О чем молчат города

Причина того острого, спонтанного возбуждения, которое накрыло Лема в гардеробной, обнаружилась в туалете маленького торгового центра на обочине трассы №46. Между ягодиц было влажно, а по черным трусам расползались невидимые, но вполне заметные на ощупь мокрые пятна. Если потереть ткань между пальцев, а потом осмотреть подушечки, становилась видна пропитавшая трусы водянисто-розовая смазка. В предтечке Лем мог возбудиться хоть на стул. Не говоря уже про Митича и его член. От поместья, в котором должна была состояться свадьба, Лем сначала подъехал пару километров на попутке, а потом еще несколько километров прошагал, насвистывая и сунув руки в карманы отутюженных штанов. Темные очки защищали глаза от солнца, и Лем смотрел прямо на него – следил за тем, как белесый раскаленный блин заваливается за черту города, подсвечивая собой силуэты многоэтажек. Для начала марта было довольно жарко; но дело шло к вечеру, и уже скоро Лем, выряженный в тонкую рубашку, начал замерзать. Пригородный комплекс из парочки отелей, неотложки, заправки и маленького торгового центра появился на его пути как раз вовремя.

* * *

- Пытаешься взбодриться? – спросил Митич, усевшись рядом на ступеньку. Он нашел Лема спустя четыре часа, на ступеньках торгового центра, в окружении трех стаканчиков кофе и с чьей-то курткой на плечах. Лем сидел, подвернув под себя ногу, и молча пялился в лиловое вечернее небо. - Тут водки больше чем кофе, - пробормотал он, допивая бурую жижу из стаканчика. - Так что да. Они помолчали. Солнце закатилось за горизонт, и розоватое сияние, подсветившее вдали силуэт Виркот-Вейла, постепенно сошло на нет. - Как нашел? – спросил Лем, запахнув куртку на груди. - Маячок на мобильнике, - невозмутимо ответил Митич. Будто не в слежке признавался, а в том, что по вечерам просматривает колонку светских сплетен. – Установил после того случая, когда ты отправился с пацанами в Детройт и там потерялся. Следовало отдать Митичу должное: судя по люфту в четыре часа, он крепился достаточно долго. Видимо, рассчитывал найти Лема по старинке, не нарушая пару-тройку законов и не опускаясь до банальной слежки. … а может, не было никакого люфта. Возможно, Митич нашел его сразу, но дал немного побыть наедине с собой. Благодарить его за это Лем не стал. Только по очереди взял в руку каждый из стаканчиков, убедился, что они пусты, и сложил их один в другой, словно картонную матрешку. - О чем думаешь? – спросил Митич. Лицо у него было спокойное. Будто он сам не хотел этой свадьбы, и даже готов был поблагодарить Лема за побег. Поразмыслив об этом, Лем выбросил из головы все лишнее, пожал плечами и кивнул, указав на запад. - Знаешь, о чем кричат такие города, когда ты в них приезжаешь? Митич послушно перевел взгляд на линию небоскребов. Наклонил голову к плечу – словно и впрямь пытался услышать, о чем говорит ему Виркот-Вейл. - Такие города кричат: эй, парень, у тебя всё будет заебись! – буркнул Лем. – Ты доучишься! Найдешь работу! Встретишь охуенного парня, который будет тебя классно драть! У тебя появятся друзья! Какие-нибудь классные хобби… У тебя все будет хорошо! Митич молчал. И смотрел на город, не моргая, позволяя лиловому небу отражаться в стеклянной пустоте глаз. - Но знаешь, о чем молчат города? – с горечью спросил Лем. – Эти суки молчат обо всем важном. О том, что доучиваться тебе еще кучу лет, а вместо хорошей работы тебе, скорей всего, покажут здоровенный хуй. О том, что если в другом городе ты был блядью, готовой вскочить на три ствола, то так ею и останешься. О том, что понравившиеся тебе мужики окажутся полными козлами, готовыми втянуть тебя в договорной брак без шансов на побег и развод… О том, блядь, что тебя не вовремя припрет течкой! И ты будешь сидеть тут, как дурак, с напиханной в трусы туалетной бумагой, и хлебать кофе с водкой… Митич молчал. Потом встал, спустившись на несколько ступеней, и присел на корточках перед