Иллюзионист

23.10 Пн

      После всего произошедшего сидеть на уроке алгебры и слушать про тригонометрические неравенства было как минимум дико. Как максимум… Не знаю. В голове не укладывалось. Не укладывалось, что соседнее место пустое, не укладывалось, что меня какого-то чёрта приняли за преступницу… Ничего не укладывалось.       И я сидела за первой партой и смотрела невидящим взглядом в доску, на которой время от времени возникали новые формулы, уравнения и неравенства. Но все эти синусы и косинусы проходили мимо сознания, зацикленного на определённом промежутке времени.       Раз за разом перед глазами вставало окровавленное отражение в зеркале, серая комната с неудобными стульями и слишком ярким освещением… От одного только воспоминания снова начинало ломить плечи и неприятно стягивало кожу лица, а горло стискивало обручем. Но и пробуждалась некоторая гордость за саму себя: потому что я смогла добиться того, что хотела.       Сразу после страшного открытия, совершённого перед зеркалом, я попросила позволить мне умыться. И, что удивительно, мне позволили. Сняли наручники и впихнули в уборную.       Старые стены, покрытые белой плиткой, местами были тронуты грибком, но в целом было достаточно чисто. А ещё тут было окно. Небольшое и не забранное решёткой. Так и намекающее на побег, но такая дурость в голову мне даже не приходила. Потому что шанс выпутаться у меня был. А если совершу даже попытку побега, это автоматически поставит подпись под чистосердечным признанием.       Так что я тщательно умылась, даже немного намочив волосы. Оценила подрагивающие пальцы, слишком бледное лицо, на котором чётче проступили веснушки… Посмотрела сама себе в глаза, набираясь терпения и запихивая эмоции глубже в черепную коробку. Так глубоко, чтобы нельзя было ни разглядеть, ни дотянуться. Плакать буду дома, оплакивать тоже. А вот спокойствие может спасти мою шкуру.       А это значит, что я стану ледяной глыбой, но вылезу из этого дерьма. Чего бы это ни стоило.       Я глубоко вздохнула, брызнула в лицо ледяной водой, остужая собственный пыл. Криво, несколько нервно усмехнулась: излишняя горячность и энтузиазм тоже могут погубить. Спокойствие и только спокойствие. Ровный голос, прямая спина, невозмутимый взгляд и ни одной лишней эмоции на лице. В конце концов для меня ещё не всё потеряно.       Решительно вздохнула, поправила растрепавшиеся волосы. И распахнув дверь, шагнула навстречу своей судьбе, ожидающей в коридоре. Демонстративно подставила запястья с алеющими на них полосами. Защёлкнулись наручники, и меня вернули в допросную.       Но теперь я чувствовала себя увереннее, у меня был план, и я собиралась претворить его жизнь. И плевать, что он откровенно шит белыми нитками, — это дело было таким же. Точнее, моя роль в нём. И я собиралась это изменить.       Устроилась на жёстком стуле, закинув ногу на ногу, и без лишних лирических отступлений перешла в наступление:       — Вызовите моего отца.       — Уголовная ответственность за убийство наступает с четырнадцати лет, — был мне ответ.       — Я в курсе, — не сбилась я с мысли. — Но мой отец всё ещё несёт за меня ответственность. Восемнадцати мне ещё нет, а процедуру эмансипации я не проходила. — И добавила: — И зовите понятых.       — Где ж мы их в воскресенье с утра раздобудем? — хмыкнул парнишка-стажёр, который составлял протокол.       — О, я подожду, — я всё-таки не сдержала кривую усмешку, — пока их здесь не будет, я ничего не скажу…       — Надеешься на папочкины связи? — хмыкнул теперь уже Тёмный, опять устроившийся на стуле напротив.       Да, в городе, рядом с которым расположена воинская часть, высшие чины хотя бы по фамилии знают почти все. Потому что если какой-то военнослужащий начинает творить что-то не очень хорошее, звонят либо непосредственному начальнику, либо сразу моему отцу. Так что генерала Миронова знали все по имени-отчеству.       — И не покажу, — невозмутимо закончила я, будто это не меня только что самым наглым образом перебили.       Тёмный сразу навострил уши и даже хищно подался вперёд.       — С этого места поподробнее.       