Behind St.Anna's walls

Оказывается, даже спустя десять лет можно просыпаться от раздирающих тело и душу кошмаров, рвать ворот тонкой футболки в надежде вдохнуть хоть немного больше воздуха… …осторожные легкие поглаживания бедер через топорщащиеся брюки и голос отца в соседней комнате – он готовится к проповеди. Еще полминутки, и горячие ладони исчезают. Их обладателю пора занять свое место у алтаря. …раздевалка футбольной команды и натянутое до боли полотенце. Главное, скрыть волнение и возбуждение, не дать этим парням почувствовать свою позорную слабость. Он притворяется больным, ждет, пока остальные уйдут, а сам дышит, дышит этим острым и резким запахом настоящих самцов, тестостерона и гормонов, запоминает его, хранит в себе до поры, а вечером смывает вместе со спермой в душе. …эти запахи – мужские, крепкие, мускусные – тревожат, заставляют терять голову и забывать об опасности. Дверь ванной открывается в самый пиковый момент, когда невозможно остановиться, но и прекратить нужно – отец смотрит на него осуждающе, поджимает губы: - Это недопустимо, Дженсен Росс, - и заставляет отмаливать «грех». …он борется, борется с собой, ранит себя, испытывает и до конца верит, что справится. Господь не дает ношу не по силам. Его испытывают, его проверяют, Господь хочет узнать силу его любви. Проклятые руки сами тянутся вниз, нужно прекратить, перестать думать об этом, чувствовать эти запахи, поддаваться своему греху. …идея приходит внезапно и поглощает все его мысли, даже горячие, мутящие чувства запахи и желания отходят на второй план. Он понимает, что не справится в одиночку, ему нужна помощь, поддержка Господа, и он решает найти место поближе к нему и подальше от соблазнов. Голодный, истрепавшийся в дороге, он стучит в ворота монастыря. …здесь нет мужчин. Монахи пахнут постом и смирением, и ему тоже становится легче дышать. Он уверяется в правильности своего выбора, и только едва уловимый аромат тела настоятеля изредка тревожит его сон намеком грешных мыслей. …все возвращается с приездом этого парня. Все снова становится как тогда, десять лет назад. Пряный и горячий запах самца бьет в голову, тревожит ее, заставляет сомневаться в выбранном пути. Но он не сдастся, не сдастся, нет… Дженсен просыпается от собственного крика и тяжести внизу живота – почти забытой, грязной и довлеющей тяжести. Как есть, в футболке и широких пижамных штанах, босиком он бежит в главный храм, темный и пустой по ночному времени. Лик Спасителя видно даже в темноте, он смотрит на жалкого раба своего с жалостью и укором, и Дженсен замаливает грех, судорожно крестясь на огромное дубовое распятие с обнаженным мужским телом. - Ты снова здесь, Дженсен? – густой голос настоятеля раздается под сводами храма, усиленный темнотой и пустотой. Дженсен вздрагивает и тут же корит себя за сиюминутный испуг. – Что случилось? Отец Джеффри сейчас тоже мало похож на себя обычного – в простом сером свитере и брюках, в очках, надвинутых на лоб, он нисколько не похож на настоятеля, скорее на отдыхающего после рабочего дня отца семейства. И выражение его лица такое же. В нем и усталость, и сонливость, но еще больше любви и нежности к своему семейству. Только всего семейства – один Дженсен, но в этом и плюс. Вся нерастраченная этим мужчиной отцовская любовь достается только ему. Дженсен молчит, склонив голову в покаянии, и отец Джеффри понимает его без слов. Они садятся на прикрытую полиэтиленом скамейку, и Дженсен утыкается лбом в плечо своего пастыря. Он не хочет плакать, нет, но тоска и необоримая жажда того запретного, что преследует его с семнадцати лет, запечатывают рот, и он почти стонет, не в силах высказать свою боль. Джеффри не мог быть хорошим наставником и пастырем своему неразумному чаду, если бы не понимал его с полустона. - Крепись, Дженсен, ты сам выбрал свой путь. Ты сам решил прийти сюда за помощью, скрыться от своего греха. Терпи, Господь дает ношу только по силам, значит, такова твоя сила. Ты справишься, сынок. Ты перемолишь свои грехи. Дженсен кивает, но прикусывает губу до боли. Ему ли не знать, как тяжко быть рядом с ходячим дьявольским искушением, когда невозможно ни прогнать его, ни приблизить. Самое страшное в его ситуации – дышать. С каждым глотком воздуха рядом с этим мужчиной, с каждой молекулой в Дженсена проникает грех. Джаред пахнет всегда. Утром – невинностью и похотью, он молод, его желание велико и несгибаемо, он просто пышет им, заражая и едва держащего себя в руках Дженсена. Днем Джаред пахнет потом и силой – мужчиной, альфа-самцом, и Дженсен, прикусывая губу изнутри и до белизны сжав кулаки, борется сам с собой, прочитывая «Отче наш» на каждую грешную полумысль, не то что желание. Вечером Джаред пахнет вязкой и жаркой похотью, ленивой и медовой, растекающейся по жилам сахарной лавой. А Дженсен ждет ночи, чтобы замолить свои непрошенные адские желания. Только ночью, в темноте и прохладе храма, он может снова стать собой – примерным и набожным сыном, алтарным мальчиком – помощником отца-священника, отличником и гордостью школы – всем тем, кем он был ДО осознания своей истинной, мерзкой сущности. Дженсен молится, растирает в кровь колени, шепчет слова молитвы все быстрее, но понимает, что ему все сложнее противостоять искушению. Джаред же каждое мгновение нарушает его хрупкий покой и равновесие. Он ходит рядом, разговаривает с Дженсеном, улыбается ему. Они вместе почти всегда, расстаются лишь на ночь, но и это время полностью поглощено им же, вернее, расплатой за его присутствие в жизни Дженсена. Когда Дженсен не выдерживает своего испытания и просит настоятеля освободить его от наставничества, он думает, что все станет проще. Но от отсутствия ставшим уже привычным Джареда становится еще хуже. Теперь, когда Дженсен не может видеть его рядом, чувствовать его, темные желания, подкрепленные воображением, терзают его еще сильнее. Он старается, Господь свидетель его мук, он действительно пытается избавиться от своего наваждения, но все тщетно. Пиком его мук становится ночь, когда похоть въедается в его сознание, заставляя поддаться ей, облегчить тянущую тяжесть. Дженсен не может ей противиться, пока не осознает, что и, главное, где он делает. Он жесткой мочалкой трет руки, заляпанные похотью, до красноты, до стертой кожи, но все равно видит на них грязь, проступающую будто из его собственной души. Когда Дженсен невольно подслушивает исповедь Джареда, ему становится стыдно, и этот стыд помогает ему перебороть самого себя. Испытывать столь греховное влечение к человеку, видящему в тебе лишь объект для уважения и подражания, кажется Дженсену еще худшим грехом, чем влечение мужчины к мужчине. Именно это и помогает ему справиться с собой, обуздать свою плоть и мысли. Отец Джеффри с радостью возвращает ему наставничество, и с этого момента Дженсен чувствует странную легкость, из-за чего и его общение с Джаредом становится более открытым. Сегодня он чувствует себя мальчишкой, Томом Сойером, вырвавшимся из-под присмотра строгой тетушки Полли, наслаждается свежестью воды и солнцем, чувствует каждую мышцу, вспоминает памятью тела, наконец, что он молодой еще парень, которому положено веселиться и ничего не стоит подурачиться. Джаред смешно отфыркивается, когда Дженсен утягивает его под воду, мокрые волосы облепляют неожиданно крупные и оттопыренные уши, всегда аккуратно скрытые прической… И только на обратном пути Дженсен понимает, что было ошибкой отпускать себя на волю. Его сущность, его темный монстр, живущий внутри, тоже почуял слабину. Всю обратную дорогу Дженсен старательно отводит глаза от статной фигуры впереди, но получается плохо. Точнее, не получается совсем. Он снова старается обуздать себя, загнать в клетку демонов, и только за стенами монастыря ему это удается. Почти. - И помните, я не сведу с вас глаз. Будь он проклят. Именно это и случится, уверен Дженсен. Невероятная жара должна была когда-нибудь кончиться. Но никто не предполагал, что это произойдет именно так. Сильнейший ветер выворачивает с корнями деревья, несет их над землей, одно падает на двор монастыря, разнося умывальники и задевая хозяйственный сарай. Джаред узнает одну из тех ив, под которыми они с Чадом тайком курили на прошлой неделе. По хорошему, нужно выйти и убрать дерево, под тяжестью которого проседает крыша сарая, но ливень не дает выйти из помещения. Во дворе течет вода, она доходит по щиколотку, разъедает землю между камнями, которыми вымощен двор. Стены самого монастыря выдерживали и не такое, но кажется, будто от каждого раската грома они грозят рухнуть. Монахи сидят по своим кельям, молятся, а Джаред торчит около узкого окна, наблюдая, как молнии освещают территорию монастыря, дробятся в потоках воды, пропадают и загораются снова. Крыша сарая проседает и почти рушится внутрь, и почти сразу в дверь кельи Джареда стучат. - Джей, пошли, надо убирать эту иву. В этом сарае все здешние запасы овсянки, - даже в такое время Чад остается верен себе. – И не тяни кота за письку, ни молока, ни удовольствия, - подталкивает он его к выходу. На улице темно, хотя на часах не больше шести вечера. Во дворе видны три фигуры. Когда они подходят ближе, Джаред понимает, что это Дженсен и Майкл, а на самой крыше – здоровяк Карл, обрубающий топором раскидистые ветки. На самом деле сарай пострадал немного, стены у него каменные, обрушился