Лемом – так, чтобы из-под растрепавшейся белой челки были видны глаза. - Пацаны тут ни при чем, - сказал он твердо. – Это я составлял брачный договор. Они тебе побоялись бы такую хуйню подсунуть… Вдруг сбежишь. К ступеням подошел человек в черной униформе – кажется, водитель Митича – и вручил Лему горячий картонный стаканчик. Другой такой же стаканчик достался Митичу, после чего мужчина развернулся и застучал каблуками по ступенькам, удаляясь. Лем отхлебнул кофе – и искренне расстроился, не обнаружив в нем водки. На трезвую голову было гораздо труднее отрешиться от влажного, жаркого возбуждения, разгорающегося внизу живота. - И на кой черт тебе это? – досадливо спросил Лем. – Зачем я тебе, Митич? Зачем душить меня всеми этими бумажками? Я понимаю, что ты меня любишь за охуенные минеты, но… - Я тебя люблю, - сказал Митич, отпивая кофе. – Просто. - … у тебя поклонников мало, что ли? Из них половина уже умеет классно сосать, а еще половина с радостью научилась бы, если бы речь шла о тебе! Лем осекся. Перевел дыхание, обхватив бумажный стаканчик ладонями и впитывая его тепло, и тихо, как-то обиженно бросил: - Дурак. И замолчал. Выдержав паузу, полную нарочитого драматизма и глубины, Митич протянул руку и положил ее на колено Лема. Слегка сжал пальцы. - Сам не помню, когда влюбился, - признался он. – Сперва думал – бесишь меня. А потом оказалось, что совсем не бесишь… Лем прижался губами к краю стаканчика и принялся цедить кофе по чуть-чуть. Тыльная сторона ладоней у него была ледяной, внутренняя – теплой и порозовевшей, а губы – обжигающе горячими, словно их обварило кипятком. - Ты же вел себя, как полный отморозок, - проворчал Лем, наконец-то оторвавшись от стакана. – Даже мемы с енотами удалял. - Ну да, - хмыкнул Митич, убрал руку с его колена и принялся допивать кофе. - Моя нелюбовь к мемам с енотами – явный признак нелюбви к тебе. Лем сдавленно хрюкнул и едва не опрокинул стакан. А потом допил его – жадно, одним глотком, словно решив не цедить по капле остатки тепла. - И чего тогда строил из себя? – поворчал он. – Нельзя было обойтись без коварных планов, договорных свадеб и пафосных ультиматумов типа «раз не хочешь жениться, тогда вали»? Митич фыркнул, спрятав улыбку за стаканом кофе. - Такая любовь – это плохо, - сказал он. – Я с собой боролся… Ты не представляешь, как это – следить за вами, но всегда оставаться в стороне. Ты с пацанами там, ты с пацанами сям, вы в универе, или в баре, или в Детройте, шляетесь по каким-то автосвалкам… - Влюбиться – это, по-твоему, плохо? – с ноткой удивления спросил Лем. - Ты вообще не знаешь, что такое «плохо»? Тебе словарик подарить? Митич молчал. В вечерней полутьме его лицо выглядело гладким и сероватым, словно выточенным из гранита. - Просто сказал бы, что любишь, - буркнул Лем, - и не ебал мне мозг. Я же мог быть с тобой нормально, без всех этих кабальных брачных договоров и насильственных свадеб… Ты что, просто не мог мне предложение сделать? Язык бы отсох? - Ты бы не согласился, - сказал Митич, - … и я не мог. Лем скомкал стаканчик в кулаке и отшвырнул его от себя – сильно, со злостью. - Что значит «не мог»? – выкрикнул он. – Ебать меня ты мог, склонить к заключению брачного партнерства – мог, а сказать, что любишь меня, и потому хочешь быть вместе – не мог? Митич встал; вытянулся всеми своими футами и дюймами, порывисто скрестив руки на груди. - Один мой брат любит тебя до одури, - сказал он. – Втрескался с первого взгляда. Даже раньше, чем вы переспали – просто в тот раз у него смелости хватило, чтобы к тебе подкатить. Лем задрал голову, мрачно глядя из-под нахмуренных бровей. - И при чем тут… - Мой второй брат влюбился в тебя постепенно, как тачка на летней резине, которая по гололеду въехала в светофор, - продолжал Митич. – Сначала думал, что разделит тебя с Лукой и отпустит… А потом впился в тебя и затрясся, как заячий хвост. Думал, что я тебя испугаю, и ты сбежишь. Лем