Running Up That Hill

Бессмысленное перешелкивание каналов. Я расположился на диване в гостиной (не без помощи Джина) и просто нажимал на кнопки пульта; не интересовала ни передача про животных, ни какой-то старый фильм, годов так 90х, какой-то американский, вроде, даже музыкальный канал не привлек моего внимания. Вообще, не понимаю, на кой-чёрт Джину понадобился телевизор тут, пусть и старый? Ему мало пейзажей моря, пусть сейчас это всё размывается за стеной начавшегося пару минут назад дождя? Я всё переключал и переключал; утренние строки ещё крутились в голове, но я боялся, что как только начну записывать их на бумагу, всё вылетит из головы. Так часто бывает. Джин, как и обычно, возился на кухне, домывая тарелки, хоть я и просил посидеть со мной. Знаете, веремнами мне страшно. Накатывают необъяснимые приступы паники, иногда я даже сон теряю, вот как этим утром. Я совсем ничем не занимаюсь, полезным, но при этом даже от этого я порядочно устаю, как морально, та и физически. Как утомляет и коляска, ее подлокотники, эта спинка, запах резины, скрипучие колеса. Лучше бы уже лежал в кровати, чем так. Иногда кажется, что от меня тогда было бы в разы больше пользы. Я что-то совсем распсиховался; выключив телевизор, я откинул пульт в сторону и просто полностью принял горизонтальное положение. Смотреть в потолок куда интереснее. В голове снова что-то происходит. Я закрываю глаза и не замечаю как проваливаюсь в лёгкую дрёму. Я отдаленно слышу звуки, но не могу разобрать, ну кроме шагов Сокджина и такого ласкового: «Спишь?». Лениво мотаю головой, хмуря брови. Слышу смешок; хён ложится рядом и обнимает за талию, там, где я ещё чувствую. Его нос утыкается в мой висок, чувствую горячее дыхание. От Джина пахнет моющим средством и ним самим. Я вдыхаю этот запах и блаженствую. — Послезавтра уже домой, — говорит хён, и я слышу как его голос сливается с шумом дождя. Домой. Знаете, даже не хочется. Я прижимаюсь к старшему, дышу ему куда-то в шею, я чувствую как его губы касаются моей щеки. Я люблю его поцелуи и его самого люблю. Его терпению надо поставить памятник из золота, ведь носиться с инвалидом — нервов ещё тех стоит. Здесь так хорошо… Хорошо с тобой. Не бросай, не отвечай на звонки, не отпускай меня. В кольце твоих рук покой и уют. Они теплые. Весь ты теплый. Тёплое море; я давно уже кинулся в твои воды и утонул, и лежу на дне нетлеющим сокровищем — украшение дна с золотым песком, твоя краса, твоя гордость и непосильная ноша, крест, бремя. Просто твой. Оказавшийся в тебе по собственной воле, не утянут связанным по рукам и ногам, да с камнем на шее. Хорошо с тобой. Встречать рассветы, провожать закаты, слушать дождь и море, и тебя, твои истории, то как ты играешь на гитаре. Видеть тебя, чувствовать. Смысл жизни. Моей жалкой, так похожей на существование, жизни. Может, даже есть смысл за нее бороться? Ты борешься. — Джин… — Что? — в его голосе нет раздражения от того, что я потревожил прозрачную гладь молчания, интимной тишины. — Поцелуй меня…как раньше. Я вижу как заблестели глаза напротив, немного искривлённые пальцы зарываются в мои волосы и массируют кожу головы, Джин приподнимается, упираясь локтем свободной руки в матрас, и склоняется так близко, как давно этого не делал, медленно, заставляя тяжело дышать в ожидании, предвкушении; раньше я мог бы сорваться, повалить его на спину, но теперь принимаю лишь слабые попытки, не приносящие былого результата. Дождь за окном не прекращается; я чувствую как пульсирует где-то между лопаток, такое знакомое ощущение. Я вздрагиваю и в этот момент Джин накрывает мои губы, сминает своими, проникает языком за преграду белоснежных зубов, сплетает с моим. Я хватаюсь за широкие плечи, как за спасательный круг; я действительно забыл это ощущение, когда поцелуй не полностью жалости и сострадания, а страсти, желания. Хотя…кто может делать лишь половину человека? Это извращение. Всё равно, что если бы я желал не всего Ким Сокджина, а его руку, ногу или голову. Смешно до абсурда. Посмеемся? Рубрика «Шутки от РэпМона». Рука переместилась с головы на щёку, очертила скулу и ниже, к подбородку и пошее. У Джина немного шершавые подушечки пальцев, но это приятно. Я чувствую как пробегают мурашки по телу, и все в одну точку, немного выше поясницы, а дальше давящая пустота, зияющая чернотой пасть. За ней нет ничего. Я тяжело дышу; эта точка самая чувствительная, она — эпицентр возбуждения теперь, когда ниже все атрофировалось, пусть, как и сказали врачи, на время, это исправимо. — Джин. Я таю, когда его губы спускаются на мою шею, и легкие поцелуи переходят в покусывания; вздрагиваю, когда он засасывает кожу там, где шея понемногу переходит в плечо.