только край деревянной, крытой брезентом крыши. - Я еще в мае говорил, что крышу нужно перекрывать, - ругается отец Майкл. – А настоятелю плевать, дождался… - Успокойся, Майкл, - спокойно возражает ему отец Дженсен. – Лучше принеси брезент, нужно прикрыть дыру, пока вода окончательно все не уничтожила. О, вот и вы, - замечает он подошедших Джея и Чада. - Мистер Мюррей, помогите своему наставнику с брезентом, а вы, Джаред, помогите мне – нужно унести ветки. Трудяга Карл почти полностью освобождает ствол от корней и веток, но не торопится их убирать, иначе вода прольется вниз. Дженсен и Джаред оттаскивают оголившееся дерево в сторону, переносят туда же корни, и к этому времени возвращаются отец Майкл и Чад, таща тяжелый и длинный рулон брезента. Джаред забирается наверх, к Карлу, оставшиеся внизу расправляют брезент, и Джей с Карлом затаскивают его наверх, закрывая дыру. Забравшийся к ним Чад скидывает вниз ветки, и Дженсен с Майклом оттаскивают их в общую кучу. - Дженсен, Майкл, - раздается громкий крик настоятеля из арки храма. – Мы натопили в банях, после того, как закончите – можете погреться и вымыться там. Вы слышите меня? - Слышим, - бурчит Майкл. – Благодетель ты наш, - но осекается под строгим взглядом Дженсена. – Все закончили? - Вы идите, - отвечает отец Дженсен. – Мы вынесем со двора ветки и корни, помогите только со стволом. Карл с жалующимся на тяжелую судьбу Чадом оттаскивают ствол дерева, Майкл тащит за собой пару самых больших корней, но Дженсен все-таки отправляет их в бани. - Просто они здесь с самого начала, как это дерево упало, - отвечает он на невысказанный вслух вопрос Джареда. – Я позже подошел, а потом и за вами послали. Пусть прогреваются первыми, иначе простуда обеспечена. Они оттаскивают оставшиеся ветки и корни, и наконец отец Дженсен отправляет Джея за сменой одежды. Они встречаются внизу в холле, и наставник ведет Джареда за собой в пристрой к гостевому дому, где и оказываются бани. - Их только зимой топят, летом хватает умывальников во дворе и купальни на озере, - объясняет отец Дженсен, но его прерывает невероятно громкий чих Джареда. – Давайте поторопимся, вам срочно нужно прогреться. В банях уже никого нет, они задержались, перетаскивая ветки, но Джаред даже рад этому. Он, правда, до конца не верит, что отец Дженсен преодолеет себя и сможет вместе с ним пойти внутрь, но, видимо, совместное купание немного сблизило их. Джаред замечает, как его наставник медлит пару мгновений перед тем, как раздеться, и молится, чтобы тот все-таки решился. Но нет. - Джаред, думаю, вам будет лучше пойти одному, - оборачивается Дженсен к уже голому Джею. – Я пойду после. Не буду вас смущать. В Джареде закипает какое-то странное чувство – возмущение, обида и десертная ложечка неудовлетворенного любопытства. О щепотке похоти, делающей этот коктейль по-настоящему взрывоопасным, Джаред предпочитает не думать. Он потом и сам не может понять, что его подтолкнуло, но тогда это кажется очень правильным. Возможно, жар, возможно, любопытство, но вероятнее всего – та самая, тщетно гонимая толика похоти. Как бы ни было, но… Джаред высовывается из жарко протопленной бани и голосом умирающего просит: - Отец Дженсен, мне не очень хорошо. Может быть, вы побудете со мной? - И наставник забывает о своем смущении. Джаред лежит на каменной полке, горячей, прогретой огнем печки, истекает потом и сквозь прикрытые глаза наблюдает за окончательно потерянным священником. Сколько раз он видел такой взгляд? Джей даже не собирается считать – это многие сотни. Дженсен из последних сил борется с грехом искушения, это Падалеки знает точно. Джей с тихим стоном переворачивается на спину и кладет на глаза руку, изображая чуть ли не смертельную болезнь. Из-под руки ему прекрасно видно, как жадно шарит глазами по его телу Дженсен… Джаред пахнет. Джаред снова пахнет. По-животному, остро, пряно, мускусно. Он истекает потом, и от этого запаха у Дженсена окончательно подгибаются ноги. Он снова чувствует себя подростком, скрытно разглядывающим тела своих друзей по команде, чувствующим запах их молодости и похоти, и тщетно желавшим стать нормальным как они. Дженсен чувствует, как возбуждается, против воли, он шепчет молитву, пытаясь прогнать от себя грешные мысли, но ничего не получается. Ему немного легче, пока Джаред лежит на животе. Дженсен, хоть и ругает себя, но продолжает изучать тело, почти полностью открытое его взгляду. Что-то будто толкает его туда, заставляет хотя бы потрогать, понять, каково это, - осязать мускулы под смуглой кожей, скрытую внутри силу, чувствовать этот невероятный запах, пропитанный тестостероном и сексом, но Дженсен держится и гордится своей выдержкой. Едва Джаред переворачивается, как Дженсена накрывает новой удушливой волной. У него нет сил смотреть на красивое и сильное мужское тело, но и отвести взгляд он не может тоже. Такие тела высекал из мрамора Микеланджело, рисовали на своих подносах и амфорах древние греки, а римляне возводили такие тела в ранг религии. Сила, много силы - вот что видит и чувствует Дженсен. Стихия и мощь, которой хочется покориться - в каждом мускуле, кубике пресса, каждой венке. А еще - Дженсен сам не понимает, почему думает именно так - Джаред совершенно не похож на Иисуса с центрального распятия храма. Джаред лежит, не двигаясь, будто рухнувший с постамента колосс, прикрывает глаза словно от яркого света. Он влажный и блестящий, гладкий, к нему отчаянно хочется прикоснуться, почувствовать искрящуюся силу на кончиках пальцев. И Дженсен плывет в этом ощущении, пока Джаред не шепчет странно сорванным голосом: - Святой отец, мне плохо. Мне нужно вымыться и пойти спать, помогите мне, пожалуйста… Дженсен не может сопротивляться этой просьбе, он подходит ближе, все повторяя и повторяя про себя молитвы для избавления от соблазнов, и это помогает. Возбуждение отступает, оставляя только желание помочь занемогшему Джареду. Кусая губы, держась из последнего, Дженсен намыливает жаркое и мокрое от пота тело, смывает пену горячей водой, ополаскивает его еще раз, а потом быстро моется сам. Он одевает Джареда будто маленького ребенка, поддерживая почти бессильное тело, ведет его в келью и осторожно укладывает в кровать. - Побудете со мной? – тихо спрашивает Джаред, и Дженсен кивает в ответ. - Только принесу лекарства, - успокаивает он и быстро идет в монашеские кельи, к отцу Захарию, их аптекарю. Пара порошков, таблетки и сироп – единственное, чем его снабжают, из-за грозы аптекарь не может добраться до своих запасов, лежащих там же, в поврежденном деревом хозяйственном сарае. Но и этого пока должно хватить. Порошки чуть сбивают температуру, сироп снимает раздражение в уже обметанном простудой горле, аспирин успокаивает и позволяет Джареду уснуть. Только Дженсен всю ночь старается не дышать – горячий и потный Джаред пахнет так, что последние силы противостоять искушению погибают на корню. Джаред просыпается будто в дежа-вю. Рядом с ним снова отец Дженсен, как тогда, еще в самом начале, но теперь между ними все меняется. Джаред прекрасно видит, что происходит с его наставником, и это тревожит его. Если бы все было иначе, там, за стенами монастыря, то он знал бы, что и к чему идет. Он поиграл бы с Дженсеном еще немного – это танго на краю ножа заводит его, - а потом просто взял бы, не один и не два раза, но на многое его бы точно не хватило. Но здесь и сейчас Джаред теряется в своих ощущениях. Дженсен – настоящий Дженсен без белого воротничка и сутаны-крепости – волнует его, тревожит каждый нерв, но Джаред не знает, что ему с этим делать. Любая мелочь, любое движение переполняет треснувшую плотину желания, и она держится на обрывках понимания неправильности происходящего. - Как вы себя чувствуете, Джаред? – голос наставника глух и грустен, Джаред видит его усталость, видимо, отец Дженсен просидел у его кровати все ночь, не смыкая глаз, и Джею стыдно. - Уже лучше, - на самом деле Джаред здоров, он выспался и прогрелся за ночь, и вчерашняя усталость и холод отступили. – А вам, наверное, лучше отдохнуть. Дженсен кивает, он действительно устал и хочет спать. Сегодня их вряд ли отправят на работы, и можно выспаться со спокойной душой. Он поднимается со стула, с колен падает Библия, которую он читал ночью, и его самого немного пошатывает. Джаред вскакивает с кровати, чтобы помочь, но отец Дженсен отстраняет его. - Все в порядке, Джаред, я справлюсь. Но он не справляется. Усталость, недосып, их вчерашние приключения под грозой – из-за всего этого Дженсена качает при каждом шаге. Джаред, как был – босиком, в мятых пижамных штанах – подставляет ему плечо, и помогает дойти до кельи. Если раньше Джаред думал, что его келья – образец аскетизма, то, видя комнату Дженсена, он удивляется тому, как комфортно его разместили. Келья наставника даже меньше, чем его собственная, только серые каменные стены завешаны репродукциями икон и фресок, на стене около кровати – наброски, в которых Джаред узнает фрески монастырского храма. Дженсен даже не раздевается, ложится в кровать в одежде и сразу отворачивается к стене. Джаред тихо уходит, стараясь не мешать ему, но возвращается спустя пару минут. Дженсен не реагирует – спит так крепко, что его не разбудил бы и набат над ухом. Джаред опускается на колени возле его кровати и смотрит, как разглаживаются морщинки вокруг