Я улыбнулась одним уголком рта и демонстративно откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Но представление силы не возымело: меня подняли и снова обыскали. Ощупали со всех сторон, даже под свитер заглянули, ладно хоть в штаны не лезли. О, каких же трудов стоило не расхохотаться, опять вальяжно устраиваясь на стуле, и сохранить невозмутимое выражение лица. Потому что слишком самоуверенны, потому что не нашли.       Так что я развалилась на стуле, положила скованные руки на стол и, прикрыв глаза, приготовилась ждать. Столько, сколько придётся.       Тёмный скрипнул зубами, но выполнил моё требование. Оставалось только ждать, слушая постукивания по столу. Тёмный пытался отстукивать ритм, но получалось у него откровенно фигово. То ли у него просто с этим плохо, то ли нервничал и сбивался.       Тем не менее через полчаса рядом со столом в рядок выстроилась тройка понятых, подписавших какие-то бумаги, с другой стороны от них — мой отец. Он явно не понимал, что я натворила, и пребывал в растерянности. Но это заметила, наверное, только я и то только потому, что привыкла подмечать такие мелочи, как положение заколки на галстуке. Обычно она была чуть-чуть под наклоном, но сейчас располагалась идеально ровно. Другая мелочь, которая выдавала его беспокойство, — неровная правая бровь. У него очень густые брови с длинными волосками, и он каждое утро их причёсывает, чтобы не топорщились. А если он этого не сделал, значит, настолько сбился с привычной колеи, что забыл про ежедневный ритуал.       На вопросительный взгляд ярко-голубых глаз (иногда я даже жалею, что мне достались мамины, зелёные) ответила лёгким мотанием. Пока что со мной всё в порядке.       За что я всегда была благодарна отцу, так это за его спокойствие и дотошность. Он, пока не докопается до всех деталей, не осмотрит ситуацию со всех сторон, не сделает поспешных выводов и не станет пороть горячку.       Вот и сейчас он не бросал на меня осуждающие взгляды и не обещал все мыслимые и немыслимые беды за то, что ему пришлось явиться за мной в полицейский участок.       Я благодарно ему улыбнулась и под прицелом шести пар глаз, согнувшись почти пополам, нырнула рукой в правый сапог. Извлекла тот самый телефон и сняла блокировку.       — Значит, не знаешь? — ухмыльнулся Тёмный.       — Я лучше штраф заплачу, чем сяду на десяток — другой, — невозмутимо отозвалась я. — И если эти деньги спасут мою шкуру, я совсем не против их заплатить.       Я нашла ночное видео и, перемотав на злополучную комнату и выкрутив звук на полную, включила. Да, было темно, да, было не слишком хорошо видно. Но по крайней мере отлично было слышно и скрип старых половиц; и треск с ругательствами, с которыми я уселась на пол, пытаясь вытащить ногу; и вопросы перепуганной Маши. А потом и рёв бензопилы, и её предсмертные крики. Как и видно освещённый лунным светом силуэт огромного мужчины в дурацкой шапке-ушанке и светлом пальто. Или плаще.       Один из понятых сразу же после этого выбежал из допросной с рвотными позывами, а папа сильно побледнел. Настолько, что и на его лице проступили до этого незаметные веснушки.       Следователь тогда резко переменился в лице. А потом началось движение и звучало с разных сторон загадочное «Иллюзионист». С понятых взяли дополнительную бумажку о неразглашении, с нас с отцом — такие же. И кровь на анализ у обоих зачем-то. Это нас насторожило, папа надавил авторитетом, и пришлось сумрачному следователю ответить на наши вопросы:       — «Зачем всё это?       — Это дело переходит под гриф «совершенно секретно».       — Почему?       — Потому что там фигурируют люди, существование которых само по себе скрывается».       На большее папиного авторитета не хватило. Ответ был один: «Это совершенно секретно, дождитесь результата экспертизы, это недолго». Но на вопрос «Что за экспертиза?» ответа и вовсе никакого уже не последовало.       Зато нас проводили в комнату с небольшим мягким диваном и предложили скрасить ожидание горячим чаем с теми самыми печеньками, что я уже видела раньше. Задали несколько странных вопросов, взяли подписку о невыезде и отпустили.       Я прикусила кончик простого карандаша и вздохнула. Глупо было проситься в школу и упирать на то, что в коллективе и знакомых стенах мне будет легче. Поползли слухи, одноклассники стали меня сторониться, а я… Мне было тяжело.       