Искра

      Эпидемия действительно очень скоро охватила большую часть лагеря.       Болеющие дети — сущий ад для вожатых. Не только потому, что обычная простуда может легко превратиться во что-то более серьезное и опасное; начиналась череда звонков от обеспокоенных родителей с возмущенными и недовольными криками о том, куда смотрели вожатые и почему не смогли провести какую-нибудь профилактику. И никого не волновало, что быстро изменившийся климат может быть причиной болезни.       Ребята заболевали с какой-то неестественной скоростью. За зарядкой они могли весело переговариваться с вожатыми, за завтраком с радостью отдавать йогурты неугомонным близнецам (которых, кстати, даже чума бы обошла стороной), старательно позаниматься в тренировочном комплексе (Саламыч строго запретил все тренировки на открытом воздухе), проглотить за обедом не одну порцию макарон с котлетой, а затем с невероятной усталостью отправиться спать в тихий час, чтобы потом проснуться с соплями и превышающей градуса на два норму температурой.       Некоторые ленивцы умело симулировали свои симптомы, заставляя вожатых волноваться еще сильнее. Однако симуляция длилась всего пару дней и обычно заканчивалась строгим наказанием в виде запрета выходить из корпуса на вечерние мероприятия. Как-никак, а жизнь в лагере все равно не останавливалась.       Несмотря на то, что теперь дети сами натягивали на себя почти все привезенные вещи и ходили не в одних носках, родители приезжали раньше родительского дня, чтобы передать своему чаду куртку и, в некоторых случаях, шапку. От российского лета, как говорится, можно ждать чего угодно.       Заболевали, естественно, не только участники, но и сами вожатые.       Рома свалился с температурой так, что Илье пришлось просить Ерохина работать с ним до выздоровления напарника. Зобнин с грустью смотрел на ртутный градусник каждые три часа в надежде увидеть заветные 36,6, но судьба точно не была к нему благосклонна. Смолов больничный не взял, но приступы сухого кашля то и дело тревожили парня. К общему удивлению, Марио, уж точно не привыкшего к резким изменениям на термометре и прожившего большую часть жизни в солнечной и теплой Бразилии, простуда обошла стороной, а вот Черышев скрытно от своего напарника шмыгал носом.       За ужином на четырнадцатый день в спортивном лагере «Искра» собрались немногие, но общему ходу ненавязчивой беседы это не помешало. — Нет, у Феди уродливые руки, — Тоша как-то слишком агрессивно пытался подцепить гречку на вилку, что крупа безостановочно вываливалась из его тарелки. Он, тем не менее, продолжал высказывать возмущения близнецу. — У людей с красивым лицом всегда уродливые руки. — Братик, мы за столом, где не все в курсе твоих странных наклонностей, во-первых, — Леша отобрал у брата тарелку. — Во-вторых, если бы Смол видел, как ты обращаешься с едой, то лицо у него тоже бы стало уродливым. — Я ненавижу гречу. Заварим в корпусе дошик? — младший широко улыбнулся, когда старший кивнул. — Артем, у нас к тебе есть вопрос. — Мне страшно спросить какой, — Дзюба радостно замахал зашедшему в помещение столовой Акинфееву, который был перед ужином у директора. — А гречу отдай мне.       Тема взял протянутую Лешой тарелку с почти нетронутой гречкой и печенкой. — Почему больные бегут не к тебе, а к Игорю? — теперь Тоха спокойно попивал абрикосовый компот, намереваясь добраться и до кружки брата. — Потому что Игорь красивый.       Головин, услышав ответ Артема, поперхнулся злосчастной крупой, и Ерохину пришлось похлопать того по спине, чтобы привести в норму.       Акинфеев в это время приблизился к вожатскому столу и с серьезным видом уселся на свое место. Оглядев всех присутствующих суровым взглядом, он не удивился, заметив две тарелки у своего напарника. — Саш, все в порядке? — Игорь заботливо взглянул на Головина. — Да. — Хорошо. Марио, у меня к тебе вопрос. — Сегодня вечер вопросов что ли? — недовольно пробурчал себе под нос Илья. — По графику вроде ЛитВечер.       ЛитВечер — мероприятие, на которое каждый отряд готовит какое-то чувственное и эмоциональное выступление. Обычно дети читают стихотворения великих писателей с выражением или поют какие-нибудь песни. ЛитВечер — это тот единственный вечер, когда не бывает дискотеки, когда затрагиваются серьезные темы дружбы, войны, любви и доверия, когда ребята постарше тихо плачут во время свечки, а младшенькие негодуют от отсутствия увеселительных событий или же пытаются делать вид, что уже понимают всю серьезность происходящего. — А? — бразилец неуверенно поднял взгляд на слишком уж делового Акинфеева. Нет, Игорь, конечно, человек харизматичный, но иногда это наводило внезапный страх. — Мы сказали детям смириться с поселением и не ходить в вожатский душ, — Денис мгновенно отвел удар от товарища. — Как ты вчера собрал детей на вечерку? — спросил Игорь, игнорируя тот факт, что Артем щенячьим взглядом смотрит на его печенку. — Они сами собрались, — Фернандес пожал плечами. — А потом мы пошли. — Хорошо, — Акинфеев устало вздохнул. — Просто Саламыч спрашивал, кто курит за столовой. Он вчера вечером видел, что перед вечеркой там кто-то был, но быстро испарился. Подумал на ваших ребят сразу, так как самые старшие. Вы последите, ладно?       