глаз, расслабляется лицо. Ему хочется коснуться, обвести пальцем скулы, дотронуться своими губами до его губ, но перед глазами огненными буквами горит слово «НЕЛЬЗЯ». Дженсен вздыхает во сне и тянется к шее – ему мешает воротник, который он так и не снял перед сном. Пальцы неловко тянут и треплют его, но не могут вынуть, и Джей аккуратно вытаскивает его сам. Легкое прикосновение к тонкой коже шеи – и Джареда будто прожигает насквозь. Дыхание становится все чаще и чаще, начинают гореть щеки, потом все тело. Дженсен приокрывает рот и неловко переворачивается на другой бок – лицом к Джею, ему неудобно в сутане, которая обвивается вокруг его тела, а Джареду хочется помочь ему. Но в этом нет и грана помощи ближнему. Джей хочет сорвать и уничтожить эту черную хламиду, скрывающую под собой не только тело Дженсена, но и самого – настоящего – Дженсена. От этого желания свербит под кожей, руки будто сами тянутся к спящему мужчине, и только странный стук отвлекает Джареда… Со стены срывается распятие, висевшее там, наверняка, многие десятки лет. Лик Христа печален и жалостен, он смотрит на Джареда из-под полуприкрытых от боли за наши грехи век, и Джаред видит в его лице предостережение. Быстро, очень быстро, настолько, что уже не обращает внимания на тяжесть в паху, Джаред уходит из кельи отца Дженсена. Справится с возбуждением сложно, Джареда бьет крупной дрожью, трясутся руки, но он понимает, насколько грязно и неправильно будет унять его «ручными» средствами. Он просто лежит на кровати, смотря на распятие, висящее на стене напротив, и молится как умеет, просит у Господа воли и сил преодолеть свое влечение. Время тянется невыносимо медленно, но Джаред справляется с собой, понемногу возвращаясь в реальный привычный мир. Отдохнувшее за день тело требует своего, желудок напоминает о себе голодным урчанием, и Джаред идет в трапезную, надеясь, что даже в неурочное время его накормят. В трапезной уже пусто, только за одним столом сидят отец Майкл, Чад и Карл, которым сегодня тоже дали выходной. Смешной нос Чада покраснел и распух, он все время трет его, пытаясь унять чихание, отец Майкл зевает широко и смачно, и только Карл, как обычно, невозмутим. Джаред подсаживается к ним, получает свою порцию риса с куриной котлетой и ест, даже не находя в себе сил влиться в разговор. - Как Дженсен? – первым интересуется отец Майкл. Джей бросает на него быстрый взгляд и снова утыкается в тарелку. - Спит. - А ты как? – гнусаво интересуется Чад и все-таки не сдерживается – чихает, едва успев отвернуться от стола. У Джареда пропадает аппетит и он отодвигает опустошенную почти наполовину тарелку. - Нормально, - вздыхает он. - Нас сегодня не отправят на работу, - радуется Чад, но отец Майкл тут же остужает его радость. - На улицу, - поправляет он. – После обедни мы будем работать в храме. - Ч-чё… - Чад осекается под насмешливым взглядом наставника, - то есть, хорошо. Джаред и Карл переглядываются и понимающе улыбаются. - А пока у вас есть возможность посидеть в своих кельях и поразмышлять о смысле жизни. Чем ч-чё… - передразнивает отец Майкл своего подопечного, - чесать языками от безделья. Священник поднимается, забирает свои тарелки – работающие в трапезной монахи уже давно ушли – и сам относит их на кухню. Карл идет следом за ним, и Джаред с Чадом остаются одни. - Я хотел спросить, - начинает Джей, едва отец Майк и Карл выходят из трапезной. – Ты чувствуешь, что исцелился в этом монастыре? Чад полминуты думает, ища ответ на вопрос приятеля, а потом уверенно кивает. - Ага, по себе чувствую. Очень домой хочу, к Соф, извиниться, измениться. Я ребенка хочу, только от нее. Наверное, да, я исцелился. - Ну и хорошо, - соглашается будто бы сам с собой Джаред. – Значит, и я смогу… Он не обращает внимания на удивленный взгляд Чада, пока они уносят приборы и выходят из трапезной. - Зайдешь за мной? – он оборачивается у входа в свою комнату. Чад кивает и уходит к себе. В храме разбирают леса – ремонт и реставрация куполов и верха стен закончена, работы перемещаются на высоту человеческого роста или чуть выше. Джаред снова работает под руководством отца Майкла: выносит доски, выметает опилки и прочий мелкий мусор, старательно отводя глаза от работающего над нижними фресками отца Дженсена. Джаред вздрагивает от каждого громкого звука, ему кажется, что это главное распятие храма грозит упасть, как этим утром распятие в келье его наставника. Но все попытки Джареда терпят неудачу. Он все чаще и чаще оборачивается к занятому своими красками священнику, завороженно наблюдает, как тот водит кистью по оштукатуренной стене, и понимает, насколько сильно попал. Из этой завороженности его выбивает болезненный толчок в плечо от Чада. - Джей, - громко шепчет он. – Ты чего?.. - Все нормально, - тоже шепчет Падалеки. – Все нормально, - он понимает, что убеждает больше себя, а не приятеля. Джаред встряхивает головой, приходя в себя, и не замечает, как на их шепот оборачивается отец Дженсен. - Джаред, помогите мне, пожалуйста, - окликает он своего подопечного. Джей почти радостно отдает Чаду свою метлу и торопится к наставнику. – Помогите мне загрунтовать фоны, - почти ласково просит священник, а внутри Джея расползается колючий шар жара, отдающий иголками по нервам. Джаред ползает на коленях, зарисовывая коричневым землю под ногами Девы Марии, выводит голубым облака за ее спиной, а за своей чувствует отца Дженсена, контролирующего его работу и наносящего потом завершающие штрихи. Один маленький шаг – и Дженсен неловко запинается о ногу Джея, вытянутую в проход, и падает на него, не успев сгруппироваться. От этого Джареда толкает вниз, и он еле удерживается, уперевшись в пол руками. - Это от недосыпа, - виновато говорит священник, сползая с распластанного под ним Джареда. Его ноги неловко путаются в полах сутаны, и сам Джаред возится под ним, пытаясь выбраться. От этого они сплетаются в большой копошащийся ком, над которым уже подхихикивает отец Майкл и сопливо хрюкает в кулак Чад. - Вам помочь? – голос отца Майкла не громкий, но эхом раздается под сводами. Дженсен и Джаред вздрагивают от неожиданности, встречаются взглядами и тут же поспешно отводят глаза. - Мы сами, - отвечает отец Дженсен и тихо добавляет. – Все потому, что я не в рубашке. Он поднимается с пола, отряхивает сутану и протягивает Джареду руку, чтобы помочь подняться. - Простите, Джаред, я очень неловок. Он аккуратно моет кисти и складывает их в коробку, а Джаред смотрит ему вслед, с трудом приводя в порядок дыхание. Он до сих пор чувствует тяжесть тела Дженсена на своем теле, тепло его дыхания на шее, и хочет только одного – чтобы сердце перестало так громко и часто биться. Единственное, что чувствует Джаред, - это жар. Он растет в груди, отдаваясь волнами во все тело, щекочет огоньками кончики пальцев, разжигает румянец, спускающийся вниз по лицу и груди. Но самое главное – это жар внешний, влажный и гладкий. Это Дженсен. Джаред касается его, проводит пальцами по его груди, обжигая, он видит, как на коже Дженсена остаются горящие следы после его прикосновений, и Дженсен вздрагивает от них, в такт толчкам Джея… Джаред просыпается от неприятного холода – горячий пот остывает на теле, и простыня прилипает к телу из-за большого влажного пятна у паха. Это липко и противно, Джей брезгливо обтирается простыней, а потом просто стаскивает с койки постельное белье и несет его в прачечную. По раннему времени там никого нет, Джаред застирывает белье, а потом прямо так – с комком мокрой ткани на плече – идет в умывальню, чтобы смыть с себя остатки жаркого сна. Утро хмурое, такое же, как и сам Падалеки, и люди вокруг кажутся такими же, и стены давят на него почти физически. Завтрак проходит также, компанию Джею составляет только вечно молчаливый Карл, мерно жующий еду. Джаред наблюдает за ним, как кот за бельем в стиральной машине, - внимательно, чуть наклонив голову набок. Во рту Карла пропадает одна ложка каши, вторая, третья, четвертая… Из этого гипноза Джея выдергивает появление в трапезной Дженсена и Майкла. Что-то меняется, чувствует Джаред. Что-то между ними с Дженсеном не дает им отвести друг от друга взгляд, мешает дышать и снова разгоняет пульс до рваных скачков. Дженсен тоже не ест, лениво водит ложкой по тарелке, изредка поднимая глаза на следящего за ним Джареда, и снова опускает их. Отец Майкл же словно не замечает его молчаливости, рассказывает что-то быстро и бурно, а Дженсен лишь вяло кивает невпопад. Джаред, уставший от этой игры, поднимается из-за стола, ловя напоследок взгляд Дженсена. Наставник находит Джареда чуть позже в храме, когда тот в полном одиночестве выметает остатки опилок и цементную пыль. Голос отца Дженсена глух и тих, но эхом раздается в каменных стенах и голове Джареда, отдаваясь в висках пульсацией крови. Джей слышит только ее, видит только двигающиеся губы собеседника, и только в самом конце понимает, о чем с ним говорит священник: - …пока будет отец Майкл. Карл в конце недели покидает нас. Джей будто просыпается на этих словах, не до конца понимая, о чем именно говорит ему отец Дженсен. - Вы не могли бы повторить, что с отцом Майклом? Священник вздыхает и недолго молчит, укоризненно глядя на Джея, а потом повторяет: - Джаред, я уезжаю по поручению настоятеля в Бостон, к архиепископу О’Малли. - Надолго? – перебивает Джаред. - Я не