мучитель, который плотно вцепился в шею и настойчиво внушает, что жизнь еще не кончилась и впереди будет счастье.        Чон устало кладет голову на сплетенные запястья. Почему-то эта усталость приятная. Он давно забыл это чувство, но сегодня вспомнил его в мельчайших подробностях. Сегодня, что необычно, он ни разу не запнулся о мысли о прошлом, он был четко сконцентрирован на нескончаемых бумагах и отчетах, в которых через строчку встречались погрешности и ошибки, видимо пока он отсутствовал, работники конкретно подзабили на свои обязанности. Единственная мысль, крутящаяся как заведенная детская игрушка, «Я должен навести порядок в этом месте». Чон ощущал приятную тяжесть в глазах и впервые захотел уснуть без снотворного. — Господин Чон, — робкий голос раздался где-то над ухом, заставляя взволнованно подлететь, — простите, что помешал, но мне необходимы отчеты о поставке в Китайскую компанию. — Знаешь, — мужчина сонно потер переносицу, — сегодня я порядком устал… Невысокий парень удивленно вскинул брови, недоумевая, зачем ему такая информация. — Не смотри так, Пак Чимин, слишком тошно становится… Теперь в твоих глазах я выгляжу таким ничтожеством, хотя буквально год назад ты считался другом семьи, — Чон уставился на бледнеющего паренька, чьи глаза почти полностью закрыл черный, замутненный зрачок. — Ладно, лучше скажи, что происходит с документами, почему в них такой бардак, чем вы тут вообще занимаетесь, — голос с каждым словом становился громче. — Господин Чон, п-простите, но я не понимаю, — Чимин рассеянно бегал глазами по небольшому кабинету. — Как ты можешь не понимать? — рычит Хосок, поднимаясь с кресла, — Ты тот, кто составляет отчеты, тот, кто отправляет их директору, так вот скажи, Чимин, как ты можешь, хотя нет, как ты смеешь отправлять этот мусор своему начальнику? — Мужчина схватил испорченные листы со стола подставляя их под нос парню, — Или ты возомнил из себя главного? Тогда понятно… Ты в принципе лживый человек, неудивительно, что у тебя такой подход к работе, — Чон швыряет бумаги на пол и сокрушает тело в кресло. Глаза Чимина начинают ярко блестеть, а полные розовые губы предательски подрагивать. — У меня были обстоятельства, поэтому я так поступил, — проговаривает в пол парень, пытаясь сдерживать в голосе дрожь. Хосок невольно хмыкает. Обстоятельства? Единственный, у кого обстоятельства, это Чон, он вынужден был оставить работу, а что у Чимина? Что такого случилось, что он нахально подсунул дерьмо в стопку достоверных отчетов? В Хосоке буквально все кипело, он никогда так не злился ни на кого. То что происходило сейчас шло наперерез светлому, беззаботному характеру Хо. — Я думаю, что ты больше не можешь тут работать, — Чон снимает раздражающую маску с лица. Чимин невольно охает, прикрывая поспешно рот. В глазах отчетливо читается страх и отвращение. Чон нервно улыбается, а душа больно бьется о стенки тела, ведь этот маленький паренек и правда когда-то был его верным другом. Возможно сейчас, где-то в отголосках сознание мужчина понимает, что эта авария раскрыла глаза на многое, но все эти мысли он судорожно отгоняет рукой. — Но, господин Чон, простите, я виноват, — Пак буквально бросается в ноги, — прошу, не надо этого делать, я исправлю все ошибки и больше никогда не поступлю так опрометчиво, только молю не забирайте у меня работу. Хо неистово тянет блевать. Он знал, что мир далеко не радужный и люди не добрые феи, но что они настолько лишены гордости и чести. Чон надевает ненавистный «груз» и смотрит чужим взглядом, взглядом не свойственно-холодным. — Я скорректировал отчеты и другие документы и не буду говорить господину Мин Юнги о твоей халатности, за это хочу попросить, сделай вид, что я для тебя человек, а не чудовище, относись ко мне с уважением, этого достаточно для мирного сосуществования, — Хосок крепко зажмуривает глаза и набирает полную грудь воздуха, затем медленно сцеживает его через зубы и смотрит уже более спокойным взглядом на совершенно разбитого Чимина.- Можешь идти. — Спасибо, господин Чон, — Пак медленно поворачивается и уже на выходе кланяется в 90 градусов мужчине. «Какой же я жалкий. Пользуюсь новой должностью, чтобы управлять чувствами людей» Чон упирается лбом в край стола. «Я никогда не думал, что стану настолько мерзким человеком и буду заставлять себя любить и уважать… Я настолько скатился, что ниже просто некуда, никчемный кусок побитого мяса».