Несколько раз я ловила себя на мысли, что хочу толкнуть Машку в бок и привлечь её внимание к какой-нибудь интересной мелочи. Но локоть вместо привычного мягенького бока таранил холодную пустоту. И от этого становилось только хуже.       Горло больно сжималось, а во рту появлялся кисловатый вкус. Такой бывает, когда рвота к глотке подкатывает. Но её не было. А если бы и была, тошнить было всё равно нечем: желудок был пуст. После всего случившегося вообще кусок в горло с трудом лез.       Да и поплакать так и не получилось. Как будто копилось всё, копилось… И высохло. Как сухой лёд, сразу испарилось. Осталась только пустота в душе на месте, которое занимала подруга, и глухая боль где-то за грудиной.       На похороны меня не пустили: до отца Маши дошли слухи, что вина за её смерть лежит на мне. Наверное, так оно и есть. Я тысячи раз отговаривала Машку от опрометчивых поступков, а тут… Что мне стоило отговорить её в три тысячи первый раз? В пять тысяч девятьсот восемьдесят третий?.. Неужели я решила, что если пойду с ней, это автоматически снимет все риски? Глупо. А глупости за мной обычно не водилось.       Но интуиция молчала…       Наверное, я даже возненавидела ту часть меня, что отвечала за чёртово «шестое чувство». Потому что она впервые меня подвела. Дала осечку в самый важный момент. Это даже воспринималось как предательство.       И теперь в груди опять зияла страшная дыра, болезненная и чёрная настолько, что не найдётся аналога в этом мире. Такая же была, когда мама вдруг ушла, оставив меня с отцом. И плевать, что папа у меня хороший, плевать, что это было меньше, чем год назад, плевать, что… На всё плевать.       Это было больно. Это до сих пор болит. Когда глаза у меня покраснели от слёз и опухли настолько, что веки почти не раскрывались, именно Маша подставила мне то самое дружеское плечо и самолично вытерла нос платочком. Показала несколько интересных сериалов и вновь показала, как улыбаться. Помогла мне расшевелить отца и вытащить его из рабочего запоя.       А я подвела.       Горло опять сжало до боли, не давая вдохнуть. Я прикрыла глаза и просидела так до конца урока. И обычно строгий и требовательный учитель не сделал мне за это замечание, не засыпал кучей вопросов, не…       Ему Маша тоже нравилась. Старательностью, честностью и смелостью. Она одна из немногих людей, которые честно могут признаться, что у них что-то не получается, которые будут до победного пытать учителя, чтобы получить ответ на интересующих их вопрос…       Наконец прозвенел звонок, знаменуя окончание седьмого урока. Сегодня был девятый день, как нет Маши. И директор собирал учеников старших классов, чтобы почтить её память.       Я рассеянно скинула учебные принадлежности в рюкзак, отметив, что не записала ни одного решения, и замешкалась, зацепившись краем длинного чёрного кардигана за крючок на парте. Покачнулась и вздрогнула, когда меня поддержал за локоть учитель. Он молча помог мне отцепить кардиган и ободряюще пожал мне плечо. Я так же молча благодарно кивнула.       На обычно весёлом лице Василия Андреевича была маска скорби, и казалось, что поникли даже его задорно торчащие усы, всё ещё смоляно-чёрные несмотря на то, что он уже начал лысеть, а на висках серебрилась седина.       В актовом зале я заняла место в первом ряду, среди таких же пришибленных одноклассников. На небольшую сцену поднялся директор, приземистый, но подтянутый мужчина где-то тридцати пяти лет в чёрном костюме. Дождался, пока все займут свои места и, начав произносить небольшую речь — он вообще не любил лишней болтологии, всегда говорил кратко, чётко, но метко, — нажал на кнопку на пульте, чтобы развернуть экран. Задерживать детей надолго после уроков он тоже не любил: «Ученики должны быть сытыми, отдохнувшими и готовыми постигать науки».       Директор стоял спиной к экрану, и далеко не сразу понял, что тишина, повисшая в воздухе, ненормальна. Только когда одна из учениц, сипло вздохнув — я почему-то чётко различила этот несколько неестественный звук и успела разглядеть серовато-бледное личико в обрамлении пшеничных косичек, — завалилась на соседа справа. Тот её автоматически поддержал, не давая сползти на пол, но сам даже глаз на неё не скосил.       На фоне развернувшегося во всю величину экрана покачивался, как от ветра, труп.