знаю, - улыбается в ответ священник. – Я еду по важному вопросу, и его решение может затянуться на несколько недель. Или месяцев, - тихо заканчивает он. - О… - единственное, что может сказать Джаред. - На время моего отсутствия за вами будет присматривать отец Майкл. В конце недели от нас уходит Карл, поэтому для Майкла не составит труда взять опеку и над вами. - А когда уезжаете вы? - В это воскресенье. - Понятно… Понятно для Джареда только одно – у него остается очень мало времени на то, чтобы побыть рядом с Дженсеном. Именно поэтому он не может удержаться, все чаще и чаще будто случайно прикасается к наставнику, пока они оба завершают фреску на правой стене храма, ловя немного испуганные и настороженные взгляды Дженсена. Но желание почувствовать тепло и жар, которое ему удалось попробовать во сне, не отпускает, толкает к нему. Но хуже всего то, что это отталкивает Дженсена от него… Отец Майкл – «классный чувак», именно. Чад, кажется, просто влюблен в него, настолько заискивающе и восторженно он смотрит на наставника, ловя каждое его слово и взмах руки. Джаред ловит себя на мысли, что, возможно, точно так же смотрит на отца Дженсена, и улыбается их отражению в Майкле и Чаде. Похоже, за последние три недели только это и способно заставить его улыбнуться, потому что все остальное не радует совсем. Дженсен уезжает на следующий день после их разговора, и все это время в Джареде не бьется сердце. Оно иногда стучит – не в такт мыслям, - иногда резко заходится воем, но все остальное время просто молчит. И причина этого, ставшая так понятна Джареду с отъездом Дженсена, совсем не радует его. Раньше казалось, что влюбленность (Джаред гонит от себя слово «любовь», оно до сих пор пугает его) – это такая забавная штука, которая происходит с кем-то другим по непонятной причине, но оставляет после себя лишь кучу сломанной мебели и разбитой посуды. В его кругах влюбляться не принято, пара перепихонов, три «красные дорожки» - и снова на старт. И то, что сейчас понимает в себе Джаред, пугает его. Кажется, что вокруг него выключен свет и погашено солнце, и выкачан воздух, и тело не помнит, как двигаться. Джареду просто чертов… он осекается, очень-очень плохо. Без Дженсена. Но он проживает эти три недели, оставляет за плечами день за днем и ночь за ночью, хотя и не видит между ними разницы. Его ничто не может вытянуть из мирной и темной сонливости, напавшей с отъездом Дженсена. Так кажется. Пока к нему на завтраке не подходит один из монахов, в чьи обязанности входит следить за главными воротами. - Мистер Падалеки, настоятель просит вас пройти к воротам. На мгновение тело Джареда сковывает ледяной спазм, но быстро отпускает. Единственный, из-за кого сейчас может испугаться Джей, далеко, а все остальное не так ему интересно. На удивление Джареда, у ворот стоит сам настоятель, нетерпеливо поглядывающий то на дверь трапезной, то на ворота, за которыми слышится какой-то странный шум. - Джаред, я думаю, что там сейчас кто-то из ваших друзей. У Падалеки удивленно вытягивается лицо. Он подходит к калитке и осторожно выглядывает за нее. Из Мерседеса Климанн – последней забавы Катчера – доносится бит Бисти Бойз, он и в этом верен себе. Едва увидев высовывающегося из-за двери Джея, Эштон радостно вопит: - Пада-гад! О май гад! Ты ли это? Джаред почти счастливо улыбается, обнимая друга, который с каким-то неверием смотрит на него. Катчер вообще почти единственный человек, который, не задирая голову, может посмотреть Падалеки в глаза, и это чертовски нравится Джею. Да и сам он, Джаред уверен, так же нравится Катчеру. Они вообще похожи, возможно, именно поэтому и сошлись, несмотря на, пусть небольшую, но разницу в возрасте. - Привет, Крис! – Джаред всегда называет друга по первому имени, да и тот зовет его не иначе как ДжейТи. Ну, или Пада-гад, все зависит от настроения. А именно сейчас оно у Катчера зашкаливает. – Ты один? А где Брит? - О! – Эштон заметно сникает. – Я и не думал, что ты здесь так оторван от жизни. Брит – это прошлый век, чувак. Сила – во взрослых кошечках. - Ты говоришь так, будто подцепил на свой кривой член Деми Мур, - смеется Джаред, но, видя серьезное лицо друга, замолкает. – Ты?.. Эштон выразительно двигает бровями, а у Джареда удивленно открывается рот. - Бля… - единственное, что он может произнести, а потом быстро оглядывается на монастырь и крестится. - Моя очередь удивляться, ДжейТи. Когда ты стал таким набожным? Джаред опускает голову – смущается, – но Катчеру уже не до этого. Он вообще старается долго не задерживать свое внимание на таких вещах. - Только не говори, что любовь к Иисусу стала тебе важнее славного траха. Неужели тут нет ни одной сладкой цыпочки или цыпленочка? Джаред укоризненно смотрит на друга, но мгновенно заполыхавшие уши выдают его с головой. - Ты надолго? – пытается перевести он беседу, и Эштон, понимая, что ступил на зыбучий песок, и решив разобраться с этим позже, отвечает. - На сколько пустят. Вообще, можно тут у вас потусить? - Узнаем, - широко улыбается Джей и возвращается за ворота. Настоятель с неодобрением рассматривает фэшн-фрика Эштона, особенно его синие замшевые ботинки, но соглашается с тем, чтобы «мистер Катчер ненадолго побыл с другом». Джаред сам ведет Эштона в его новую комнату, с некоторым ехидством наблюдает за тем, какое впечатление произведет на того скромная келья. Но Катчеру, кажется, все равно, где жить, и Джей в глубине души рад тому, насколько для друга важен именно он, Джаред, а не привычка к комфорту шикарных отелей. - Ну что, показывай дальше. Эштон запихивает небольшой чемоданчик под кровать и оборачивается к другу. Джаред почти за руку тащит его к выходу, быстро показывает, что и где в монастыре – при виде умывальников лицо Эштона становится невероятно комичным – и ведет его прямо в храм, чтобы похвастаться своей работой. - Вау! – Эштон восхищенно рассматривает фрески, даже хочет потрогать их пальцем, но Джей легко бьет его по руке, не позволяя. – Это ты, что ли, нарисовал? - Ну, - мнется Джей. – Не все. То есть, моего тут совсем немного. Все остальное пишет отец Дженсен. - Кто? - Мой наставник, - поясняет Джаред. – Он отлично рисует. А я только помогаю. Джаред надеется, что в полумраке пустого сейчас храма не будет видно, как алеют его щеки, но Катчера не проведешь. - А подробности? И желательно, погорячее, - подталкивает он друга к рассказу, но Джей продолжает мяться. - Нет подробностей. Он мой наставник и хорошо рисует. Ты голодный? – снова пытается соскочить с темы Падалеки. - Немного много, - смеется Катчер. - Тогда пойдем, после завтрака должно что-то остаться. Они выходят во двор именно в тот момент, когда через него от ворот идет отец Дженсен. Джаред удивленно замирает, глядя на него, и Эштон останавливается следом. - Это кто? – шепчет он другу, и Джаред таким же тихим шепотом отвечает. - Это… Это отец Дженсен. Эштон молчит, наблюдая за тем, как Дженсен идет по двору, как видит своего подопечного и его лицо освещает широкая и радостная улыбка, которая гаснет при виде Катчера. - Все с тобой ясно, Пада-гад. Ты верен себе. - Знаешь, ДжейТи, ты настолько верен сам себе, что тебя можно хранить в Парижской палате мер, - меланхолично говорит Крис, жуя травинку. Настоятель не позволяет друзьям праздно прохлаждаться, и Катчер отправляется на отработку вместе с другом. Но солнце палит нещадно, недавняя жара снова возвращается, чтобы сводить с ума людей, и всем работникам позволяют отдохнуть немного у воды, в тени оставшихся после урагана ив. Джаред и Кристофер отходят чуть дальше, им многое нужно сказать друг другу, а делать это под наблюдением священников не кажется отличной идеей. - Как эталон кого? – вяло отзывается раскинувшийся в траве Джей. - Как эталон настоящего долбоеба, - хмыкает Катчер и тут же откатывается, уворачиваясь от тяжелого кулака. – Да шучу, уймись, колода. Как эталон Падалеки. Потому что только Падалеки может приехать в монастырь чтобы вылечиться, а вместо этого влюбится в священника. - Я не влюбился, - отзывается Джаред, чуть более поспешно, чем нужно. - А я не трахаю самую красивую женщину этой планеты, - кивает Катчер. – Эти сказки я буду детям перед сном рассказывать. - Рассказывай, у тебя их теперь трое, - смеется Джаред, но осекается, поймав на себе взгляд отца Дженсена. Катчер следит за направлением его взгляда, и ответный подкол невысказанным оседает у него на губах. - И самое сладенькое в том, что этот священник влюбился тоже, - констатирует Крис. - Ты спятил? - Нет, ДжейТи, спятил ты! Катчер поднимается с земли и внимательно смотрит на друга. - Ты хоть понимаешь, во что вляпался на этот раз? Это посильнее кокса в кармане во время полицейского рейда. В этом Джей с ним совершенно согласен. Кокс – развлечение для детей по сравнению с тем, какое действие оказывает на него Дженсен. - Ты не понимаешь… - Ха! Объясни мне! Гребаный йод, Падалеки! Ты сам понимаешь, что делаешь? Хотя… Хрен с тобой, ты же упрямый, как… - Техасец, - заканчивает за друга Джаред. Они несколько мгновений смотрят друг на друга и начинают смеяться. - Джаред, мистер Катчер, - раздается строгий голос отца Дженсена. – Если вы уже отдохнули, то мы можем вернуться к работе. Нехотя оба поднимаются и снова возвращаются в поле, но по пути Крис придерживает Джея за плечо. - Хотя бы в одном я тебя понимаю, Падалеки. Этот падре – просто