поднялся, пытаясь размять затекшие ноги. Задел матрешку из кофейных стаканчиков, и та опрокинулась, покатившись по ступенькам. - Я не могу тебя у них отобрать, - тихо сказал Митич. – Между «одолжить на ночь» и «сделать своим» - непреодолимая пропасть, и я не могу и не хочу через нее прыгать. Лем оперся рукой на перила. Колени чуть не подогнулись – звериная жажда секса мучительно и безмолвно тянула его к Митичу. Поддаваться течке прямо сейчас Лем не собирался, и потому сцепил зубы, оставшись на месте. - И я начал вести себя, как полный кретин, - сказал Митич. Он не пытался подойти к Лему; даже руку ему не протянул – видимо, тоже чувствовал душную волну феромонов, способную избавить их от одежды не то что в плюс пятнадцать на пустынных ступеньках захолустного торгового центра, а в минус пять в центре футбольного поля, трибуны которого ломятся от людей. Запах омеги, с которым у альфы была более-менее регулярная связь, всегда действовал острее и агрессивнее, чем запах незнакомого парня. Водитель Митича, должно быть, даже не заметит, что Лем в течке; а если заметит, то вряд ли захочет его покрыть. - Получить тебя нормально я не мог, - проворчал Митич, отступая на шаг. – Иначе пришлось бы сказать братьям, что я не смогу поиграться с тобой и оставить им. Я тебя заберу, отниму, вырву им кадыки зубами, если потребуется. А я хотел… - он запрокинул голову, втянув ноздрями прохладный воздух и улыбнувшись. – Я хотел… Хотел, чтобы ты не шлялся где-то там с ними, а был со мной. Чтобы спал в моей постели. Чтобы хотел со мной трахаться, а не был вынужден обслуживать еще один член, который тебе даже не интересен. Лем кусал губы, глядя на него так, будто хотел избавиться и от порнушного кожаного камербанда, и от белоснежной рубашки, и самое главное – от штанов. Долой штаны. - И знаешь, что? – насмешливо спросил Митич. – Я решил ничего им не говорить. Пусть они думают, что ты мне не нужен, и будут счастливы в своей любви. А ты все равно будешь моим… Хотя бы на бумаге. Хотя бы по чипу. Будешь жить в моем доме, будешь спать со мной… Никогда от меня не сбежишь. Вот так. В голосе его отчетливо, словно удар ногтем по гитарной струне, слышалась вина. Лем слушал его – и понимал, как глупо это выглядит. Взрослый альфа, писаный красавец, миллиардер, - мужик хоть куда – и нагородил себе в башке такую ересь! Вот только Митич не знал, как сделать это по-другому. Он вообще, кажется, разбирался в любви даже хуже Лема. И неважно, какой у него там социальный статус и возраст… Не знал – и все. Не понимал. Действовал по единственному сценарию, который допускала его звериная натура. - Ну ты и мудак, - проворчал Лем. – Дай угадаю – нет никакого аналитического отдела, который спрогнозировал тебе рост показателей после свадьбы? - Да нет, отдел есть, - Митич усмехнулся, отступив еще на одну ступеньку. А потом остановился, пересилил себя и вернулся на шаг обратно. – И прогноз настоящий… Но я пока и без свадьбы обойдусь. У федеральной прокуратуры на меня ничего нет. - Ну вот и обойдись, - сказал Лем, застегнув куртку и легко сбежав по ступенькам. Вытянул руку и зацепил мизинцем пальцы Митича, потянув его за собой. От этого легкого прикосновения Лема как под дых шибануло – БАМ, даже в глазах потемнело, голова закружилась, а кровь прилила к члену, заставляя его оттопырить штаны. - Пойдем. - Куда?.. - Пойдем, пойдем, - Лем усмехнулся, отыскивая взглядом чужую машину. Водитель рядом с ней курил и играл в мобильную версию «Сити Вог». Митич шел след в след, как привязанный, и ладонь его казалась вялой и растерянной. - Я не понимаю, - сказал он. – Ты меня простил? Ты с нами… - Я понял, что в некоторых вещах уже разбираюсь лучше тебя, - простодушно сказал Лем. Надо же: еще утром не разбирался, а теперь – разбирается! – А еще я так и не сказал кое-что важное Каю и Луке. И хочу сказать прямо сейчас. Еще он, конечно же, банально хотел трахаться. Но об этом Митич знал и без слов.

