О чем молчат города

Рейс из Новой Зеландии прилетал в пять восемнадцать утра. Лавиния чувствовала себя, как дорогая шелковая рубашка, брошенная в стиральную машинку. Но она не видела брата уже две недели, так что готова была пойти на определенные жертвы. - Лем! Он заметил сестру издалека – может, благодаря выкрику; может, благодаря яркой желтой курточке; а может, благодаря тому, как она размахивала руками. Уж что-что, а бросаться в глаза Лавиния умела. Лем повернул голову, сказал что-то Митичам и первым направился к эскалатору. Лука выглядел флегматично, будто спал на ходу. Учитывая раннее время рейса – скорей всего, так оно и было. У Кая вокруг шеи болталась надувная подушка для сна в самолете, но выглядел он бодрее всех. Что-то доказывал Лему, говорил, говорил, говорил – он всегда говорил, сколько Лавиния его помнила – не затыкался ни на минуту, и можно было только удивиться, почему Лема это не раздражает. Впрочем… может, потому, что Лем сам был не из болтливых? Старший Митич выглядел так, словно не было никакого перелета, и вообще он возвращался из другой страны. Как будто вместо рафтинга, подъемов к ледникам Фьорленда и охоты на морских котиков он провел две недели в спа-отеле. Когда Лавиния добралась до Лема и обняла его, тот застыл, а потом резко отстранился, прижав руку к лицу и простонав. - Блядь. Духи у тебя, конечно… - Нормальные духи, - огрызнулась Лавиния. А потом быстро и тревожно заглянула Лему в лицо. – Тебя укачало? Может, отравление? Вы там чем моего брата кормили, придурки? - Его не укачало, - сказал Кай, хрюкнув в кулак. – Он беременный. Митич засмеялся. Лавиния молча закрыла лицо ладонью. - Ну ты и мудак, - простонал Лем, отворачиваясь, словно пытаясь ускользнуть от духов сестры. Судя по его лицу, борьба с тошнотой протекала с переменным успехом. – В следующую течку друг друга трахать будете, а не меня! Кай засмеялся и положил руки ему на плечи, увлекая в сторону – туда, куда еще не добрались духи Лавинии. Что-то сказал, наклоняясь к лицу Лема и заглядывая ему в глаза. Тот улыбнулся. Лавиния могла его понять. При обычной беременности ты хотя бы знаешь, ради чего мучаешься (ради того, чтобы спустя полтора года тебя звали «мамой» и били пластиковым кубиком из развивающего набора). В случае ложной беременности ты мучаешься просто потому, что твои гормоны решили: эй, а почему бы нам не залететь? Ну, «типа залететь», по настоящему-то мы не можем… Благо, ложная беременность у омег длилась недолго, и легко устранялась при помощи безбелковой диеты, тренировок в спортзале и пары-тройки медикаментов. Кай продолжал говорить, и Лем уже смеялся, то пихая его кулаком, то отвечая что-то, бурно жестикулируя и отмахиваясь. Лука подошел к нему сзади и, не вступая в разговор, молча опустил голову на его плечо. Старший Митич в дела братьев не встревал. Подошел к Лавинии, приветственно поцеловав её в щеку, дружески приобнял за талию и развернулся, глядя в одном с ней направлении. Лавиния давно заметила: при отсутствии посторонних раздражителей Митич всегда встает так, чтобы видеть братьев – двух своих и одного чужого. Пока эти трое находятся в поле его зрения, Митич невозмутим. - Завтра отвезу к врачу, - сказал он. – Ложный залет – это не страшно, но Лем из-за него третьи сутки бешеный, как демон из преисподней. - А раньше-то он был ласковым ангелком, - подначила его Лавиния. Пожалуй, если эти трое готовы терпеть характер ее брата, то их давно следовало благословить. Лавиния искренне любила Лема, но считала, что неделя утренних токсикозов, отекающих ног, хренового аппетита и ноющих сосков – закономерная плата за разгул тараканов в его голове. - Как думаешь, - протянул Митич, - я смогу уговорить его на вторую свадьбу? - После того, как облажался в прошлый раз? – Лавиния хмыкнула, украдкой взглянув на Митича. Лицо у того было прохладное, слегка отстраненное. Такими кажутся лица статуй, выточенные неизвестными мастерами сотни лет тому назад. – Почти уверена, что нет. Митич умолк. Лем смеялся. Если опустить взгляд и проследить за руками, можно было заметить, что его мизинец крепко сжимает указательный палец Луки. - А я думаю, что смогу, - сказал вдруг Митич. Голос его звучал уверенно – как голос человека, который мог превратить двадцать тысяч в полтора миллиарда, показать фак генеральному прокурору США, а после шестнадцатичасового перелета выглядеть так, будто провел день в пятизвездочном отеле. И Лавиния поверила: он сможет. Если не он, то кто? - У нас вся жизнь впереди... – пробормотал Митич. - Рано или поздно он скажет: да ебись оно конем, я за! - Да ты романтик, - хмыкнула Лавиния, отряхнув невидимую пылинку с его плеча. – Смотри, как бы Лем от твоей романтики опять не сбежал. - М-м-м… - Ты, конечно, можешь приковать его к батарее, но это будут очень нездоровые отношения. - Ну… - … еще более нездоровые, чем сейчас! Если бы Виркот-Вейл умел говорить, он бы сказал: господи, да поймайте уже такси, езжайте домой и отоспитесь! Хватит болтать! Но Виркот-Вейл молчал, медово-топкий и расслабленный, облитый первыми лучами апрельского солнца. Он вообще был неразговорчивым парнем.