картинка. Признаю, вкус у тебя есть. Если бы ты еще и одевался соответственно ему. Джаред только закатывает глаза в притворном изнеможении. Джаред идет чуть позади, ревниво и внимательно слушая то, что Катчер болтает отцу Дженсену, который с настоящим христианским смирением терпит этот водопад слов. За все время обратного пути Кристофер успевает выяснить, что отец Дженсена тоже был священником в их приходе, что у Дженсена есть брат и сестра, что в детстве он играл в лакросс и пел в церковном хоре. Сам Падалеки никогда бы не смог выяснить всего этого, хотя и он не страдает излишней застенчивостью. Но Катчера переплюнуть невозможно – его язык трещит без умолку, засыпая отца Дженсена новыми вопросами, на которые тот, едва заметно вздыхая, отвечает. Но, наконец, и Джаред не выдерживает, оттаскивает Криса от наставника. - Твой хордовый язык и меня окончательно достал! – шепчет он в ответ на недоумение друга. - Почему хордовый? – удивляется тот. - Потому что без костей! – громче шепчет Джей, и на этот шепот оборачивается отец Дженсен. - Простите, отец, - виновато склоняет голову Джей, и наставник кивает в ответ. Но спустя пару шагов Джаред снова не выдерживает. - И прекрати так пялиться на него! - Да ты что, Пада-гад? – деланно ухмыляется Катчер, пряча веселых бесенят в глазах за стеклами новомодных солнцезащитных очков. – Это только твоя территория. Как же это? Голгофа? – поддразнивает он. Но Джаред молчит в ответ. Голгофа – не Голгофа, но крестом здесь определенно попахивает. - Не нравится мне все это, - вздохнув, выносит свой вердикт Катчер. Джаред сидит на узкой кровати, подобрав под себя длинные ноги, а Кристофер меряет в длину его келью, которой хватает ровно на три шага. Джей уже не обращает внимания, насколько мала его комната, за эти месяцы уже привык, а вот Катчер все еще удивляется, когда, едва набрав разгон, утыкается носом в стену. - Есть в нем что-то… Крис неплохо знает людей, он дольше в этом бизнесе и получил в свое время много ценных уроков, а потом несколько раз вытаскивал Джея из тех ловушек, в которых уже был сам. И если Крис говорит, что в Дженсене что-то не то, то у Джареда возникают сомнения. - Что? – осторожно спрашивает он. - Он тебе не понравился? Катчер останавливается и внимательно смотрит на замершего Джея, вздыхает и делает последний, третий, шаг до противоположной стены. - Наоборот, - с выдержанной паузой отвечает друг. – Слишком понравился. Нельзя тебе оставаться с ним рядом. Крис останавливается, садится на шаткий стул и завершает: - Ты его испортишь. Джаред покаянно опускает голову. - Не вздыхай, ДжейТи. Я серьезно. Зачем тебе этот священник? Ты вспомни, надолго ли тебе хватало твоих обычных пассий? Джаред не отвечает, хотя на языке крутится стандартное «Ты не понимаешь» и «Он не такой», но произнести эти слова не получается. - Ты же наиграешься за пару недель, максимум – месяц, а этот парень, на минуточку, священник. У них ведь есть это деление – кому можно жениться, а кому нет? Джаред кивает. - Ему можно? Черт, да какая разница! – обрывает сам себя Катчер. – Какие свадьбы, вы же оба мужики! Короче, ДжейТи. Если хочешь знать мое мнение – бросай это тухлое дело. Ему жизнь испортишь, и сам потом будешь себя стыдить, но обратно уже не вернешь. - Я его люблю, - находит в себе силы признаться Падалеки. Крис смеется, будто это – лучшая реприза Билли Кристала на вручении «Оскара». Джаред смотрит на него недоуменно, но молчит. - Я уже понял, - успокаивает его Крис, отсмеявшись. – На твое счастье, в этом месте, пожалуй, лишь я настолько развращен и понимаю, что ты влюбился в этого парня. Но, мой взъерошенный друг, я уверен, что это – твои выдумки. То есть, именно здесь и сейчас тебе кажется, что ты влюбился, потому что он красавчик, да еще и отличный чувак. А то, что священник, - так это еще интереснее, запретный плод сладок. Знаешь, я за этот день вдруг стал самому себе казаться очень умным. А по сравнению с тобой я просто Эйнштейн. Так послушай старого еврея, мальчик, - Крис изображает штампованный еврейский акцент. – Таки выбгось эту дугь из головы, сынок. Сколько тебе еще осталось здесь сидеть? – Катчер вновь становится серьезным. - Неделя и три месяца, - не раздумывая, отвечает Джаред. - Дотерпишь. А когда вернешься – я закачу тебе убойную вечеринку, на которой ты вмиг забудешь о душке-священнике. Да, ДжейТи? - Угу, - кивает Джаред, уже понимая, что ничего ему не поможет. - Ну и ладно, - заметно успокаивается его друг. – А пока пойдем пожрем, я голоден, как Уиллис после очередного Апокалипсиса. - Тебе Деми по ушам не дает за такие шутки? - Здесь нет Деми, - севшим голосом отвечает Крис, и Джаред улыбается - у вечно самоуверенного и непробиваемого Катчера теперь появилась слабинка. Нехотя жуя, Джаред наблюдает за тем, как вокруг Катчера увивается Чад. Если бы Джей не был уверен, что его здешний приятель испытывает к Кристоферу только фанатское восхищение, то заподозрил бы Мюррея в гомосексуализме. А Эштон только мягко улыбается и отвечает на дурацкие вопросы Чада, аккуратно обходя пикантные вопросы. Они прерываются, когда в трапезную входят припозднившиеся настоятель и отец Дженсен. Они проходят на свои места, а Крис, провожая их взглядом, тихо спрашивает: - Я со вчерашнего вечера не могу вспомнить, откуда мне знакомо лицо вашего главного. Точно говорю, я его знаю, но откуда - не представляю. Чад и Джаред переглядываются и одинаково пожимают плечами. - Как его имя, вы знаете? - не унимается Катчер. - Джеффри Морган, - на правах дольше пробывшего в монастыре, отвечает Чад. - Морган, - задумчиво повторяет Крис. - Морган-Морган-Морган. Джеффри Морган. Джеффри Дин Морган? Крис не сдерживается, произносит это имя громче, чем нужно, - его осеняет, но Джей и Чад, снова хором, шипят на него. Падалеки оборачивается, видит внимательный и немного настороженный взгляд настоятеля и стучит себя по лбу раскрытой ладонью. - Если бы я жил сейчас не по заповедям, я бы точно тебя убил! Катчер нимало не тушуется. - Зато я, кажется, вспомнил, кто такой ваш загадочный настоятель, - с таинственным видом отвечает он. Это его и спасает. Джаред и Чад с любопытством тянутся через стол, но Катчер игнорирует их и уворачивается. Он томит обоих парней до окончания ужина и раскалывается только во внутреннем дворе. Кристофер не спеша идет по внутреннему двору, а Джаред и Чад, окружив с двух сторон, сверлят его взглядами. Катчер не выдерживает двойного давления. - Если я не путаю, то он играл в первом составе "Маверикс", и у отца даже есть фото с ним и автограф. - "Маверикс"? - удивляется Джаред. - Похоже на правду, - жмет плечами Чад. - Я ведь тебе говорил, что он в баскетбол играл? - обращается он к Джею. - Это вполне могли быть "Маверикс". Только я не понял, а почему так таинственно? Катчер смеривает его злым взглядом - деревенщина портит ему отличный заход на шутку. - Ни в чем, - огрызается Крис. - Кроме того, что после их выхода в финал, полузащитник "Маверикс" умер, а в его смерти начали подозревать именно Моргана. Крис говорит все громче, и друзья не замечают, как из трапезной выходят настоятель и отец Дженсен. Только Джаред, повинуясь внутреннему толчку, оборачивается и видит два внимательных взгляда. Он хватает Катчера за плечо и уводит к себе, от всей души надеясь, что их болтовню не слышали священники. Они втроем кое-как располагаются в келье Падалеки, и Крис рассказывает до конца все, что знает. - Дурацкая какая-то история, - дослушав Катчера, говорит Джей. - Какая есть, - разводит руками Крис. - Но ему даже не успели предъявить обвинение, как нашли записку. Как же звали этого парня? Не помню, - потер лоб Катчер. - это все отец рассказывал. Он болеет за них, а тогда у команды был первый и очень успешный год. Они могли и в финале победить, причем, у "Лейкерс", но Моргана не было, да и этот парень умер. Короче, история была громкая... - Поэтому он и в монахи пошел, - догадывается Чад. - Может и поэтому, - отмахивается Катчер. - Мне-то все равно. Просто личности у вас здесь очень колоритные подобрались. - Зато не скучно, - подводит итог беседе Джаред и ненавязчиво избавляется от обоих друзей, отправляя их по своим комнатам. Утро встречает Джареда холодом стен и таким же серым и холодным взглядом наставника. Спросонья, еще ничего не понимая, Джей думает, что Дженсен – продолжение его сна, и тянется к нему рукой, но священник отступает назад. Отбросив попытку дотянуться, Джаред снова утыкается лицом в подушку, втягивает воздух сквозь свалявшиеся в ней перья и чихает. Сон снимает как рукой, и Джаред понимает, что отец Дженсен – совсем не порождение его утреннего мокрого сна. - Ваш друг уезжает, Джаред. Возможно, вы захотите проститься с ним. Джаред быстро натягивает валяющуюся на стуле одежду и спешит вниз, даже не думая ждать идущего за ним наставника. Крис действительно стоит у ворот, чуть не насвистывая, и смотрит по сторонам. Джаред бежит к нему через весь двор, незавязанный до конца шнурок кроссовки попадает под ногу, и он падает. - Ты навсегда останешься в моей памяти именно таким, - смеется Катчер, протягивая ему руку. - Иди ты, - огрызается Джаред, и друг отвечает, даже не меняясь в лице: - Уже пошел. Твой суровый настоятель ранним утром настоятельно, - неумело каламбурит Катчер, - попросил меня удалиться. Потому что я, цитирую, «дурно влияю на твою стремящуюся к