* * *

Ту важную вещь, которую Лем хотел сказать, он озвучил дважды. Первый раз – прижавшись к Каю и обхватив его рукой за шею. Он сказал это шепотом, на ухо, будто еще не привык, не смирился, не признал в глубине души... Но уже не мог отрицать существование этого в своей башке. Быстро прошептал – и выдохнул, как будто избавился от груза. Лем приближался к этому медленно – по шажку, по два – и так устал в конце дистанции, что теперь рад был с нее сойти. Кай улыбнулся. И распахнул на нем рубашку, дернув белоснежную ткань, пытаясь освободить полы из-под камербанда, с застежками которого разбирался Лука. Лема поцеловали и ухватили, потащили, меняясь местами, проводя руками по его телу, дурея от феромонной атаки, в которую превращалась любая мало-мальски заметная сезонная течка. «Волчья ласка» точно так же обманывала мозги – втяни носом пару дорожек, и на отходняке ты будешь чувствовать себя течным. Что значит – привлекательным до одури, готовым трахнуть все живое, легким, счастливым и знающим поименно каждую бабочку, порхающую у тебя в животе. В этот раз течка Лема на две недели опередила свой привычный мартовский график, но винить в этом вряд ли стоило проблемы со здоровьем. Следовало догадаться, что феромоны трех альф рано или поздно возьмут твою гормональную систему за грудки и встряхнут, как школьный хулиган встряхивает ботана в очках. Первым был член Луки. Лем насадился на него, опустившись ягодицами на крепкие бедра, а потом наклонился, упираясь ладонями в чужую грудь и позволяя Митичу пристроиться к себе сзади. Тот налег, с трудом отыскивая место для своих ног между чужими бедрами, коленями, икрами... Придержал член, прижимая его к твердому как дерево – и такому же рельефному – члену Луки, и надавил пальцами на головку, помогая ей протиснуться туда, где и без того уже тесно, но настолько влажно и скользко, что течку определенно есть за что поблагодарить. Потом… После того, как они закончат. - Блядь! Лем вскрикнул, упираясь руками в плечи Луки, чтобы не рухнуть лицом на его грудь. Было больно – чтоб тебя самого в два хуя драли, ублюдок! - и не важно, что этого ублюдка, пользующего тебя сзади, ты только что сам умолял тебе вставить… Лем простонал, чуть сдвигая лопатки и постанывая, пытаясь приноровиться к слишком резким чужим движениям, и вскрикнул на очередном толчке, несдержанный, мучающийся одновременно от того, как туго и больно внутри движутся два члена, и того, как предельно они наполняют, растягивают там, где без хуя аж зудит. Митич наклонился к его уху и медленно, плавно провел по краю языком, чуть слышно посмеиваясь, свободной рукой крепко удерживая за бедро и натягивая Лема на себя. Тот уперся руками, не позволяя завалить себя на Луку, поразительным образом оставаясь таким доступным, что оторопь берет. Все его тело орало – возьмите меня, возьмите меня грубо, отпользуйте так, чтобы ходить не мог! Возьмите меня в зад, вы же хотите, все хотят, возьмите так, как вам захочется! Лем простонал, откликаясь на каждое движение внутри и чуть не плача от удовольствия – да, теперь уже точно удовольствия; смазка скапливается, внутри становится скользко, и каждое движение от этого все слаще и слаще. Сипло вздохнув, Лем потянулся к бедрам Кая – своего третьего, самого терпеливого, дожидающегося своей очереди рядом на постели. Провел языком по его члену – а потом обхватил губами головку, посасывая и совершенно теряясь. Та гормональная болтанка, что остается у течного омеги в черепушке, по умолчанию не считается мозгом. Кай застонал, так безумно, безумно, безумно открытый и жадный до ласки. Лем ухватился за его бедра обеими руками, нанизываясь ртом на член и задыхаясь, хныча от удовольствия – но даже в таком состоянии ухитряясь каким-то чудом прятать зубы. Движения двух членов внутри доводили его до исступления, выглаживая и без того чувствительные стенки, и Лем опять всхлипнул, сжимаясь горлом, напрягаясь поясницей, обжимая ногами бедра Луки и наконец-то бурно, мокро кончая. … позже – уже освобожденный, снятый с трех членов, - он еще долго дрожал всем телом, прижимаясь к постели лицом, вцепляясь в нее пальцами и неприкрыто плача – всё от страшного, мучительного наслаждения. Стеснение? К черту! Мужики не плачут? Херня, у тех мужиков, которые не плачут, просто не было таких крышесносящих оргазмов, опустошающих, обдирающих тебя, как куриную ножку, до самой косточки, чище и обнаженнее которой ничего уже нет.