***

— Хосок, — знакомый скрип голоса звучит за спиной. Тонкие, можно сказать, аристократические пальцы запутываются в иссиня-черных волосах. — Ты освободился? — хрипло проговаривает Хосок, поднимая явно недовольные глаза на «начальника». — Напьемся? — Юнги неловко чешет затылок, криво ухмыляясь. — Хорошо. Кстати ... — Хосок останавливается на полуслове, задумываясь о том говорить ли то, что произошло ранее или нет. — Что? — Юнги вскидывает удивленно брови и всматривается в подозрительного друга?!* — Ты платишь, — Хосок пытается выдавить что-то наподобие улыбки, но это слабо получается. — Все для тебя, — Мин ощутимо похлопывает Хосока по спине.

***

— Твое лицо не ужасно, Хосок, — Юнги буравит Хо затуманенным взглядом. — Я не нуждаюсь в утешениях, Юнги, то что у меня в пол лица уродливый шрам, а все остальные участки покрыты маленькими рытвинами от осколков, уж явно не придают мне красоты, — Чон чертыхается и озлобленно опрокидывает в себя рюмку соджу. — Хосок, почему ты не можешь принять себя? Год уже прошел, тебя так волнуют эти тупые ограниченные люди? — Мин стучит по столу и хватает Хосока за запястья. — Принять себя? Ты вообще слышишь, что говоришь? Я проклятый кусок дерьма, который убил свою жену из-за собственного детского дебилизма, я конченный ублюдок, Юнги! — Хо сбрасывает чужие руки со своих и впивается карими глазами в затуманенные перед собой, — Да, Юнги, меня, черт возьми, беспокоит мнение людей, каждый раз я позвоночником чувствую как меня прожигают презрительными взглядами, каждый раз я слышу в свой адрес чертыхания, Юнги, у меня внутренности на куски рвутся, мне выть от боли хочется, — глаза начинает застилать пелена соленых до невозможности слез. Юнги поднимается и огибает пластмассовый стол, подходя к Хосоку со спины. Почему-то он каждой клеточкой тела чувствует всю боль и отчаяние друга?! Ему самому становится тошно, когда видит страдания Хосока. Порой Мин начинает верить в существование, мать его, гребанных соулмейтов. Он видит как мелко дрожат плечи Хо, видит насколько низко склонена голова и душа буквально разбивается вдребезги. Он не может преодолеть себя, поэтому обнимает Хосока, мужчину, который раздавлен тяжестью собственной жизни. Чон вздрагивает от неожиданности и дергается, он не понимает, почему Юнги так себя ведет. — Юнги, — Чон освобождается от объятий, — давай выпьем еще одну бутылку соджу? — Юнги чувствует, что Чон через маску пытается выдавить улыбку, но у него не выходит, и он понимает, что налажал.       Чон погружается в мысли и перестает чувствовать реальность. Из транса выводит оглушительный крик парня. — Ты, урод, глаза разуй, — на Хосока смотрит пара голубых глаз, явно линзы, но почему-то они передают столько отвращения, что самому становится невыносимее обычного. — Урод здесь ты, — сцеживает через зубы каждое слово мужчина. Хотя парень перед ним был далеко не уродом, довольно изящный и утонченный, очень ухоженный, в общем пышущий красотой и богатством. У Хосока вообще в голове не укладывалось, как такой человек оказался в уличной забегаловке. — Думаю таким, как ты вообще слова не должны давать, — парень отвращено шикнул. — А ты видел какой я? — брови взлетают в высь. — Мне не надо видеть, чтобы понять, насколько ты уродлив, — что-то заставляет поежиться, то ли отвращение то ли нарастающий непонятный страх. — Как я устал от таких проницательных как ты, думаешь если ты красивый, то вечно будешь таким? — Хосок вжимает удивленного парня в столб, на котором крепилась палатка-кафе, — Как тебя зовут? — рычит Хо. Парень со страхом смотрит на мужчину перед собой. Ему противно, он не хочет чтобы к нему прикасался этот мужчина, потому что он слишком красивый, чтобы терпеть подобные выходки. Однако выдавить из себя имя пришлось, ибо человек перед ним слишком настойчив и пьян, а главное отчаян. — Тэхен, — выходит скомкано и отвращено. — Слушай, Тэхен, — выходит не менее брезгливо, чем вышло у хозяина имени, — красота, вещь приходящая и уходящая, поэтому не гордись ей, просто скромно береги, никогда не знаешь, что может произойти, — Чон с силой давит на костлявое изящное плечо Тэ, — в конце концов, даже с твоей красотой ты вызываешь у некоторых такое же омерзение как я, — мужчина отпускает перепуганного парня и сплевывает рядом с ним. — Ты угрожаешь мне?— набравшись храбрости кричит вслед Тэхен. — Мне не нужно тебе угрожать, чтобы ты боялся... — Чон проговаривает не оборачиваясь. Сейчас Хосоку не так тошно, он впервые почувствовал себя не таким ничтожеством, он будто вернулся в те времена, когда был вполне самодостаточным и способным защитить себя и свое окружение. Чон впервые за год почувствовал равносильное отвращение к кому-то, он не чувствовал вины за себя, за то, что пугает своей внешностью, он был горд, что напугал, кого-то, вроде Тэхена. «Может этот Тэхен стал моей отправной точкой?» мужчина помотал головой, вспоминая, что его все еще ждет Юнги и думать о глупостях нет времени.