спасению душу». - Бред какой, - удивляется Падалеки. Эштон пожимает плечами. - В любом случае, я уже нагостился в вашем тоскливом мотеле. Пора домой, к нареченной и столь удачно обретенным дочерям. Джареду нечего сказать на это, он только крепко прижимает к себе Катчера, и тот отвечает таким же крепким объятием. - Береги себя, чувак. Не нравится мне тут, - признается он. – Все, кроме твоего душки-священника. Кристофер замолкает от сильного тычка в живот. - Я даже не подкатывал! – возмущается он и смеется, встречаясь взглядом с веселыми глазами Джареда. – Ладно, брат, как выберешься отсюда – беги сразу ко мне. Будем тебя лечить доступными способами. - Хорошо, - улыбается Джаред. Он смотрит, как Крис, шутовски кланяясь, идет к воротам, как закрываются за ним створки. Тяжело вздыхая, он оборачивается и видит перед собой застывшего мраморной статуей отца Дженсена. - Наверное, вы будете скучать по другу, - неловко произносит он. - Вы даже представить не можете, - отвечает Джаред. Наставник идет сопровождает его на обратном пути, пытаясь поддержать беседу, и это почему-то выводит Джареда из себя. Злость прорывается, когда священник спрашивает: - Вы, наверное, очень близки с Кристофером? Джаред останавливается, всем телом поворачивается к священнику и выцеживает: - Вы даже представить себе не можете. Крис мне больше чем друг… «Он мне как брат» инеем оседает на языке, когда Джаред видит, что по лицу Дженсена пробегает мрачная тень. Джареду льстит мысль, что наставник может ревновать, и уже почти не стыдно за свою ненарочную ошибку. Весь остальной день он чувствует на себе взгляды отца Дженсена и сам не стесняется смотреть на него. Ему каждый раз становится жарко, едва он видит, как появляется небольшой румянец на щеках священника, как ресницы старательно прикрывают блеск в глазах. Весь день Джаред ловит себя на том, что дышит коротко и часто, ему, кажется, не хватает воздуха, или прохлады, или чего-то еще, пока непонятного, но томящего душу и разум. Ему становится все жарче и жарче, он пьет, не утоляя жажду, тело как будто высыхает, и Джаред решает ополоснуться. В умывальне пусто, вода нагрелась за день, но для Джареда даже такая кажется холодной. Сбросив футболку и расстегнув джинсы, чтобы не вымочить их, он задерживает дыхание и по пояс окунается в бак с водой. Выныривает, отфыркиваясь, вытирает ладонями капли с лица, откидывает прилипшие ко лбу волосы и только тогда замечает, что в купальне он не один. Дженсен неловко мнет в кулаках рукава своей рабочей, вымазанной красками рубашки, и смотрит на Джареда с уже нескрываемой жадностью. Отступивший было жар снова охватывает Падалеки, ему снова не хватает воздуха, и он опирается на край бака. - Простите, Джаред, - на грани слышимости произносит священник. – Я не знал, что здесь есть еще кто-то. Джаред молчит, ему трудно говорить, даже смотреть на Дженсена трудно, почти больно, но он не может отвести взгляд. В вырезе рубашки священника скапливается бисером испарина, короткие волосы на висках слипаются в тонкие сосульки, он тоже часто и прерывисто дышит, ведет носом, будто принюхиваясь, и это окончательно сводит Джареда с ума. В одно мгновение Дженсен оказывается прижатым к дощатым стенам, распластан под напором Джареда, но даже так, в абсолютной беспомощности, он не отводит глаз, только сглатывает вставший в горле ком. - Я отмолю, - обещает Джаред перед тем, как впиться в приоткрытые губы Дженсена, ловя сухое горячее дыхание. Дженсен горячий даже сквозь одежду, он почти обжигает, но Джаред все равно трогает его, водит ладонями по влажной коже. Он сдвигает его рубашку вверх, забирается под нее руками и гладит, осязает, впитывает его целиком. Короткие ногти слабо, но ощутимо впиваются в грудь Дженсена, царапают ее, и он стонет, глухо, почти не слышно, упирается руками в плечи Джареда, не притягивая и не отталкивая. Его глаза открыты, и Джаред видит в них сомнение и страх, смешанные с жаждой, дикой и первобытной, самой настоящей, открывающей Дженсена навстречу ему. Дженсен лишь немного приоткрывает губы, замирает, но Джареду хватает и этого. Он сильнее прижимается губами к губам, проводит языком между ними, задевая краешек зубов, и тут же, не давая ни секунды на протест, скользит внутрь. Дженсен издает непонятный звук, но Джаред и не думает отступать. Наоборот, он прижимается еще сильнее, тело в тело, пах в пах, и благодарит небеса, что свободные джинсы не давят на член, оставляя хоть немного самообладания и разума. Джаред проводит руками ниже, чуть сжимая Дженсена за бока, еще ниже, пока не чувствует под ладонями мягкую от многих стирок ткань, а под ней - крепкие, округлые ягодицы. Дженсен рвется под ним, пытаясь оттолкнуть, но Джаред только шепчет в поцелуй: - Мне только... Немного, отпущу, только позволь... Дженсен отворачивает лицо, но Джаред не настаивает, начиная ласкать мягкую кожу на шее, щекоча губы об отросшую на ней за день щетину, и не слышит – чувствует – короткий выдох над ухом. - Пожалуйста, - снова односложно просит он, и Дженсен сдается. Теперь его губы мягкие и податливые, приоткрываются почти покорно, а все силы будто передаются Джареду, который вжимается сильнее и смелее скользит ладонями по влажной коже спины. Едва кончики пальцев оказываются под поясом рабочих брюк Дженсена, как тот протестующе стонет, дергается в крепком объятии, и Джаред отступает. Ненадолго. Ему хочется за один поцелуй, за первый и, уверен он, единственный шанс взять всего Дженсена, но и отдать ему себя тоже целиком. Поэтому Джаред не прерывает поцелуй. Наоборот, он скользит языком между приоткрытых губ все откровеннее, повторяя его движениями то, что хочет сделать с самим Дженсеном, и тот понимает это. Джаред приоткрывает глаза, смотря на то, как ярче становится румянец на скулах священника, как дрожат ресницы в тщетной попытке Дженсена хотя бы не видеть свое искушение. - Дженсен, - в поцелуе шепчет Падалеки. – Дженсен… Тот приоткрывает глаза – чуть косящие, мутные, будто подернутые серебристой пленкой, - и Джареда снова бьет током по нервам. Он плюет на оставшиеся сдерживающие мотивы, забывает обо всем, кроме горячего и ставшего податливым тела рядом с ним. Левой рукой он удерживает Дженсена за затылок, надавливает, заставляя принять свой язык еще глубже, а правой ведет по спине вниз, сжимает в кулаке мягкую ткань – пытается удержаться на последней грани, - но снова уступает. Ладонь Джареда давит, прижимает бедра Дженсена ближе к его бедрам, и Падалеки вздрагивает, долго и сладко, только от ощущения крепкого члена у своего такого же тянущего ткань стояка. - Дженсен, - имя священника теперь для Джареда как обязательный «Аминь» после каждого обращения к Всевышнему. «Господи, тебе вверяю себя и душу свою и тело свое. Дженсен» «Господи, дай силы мне противится соблазнам, дай силы мне устоять во грехе. Дженсен» И это короткое, на вдох-выдох, «Дженсен» окончательно губит его. Джаред чувствует дрожь под руками, чувствует, как Дженсен сам, еще сильнее, почти внутрь, вжимается в него. Из-за жары Джей даже не сразу чувствует влагу, проступающую через ткань брюк Дженсена, впитывающуюся уже в его джинсы. И только когда понимает, что произошло, ослабляет объятие, давая своему нечаянному пленнику немного свободы. Дженсен резко, но не сильно толкает его в плечи, и Джаред отступает, только на шаг, но достаточно и этого. Бросив на него короткий, сбивающий с толку своей невыразимостью, взгляд, Дженсен оправляет одежду, спуская подол рубашки так, чтобы скрыть свой позор, и выходит из купальни. Джаред смотрит вслед, на его слабые пока еще шаги, на то, как священник запинается на ровном месте, но все равно упрямо идет дальше. Дальше и дальше от Джареда… В паху невыносимо и болезненно тянет налившийся кровью член, и Джаред сдается. Он дрочит быстро, часто водя кулаком под самой головкой, старается быстрее достичь разрядки, но механические движения облегчения не приносят. Джаред подносит к лицу руку, которой удерживал голову Дженсена, вдыхает пряный коктейль из его пота и запаха, и кончает не от того, как рука двигается на члене, а от тончайших уколов запаха в нервы. Ему приходится замывать капли своей спермы с дощатого пола, докрасна тереть руки дешевым мылом, а потом еще раз и еще окунаться в липко-теплую воду. Но он все равно уверен, что до сих пор пахнет Дженсеном, и этот запах остается с ним как свидетельство греха. Джаред знает, что последует за их встречей в купальне. Он готов об заклад биться, что сейчас Дженсен до мозолей на коленях и сведенной от крестных знамений руки отмаливает свое падение. И это мучает самого Джареда, не знающего, что лучше сделать: закрепить первую удачу или вместе с Дженсеном замаливать свой тяжкий грех. Наставник пропадает из вида на два дня, и только от Чада Джаред узнает, что отец Дженсен сказывается больным и не выходит из своей кельи ни на работу, ни на трапезы. На третий день Падалеки не выдерживает и сам идет к келье наставника, но на его стук и просьбы открыть дверь отзывается не Дженсен, а сам настоятель. Отец Джеффри, осунувшийся и бледный, выходит из кельи своего ученика, плотно закрывает дверь и тихо произносит: - Отец Дженсен болен, Джаред. Его не нужно беспокоить. Еще несколько дней. От темного взгляда настоятеля по спине бежит холодный ручеек страха. Джаред отчаянно надеется, что Дженсен промолчал о том, что