Марио с Денисом утвердительно кивнули.       Опоздавший Игорь оставался за столом вместе с Артемом, который преданно ожидал, когда он закончит. Все было бы хорошо, если бы не одно «но».       Акинфеев, взяв тарелку и кружку, чихнул. Тема в один миг подхватил вылетевшую из рук посуду, спасая ее от неминуемой гибели, и взглянул на напуганного Игоря, который в ответ только покачал головой, как бы говоря: «скажешь кому — убью».       ЛитВечер — тяжелое мероприятие.       Ерохин, несмотря на всю свою деловитость, не любил его. Оно заставляло вспоминать прошедшее и переживать его заново. Разве кто-то добровольно может согласиться на это? Его обязанности позволяли отпроситься и отправиться в тренировочный комплекс на беговую дорожку (Саламыч твердо запретил им утреннюю самодеятельность).       Каково же было его удивление, когда дверь неожиданно открылась, и Сашка Головин нерешительно заглянул внутрь. — Решил присоединиться? — Ерохин вызывающе поднял бровь, от чего младший опустил глаза в пол. — Проходи. Федя в курсе?       Головин кивнул, нервно заходя внутрь. Ему катастрофически не хватало куратора рядом. Он так привык к их утренним пробежкам, разговорам ни о чем и милым касаниям, которые запускали волны мурашек по всему телу, как и желание убежать в свой корпус и никогда больше не показываться на глаза Сане.       Но его тянуло к этому человеку, и с этим он поделать ничего не мог. Можно ли остановить летящий в Землю метеорит? Нет.       Ерохин со стороны, в одной майке и коротких шортах, выглядел до невозможности привлекательно. Сашка бы не опешил, если бы кто-нибудь сказал ему, что у него случайно слюна потекла от такого вида. — Я должен тебя предупредить, — начал Саня, сходя с беговой дорожки и подходя ближе к Головину. — С дорожкой что-то не так? — вожатый машинально сделал шаг назад. — Нет. Время идет. — И что? Я ведь ничего такого не делаю. — Вот именно. Время-то идет.       Сашка бы лучше провел день на Эвересте (а он ужасно боится высоты), чем сейчас стоять здесь перед Ерохиным, смотря глаза в глаза. У него, кажется, в груди что-то оборвалось и полетело глубоко в пятки, когда Саня усмехнулся и потянул Головина за плечи на себя. Он, конечно же, не ребенок, но, черт возьми, рядом с куратором он чувствовал себя пятнадцатилетним подростком.       Особенно сейчас, когда Ерохин так (само)уверенно прожигает его взглядом, тянет на себя, сокращая расстояние между ними. Сашка бы точно вырвался и убежал бы куда-нибудь дальше своего корпуса (обратно в Калтан), если бы не крепкие руки на его плечах и дыхание, обжигающего его холодную после улицы кожу на лице.       Саня не торопился: действительно боялся, что Головин вырвется, но тот просто стоял на месте. Ерохин наклонился к младшему и совсем легко коснулся своими губами его, сразу же чувствуя, как мышцы Сашки под его руками напрягаются еще сильнее. Отступать уже было поздно.       Поцелуй выходил скомканным, ибо Головин не отвечал, но и не сопротивлялся чужому языку, так нагло исследующему его рот. Сашке очень не хотелось, чтобы Ерохин прекращал, но Саня все же отстранился, отпуская руки. Младший перевел затуманенный взгляд с губ товарища куда-то в пол, стыдясь смотреть тому в глаза.       Куратор уже хотел повторить чертов эксперимент, однако Сашка сделал шаг назад, упираясь спиной в дверь. Быстро открыв ее, Головин вылетел из тренировочного комплекса, вовсе не ощущая низкой температуры на улице. — Денис, мне так грустно, — Фернандес зашел в вожатскую после «свечки» и включил свет. Черышев шел прямо за ним с еще горячим восковым предметом в руках. — Девочка из другого отряда читала такой красивый стих про дружбу и невзаимную любовь. — И почему же тебе грустно? — напарник стянул с себя толстовку и повесил вещь на стул, оставаясь в одной футболке и незаметно шмыгая носом. — У тебя тоже есть неразделенная любовь, амиго? — Наверное.       Марио улыбнулся своей солнечной улыбкой, но глаза выражали некое беспокойство и отчаянность. Денис сел на свою кровать и похлопал по одеялу, приглашая товарища. — Амиго, ну и что у тебя за любовные драмы? Ты мне можешь все рассказать, — бразилец занял место рядом с Черышевым. — Я не хочу об этом говорить. Просто знаешь, иногда находят такие моменты после того, как наслушаешься всех историй, которые ребята рассказывали за «свечкой».       Из-за сегодняшнего ЛитВечера они решили, что и «свечка» у них будет тематическая: не простой пересказ впечатлений за день, а самое светлое или самое грустное воспоминание из жизни. Дети делились ими по-разному: одни с отрешенностью, другие нехотя. — Эй, — Денис обнял Фернандеса и уткнулся носом в чужое плечо, снова шмыгая носом. — Убью Ерохина с его ЛитВечером. Сейчас еще ребят успокаивать.       Бразилец криво усмехнулся, чувствуя себя немного лучше, будто Черышев забирает у него личные переживания.       Неизвестно, сколько они так просидели, но подопечных Денис успокоить не успел. Когда он заступил на дежурство, все уже крепко посапывали и видели свой первый за ночь сон.