* * *

Ту важную вещь, которую Лем хотел сказать, он озвучил дважды. Второй раз – очень тихо, прямо в губы Луке. Так, чтобы расслышал только он. Сначала Лему показалось, что Лука его не понял. А может, просто не знал, нужно ли как-то реагировать на подобное – а если нужно, то как? И потому выбрал привычный для себя сценарий – промолчал. Поцеловал Лема в плечо, помогая ему перевернуться на спину. Медленно обвел языком его сосок… Соскользнул вниз. Лем всхлипнул и закусил губу, инстинктивно напрягаясь – так, что оттраханное очко сжалось сильнее, не позволяя сперме вытекать. Безусловно, сосать Лука не умел. Да он и не пытался – просто лизал, слегка прихватывая кожу на члене губами, втягивая в рот головку и царапая бедра Лема жесткой, коротко стриженной бородой. Лем застонал, ерзая по простыням и извиваясь, изгибаясь в спине, закидывая руки назад и вцепившись ими в простыню. Движения чужого языка – неумелые, влажные, резкие, - заставляли кожу на спине покрываться мурашками. Лем застонал; и продолжил стонать громко, протяжно, изнывая от бесстыдной ласки и дрожа всем телом, извиваясь так, словно чужой язык нащупал невесть что – кнопку наслаждения, гребаный выключатель! Словно в мире не осталось больше ничего важного. Кроме Луки и его темноволосой башки, крепко зажатой у Лема между ног.

* * *

Ту важную вещь, которую Лем хотел сказать, он озвучил дважды. Когда Митич его наконец-то повязал – повалил на бок и вошел со спины, не до половины, как получалось в два хуя, а на полную длину, пропихнув узел, - Лем устало вытянулся на простынях, сбито дыша и обмякнув всем телом. В нем не было больше сил, не было жара, не было ничего. Лем был опустошен, выпит до донышка, и единственное, чего ему хотелось – подремать, пока не опадет узел. Вот только Митич не хотел спать. Митич хотел общаться. Он провел языком по сахарно-белому плечу Лема, прижался губами к его уху и спросил: - А мне ты ничего не скажешь? - Не заслужил, - проворчал Лем, и на ощупь, не открывая глаза, ткнул назад кулаком. Митич засмеялся, легко поймав его руку, притянул к лицу и поцеловал тыльную сторону ладони.