случилось между ними. Если отец Джеффри вышвырнет его из монастыря, то это будет только половиной беды. Гораздо хуже будет то, что Джареда лишат его нового наркотика – самого Дженсена. - Ты не хочешь мне ничего рассказать, Джаред? В тоне настоятеля лед и камень, едва укрытые пониманием и долгом положенной любви к неразумным детям Божьим. - Нет, - Джаред не понимает, что отступает от смотрящего ему в душу настоятеля. - Ты уверен, Джаред? – с нажимом переспрашивает отец Джеффри. – Исповедь поможет очистить душу и мысли, а вместе с ними – и тело. Отец Дженсен всегда исповедуется, когда дурно себя чувствует. Джаред сглатывает словно иглами ощетинившийся ком в горле. Дженсен ничего не утаил от учителя, рассказал ему все, и теперь Джареду остается только подчиниться решению настоятеля. - Хотя… - задумчиво произносит тот. – Ты ведь не чувствуешь за собой греха, Джаред, так? Джаред не отвечает, только с еще большей опаской ждет вердикта настоятеля. - Наверное, мы ничему не научили тебя здесь. Иди за мной. Джаред без слов следует за таким же молчащим настоятелем до самого его кабинета и, даже присев на стул напротив большого стола отца Джеффри, молчит, выжидая. - Для того, чтобы искренне исповедоваться, Джаред, нужно в первую очередь осознать свой грех. Я знаю о том, что произошло между вами. И мой долг – выгнать тебя из монастыря, наложить на отца Дженсена суровое наказание. Но он… я не чувствую за ним вины, Джаред. Падалеки виновато опускает голову, понимая, к чему ведет настоятель. Но следующие его слова оказываются неожиданностью: - Но я не вижу виноватым и тебя. Джаред вскидывает голову, смотрит в черные глаза настоятеля, будто загипнотизированный. Отец Джеффри не сводит с него взгляда, будто пробираясь в самые потаенные углы души, довинчивает его до основы основ Джареда. - Потому что ты не понимаешь, что делаешь. – Отец Джеффри разворачивается боком к Джареду, и его профиль кажется вырезанным из темной бумаги и наложенным на светлый фон окна. – Ты не понимаешь так же, как и я не понял в свое время. И хоть я вижу в тебе себя, но мы по разные стороны этой пропасти. Джаред боится шевелиться, замирает, понимая, что настоятель приоткрывает для него щель в своей броне. И это правда. Дальше Джаред слышит то, о чем не мог узнать от Катчера, от Чада, вообще ни от кого, кроме главного участника – отца Джеффри. - Я расскажу тебе кое-что, а ты сам поймешь, есть ли на тебе грех или ты чист, пусть не перед Господом, но перед самим собой… Недолго помолчав, настоятель медленно, будто набирая скорость перед долгой дорогой, начинает свой рассказ. - Когда Дженсен появился в монастыре, многие начали недоумевать, почему этот потерянный паренек нашел себе место в моем сердце. Его сразу начали называть моим любимчиком, кто-то, - отец Джеффри брезгливо морщится, - любовником, - у Джареда округляются глаза и он вздрагивает от неожиданного чувства ревности. Но настоятель уже не замечает этого. Его взгляд, его мысли уже далеко, там, где Дженсен еще восемнадцатилетний мальчишка, а сам отец Джеффри еще не так далек от главной ошибки своей жизни. - Но я не слушал никого из нашептывавших мне в уши. Не слушал и родителей Дженсена, узнавших, куда сбежал их сын. Я понимал, что Господь дает мне шанс искупить свой грех, из-за которого я ушел в монастырь, посвятил себя служению нашему Отцу. Мистер Катчер, как я понял, успел посвятить тебя в некоторые факты моей биографии? Отец Джеффри с легкой улыбкой смотрит на Джареда, и тот быстро кивает, не желая перебивать исповедь настоятеля. - Его звали Кевин, - возвращается к своему рассказу священник. - Кевин Честертон, и он был лучшим защитником из всех, что я знал. Мы познакомились на отборе в университетскую команду. Тренер почти сразу поставил нас в связку, настолько хорошо у нас получалось играть вместе. Со второго семестра мы переселились в одну комнату и стали совсем неразлучны. Джаред поражен. Если настоятель сейчас рассказывает ему о своем... любовнике, то тогда становится понятно то покровительство, что он оказывает Дженсену. Но сам отец Джеффри не обращает внимания на эмоции, которые сейчас обуревают Джареда из-за его внезапных догадок. - И отбор в новую команду - у нее тогда еще даже названия не было, - усмехается воспоминаниям священник, - тоже прошли вместе, с порога заявив, что мы работаем в паре. Мы забросили занятия, и инициатором этого был я, а Кевин... Он, как всегда, поддержал меня. Так мы и жили. Куда я - туда и он. Парни шутили, но беззлобно, называли нас парочкой, а мы только отшучивались. И до того проклятого полуфинала я был уверен... Не важно. После победы в халфе, а тогда мы сделали Атланту, Джаред, на первом году игры мы сделали Атланту! - на щеках настоятеля появляется румянец азарта, он говорит все быстрее, и руки, лежащие на подлокотниках кресла, чуть подрагивают. - Парни решили отметить. И только Кевин тогда не пошел с нами. Я вернулся за ним в середине ночи, даже с парнями не было так круто как с ним. А он... А он плакал, Джаред. Ревел в подушку как девка. Я подошел к нему, тронул за плечо, а он дернулся словно от тока. У меня заплетался язык, но я продолжал спрашивать, что с ним. Кев вскочил, это было противно: встрепанный, с заплаканными красными глазами, мокрым носом, и закричал, что с ним все в порядке, что с ним уже пять лет все в порядке и еще столько же… Я не понимал, что происходит. Пока Кевин, - настоятель потер ладонями лицо, - пока Кевин не, прости, Господи, не поцеловал меня. Он был сильным, сильнее, чем я в том состоянии, держал меня крепко и не отпускал, продолжая целовать. Наконец мне удалось оттолкнуть его. Боже… Я вытер рот ладонью, сплюнул на пол рядом с упавшим на мою кровать Кевином и оскорбил его. Если бы я мог все изменить, все исправить, - голос отца Джеффри глух, Джаред с трудом разбирает его слова. – Если бы я только мог… - Что, - Джаред сглатывает сухой ком в горле. – Что с ним стало? - Утром его нашли на газоне под нашим окном. Он разбился, как потом сказали врачи, смерть была мгновенной. И на столе, на помятой двадцатке, потому что бумаги в нашем номере не было, нашли только одно слово – «Прости». Но ему не за что было просить прощения. И этого прощения не было для меня. Отец Джеффри надолго замолкает, и Джаред не решается прерывать его молчание. - В финале я уже не принимал участия. Сначала допросы, расследование, шумиха в газетах. А потом я просто уволился из клуба и приехал сюда. Я вымаливал у Господа прощение, долго и бесцельно, сам не понимая, что мои натужные молитвы не нужны Богу. Я постился и работал в поте лица, молился снова и снова, но Кевин не отпускал меня. Нет, я бы не… - Отец Джеффри подбирает нужное слово. – Не ответил бы ему взаимностью. Но я смог бы, я знаю, что смог бы все исправить. За то время, что я провел в посте и молитвах, умер прежний настоятель, и меня с кардинальского благословения назначили на эту должность. После этого появился Дженсен. Это был Божий знак, я уверен в этом. Дженсен даже внешне похож на Кевина. У него та же беда, то же проклятие, что у Кевина. И я решил помочь Дженсену, если не смог помочь Кевину. Понимаешь, сынок? Джаред кивает. Но согласен он больше со своими мыслями, чем с тем, что пытается донести до него настоятель. В вывернутой логике Джареда причины и следствия меняются местами. Теперь он окончательно уверяется в том, что спасет Дженсена от самого себя и внутренних демонов, ржавчиной разъедающих его душу. Если отец Джеффри скорбит о потере Кевина, то своему «Кевину» Джаред погибнуть не даст. Настоятель благословляет его и отпускает с миром. Он уверен, мальчишка осознал то, что священник пытался объяснить ему. В отсутствии отца Дженсена Джареда никто не заставляет работать, и он предоставлен сам себе. Отец Майкл только смотрит на него неодобрительно, но молчит - у него нет указаний о временном наставничестве. Чад завистливо вздыхает каждый раз, когда видит бесцельно слоняющегося по двору Падалеки, но молчит тоже – смирение и послушание словно попали в его кровь вместе с монастырской пищей. Вынужденное безделье уже претит Джареду, поэтому он сам решает взяться за простейшую работу. Он берет метлу и начинает подметать внутренний двор, но делает это не без умысла. Сейчас Джей точно знает, кто и что делает во всем монастыре, никто не остается незамеченным. Но отец Дженсен так и не появляется. После трапезы Джаред снова выходит во двор, тулится на скрытой под аркой скамейке и продолжает следить. Он точно не знает, чего ждет: небесного знамения, подарка судьбы или просто тени Дженсена. Каждое мгновение, каждая минута добавляют ему решимости, но здорово бьют по нервам. Джаред и сам не замечает, как начинает отбивать носком кроссовка рваный быстрый ритм, сначала в такт ударам сердца, потом в такт обрывкам своих мыслей. Вскоре к нему присоединяется Чад, но Джаред почти не слышит, что ему говорит приятель. В груди нарастает странное чувство, распирающее изнутри, выходящее потом на коже, дергаными движениями пальцев - словно перед бурей. Джаред чувствует неясное томление, дыхание становится поверхностным и учащается, пульс громким эхом отдается в ушах, заглушая слова Чада. - Да что с тобой, парень? – не выдерживает Мюррей, услышав очередное «А?» вместо ответа на заданный вопрос. Джаред невидяще смотрит на него, встряхивает головой, разгоняя туман перед глазами, и именно в этот момент видит Дженсена. В сгустившихся до сизой вуали сумерках не видно ничего кроме полуразмытой фигуры, но Джей точно знает – чувствует затылком, кожей на пальцах, - что это Дженсен. - Я… я тут… в общем, не жди меня, - Джаред хлопает Чада по бедру и вскакивает со скамейки, породистой ищейкой взяв точный курс. Чад удивленно смотрит ему вслед, давит в себе ругательство и качает головой – что взять с помешанного? За калиткой Джаред почти теряет Дженсена из вида, только мелькающая тень сутаны выделяется на фоне садящегося солнца. Дженсен движется к озеру, и Джаред уверенно следует за ним. За деревянными стенами купальни раздается тихий плеск, словно плавно покачивается на волнах чье-то тело. Джаред приникает ухом к прикрытой двери, но не слышит ничего, кроме своего дыхания и этого плеска. Вздохнув несколько раз, чтобы привести в порядок скачущие мысли и частый пульс, Джаред входит в купальню. В углу на полированной временем скамье лежит аккуратная стопка одежды, и Джаред задерживает на ней взгляд перед тем, как обернуться вправо. Над водой видно только голову Дженсена, со смешно прилипшими ко лбу мокрыми прядями, ручейками воды, стекающими по щекам на подбородок и шею. Джаред смотрит в глаза удивленному Дженсену и молчит. Его наставник молчит тоже. - Джаред? – спрашивает он спустя пару мгновений, словно желая убедиться, что стоящий перед ним мужчина не мираж и не фантазия. – Что вы здесь делаете? В голове Джареда тысяча и один ответ, но все они неверны, а единственный правильный он произнести не в силах. - Джаред? – уже с испугом спрашивает Дженсен, руками стараясь прикрыть скрытое темной водой тело, но Джареду это уже безразлично. От одного вида бледных плеч и груди в расплывающейся ряби воды Джареда с головой утягивает в горячий омут. В три движения он стягивает с себя одежду и прыгает в воду, брызгами накрывая Дженсена с головой. Когда он выныривает, отплевываясь от попавшей в нос и рот воды, Дженсен уже подплывает к лестнице, ведущей на подмост купальни. Джаред видит только сильные плечи и руки, появляющиеся над водой, и решительно взъерошенный затылок. - Стой! – кричит он, и Дженсен вздрагивает, оборачивается. – Дженсен, нет, - Джаред мотает головой, и мелкие капли летят вокруг, как со встряхнувшейся собаки. Но Дженсен не отвечает, снова отворачивается и движется к лесенке. Джаред догоняет его и хватает за плечо в паре футов от мостков. – Дженсен, нет, - тихо повторяет он, уже смотря ему в глаза. Дженсена колотит, но точно не от холода – вода теплая и приятная, и Джей понимает, что тот боится, просто позорно боится, что не сможет совладать с собой. Это придает еще больше решимости, и Джаред вплотную приближается к нему, касаясь ногами ног, все также удерживает за плечо. - Это неправильно, ты понимаешь? – с губ Джареда падает капля воды, и Дженсен, забавно скосив глаза, смотрит на нее и губы Джея. – Понимаешь? – Дженсен переводит взгляд на лицо Джареда и мгновенно покрывается неровным ярким румянцем. Джареду тоже становится жарко, во рту пересыхает, и дыхание вырывается изо рта короткими рваными выдохами. – Ты же это чувствуешь, - он продолжает гипнотизировать замершего Дженсена, - ты же чувствуешь ко мне то же самое. Ты ведь тоже не можешь этому сопротивляться, - уговаривает Джей, склоняясь к лицу Дженсена. - Джа… Но Джаред прерывает его на полуслоге, касается его губ, не отпуская взглядом удивленно раскрытых зеленых глаз. - Ты тоже этого хочешь, - шепчет он и целует Дженсена. Это неудобно и сложно – цепляться друг за друга ногами, чтобы удержаться на плаву, хвататься за плечи, чтобы не утонуть, чувствовать привкус озерной воды на горячих губах, но ни Джаред, ни Дженсен уже не обращают на это внимания. Джаред крепко держит свою неожиданную удачу за пояс, придерживая над водой, а Дженсен неловко обнимает его за шею, поддаваясь и подставляясь языку Джея, раздвигающему его губы, дразнящего его язык. Джаред прижимает Дженсена к себе все ближе, чувствует его тело своим, чувствует, как оно расслабляется в его руках, как Дженсен принимает его поцелуй, но, едва Джаред касается бедра Дженсена окрепшим членом, как тот отстраняется. - Что? Что? – не понимает Джаред, он только чувствует, как Дженсен напрягается в его руках. - Нет, - шепчет он. – Не надо, Джаред, отпустите… Джаред чувствует, как его нечаянная победа снова оборачивается поражением, как сдавшийся Дженсен снова становится отстраненным и далеким, и понимает, что отпустить сейчас означает потерять навсегда. - Нет, - злится Джаред. – Нет! Он хватает Дженсена за руку и прижимает его ладонь к своему члену. - Нет! – повторяет он. – Я не позволю тебе снова сбежать. Но его голос снова становится мягким и просящим, едва Джаред видит, как загораются в глазах Дженсена огоньки гнева и страха. - Не мучай себя больше, - шепчет Джаред. – Просто поддайся себе. Тебе же нравится? Дженсен нерешительно кивает. - Тогда в этом нет ничего плохого, - ободряет его Джаред. – Просто прислушайся к себе. Ты же хочешь, ты хочешь этого также сильно, - и в доказательство прижимает Дженсена к себе так, что вжимается своим пахом в его пах, чувствуя такое же сильное возбуждение и делясь своим. – Ничего плохого, Дженсен, - шепчет ему на ухо Джаред. – Ничего плохого… Дженсен закрывает глаза и тихо стонет, когда Джаред проводит кончиком языка по его уху, играет с мочкой. - Просто попробуй, - искушает Падалеки. – Просто попробуй. Он подталкивает ослабшего и растерявшегося Дженсена к лесенке и заставляет подняться по ней. - Сядь, - просит он, и Дженсен садится на мокрые и гладкие ступеньки, опирается спиной на край мостков. Теперь Дженсен чуть выше все еще держащегося в воде Джареда, его – Боже Благословенный! – член покачивается ровно напротив лица Падалеки, и тот, все еще не отпуская взглядом расширившихся глаз Дженсена, касается его языком. - Нет! – изумленно протестует Дженсен. – Что?.. - Просто расслабься! – командует Джаред и проводит языком снизу вверх по стволу члена, отчего Дженсена бьет крупной дрожью. Он размякает, удерживая себя прямо только тем, что еще сильнее упирается в мостки спиной, и Джаред чувствует на себе его взгляд, от которого начинает гореть затылок и кончики ушей. Но сейчас Джей хочет только одного – дать Дженсену понять, что удовольствие можно получить не только всенощным бдением и сотней молитв. Падалеки перехватывает толстый ствол у основания и продолжает лизать, мелко-мелко, но вылизывает весь член целиком, а Дженсен стонет, чуть громче на самых чувствительных местечках. Джаред сглатывает лишнюю слюну и обхватывает губами головку, проводит языком по щелке, короткими касаниями ласкает под головкой, ведет выгнутым аркой языком по уздечке вниз. Он бросает быстрый взгляд на Дженсена, уже закрывшего глаза и откинувшегося назад, и понемногу, давая привыкнуть, впускает его член в рот, пока головка не упирается в небо. Джаред сглатывает, и Дженсен снова широко открывает глаза, чувствуя вокруг сверхчувствительной кожи горячий и влажный вакуум. Но у него уже нет сил протестовать, он только смотрит на Джареда сверху вниз, следя за тем, как двигается патлатая голова, и хрипло дышит. Джаред сосет сильнее, член Дженсена проходит дальше в его горло, рукой Джей приподнимает потяжелевшие и налившиеся яички и легко сжимает их в ладони. По телу Дженсена проходит новая сильная волна дрожи, бедра покрываются гусиной кожей, и Джаред чувствует, что тот уже близок к оргазменной грани. Чуть сильнее надавить языком, чуть глубже пустить в горло, чуть крепче сжать ладонью яички – Джаред балансирует на краю, удерживая на нем Дженсена, все делает по чуть-чуть, но и этого хватает, чтобы тот с коротким глухим звуком кончил, и вязкая струйка ударяет в небо Джареда. Падалеки поднимает голову, доводя Дженсена до конца ладонью, наблюдает за тем, как он, зажмурившись, вбивается в кулак. Пальцы Дженсена до белизны крепко цепляются за края мостка, бедра приподнимаются вверх резкими толчками, и он снова оседает на ступеньки, смотря на Джареда потерянным взглядом. - Я. Тебя. Люблю, - четко выделяя слова, произносит Джаред. – Я. Тебя. Люблю. Дженсен мотает головой, словно стряхивая с себя неверие, и снова смотрит на Джареда. Но тот молчит, просто отпускает Дженсена и поднимается на ступеньках, вытягиваясь во весь рост. Дженсен смотрит ему прямо в пах, его зрачки расширены, и Джей понимает – он снова испуган. - Выходи, - просит Джаред, и Дженсен поднимается на мостки. Джей бессильно прислоняется к стене, тянет Дженсена на себя за руку. - Я хочу тоже… - шепчет он. – Помоги мне. Дженсен неловко обхватывает его член ладонью, сжимает сильнее, чем нужно, и Джаред шипит сквозь зубы. - Нежнее, - с вымученной улыбкой шепчет он, и Дженсен ослабляет давление. – Просто проведи рукой, - подсказывает Джаред, но Дженсен непонятливо смотрит на него, и Падалеки осеняет. – Ты никогда… даже себе? Дженсен еле слышно произносит «Нет». Джей прикрывает глаза, унимая раздирающее грудь чувство собственности и жаркую похоть, кладет свою ладонь поверх ладони Дженсена и сжимает ее ровно так, как нужно, ведет ей, подсказывая Дженсену, что делать. На четвертом движении вверх тот понимает, и Джей убирает свою руку. Ему не нужно много, он на самой грани, балансирует на острие. Дженсен тянется к нему губами, и Джаред – одновременно – прикасается к его губам и сильно вбивается в сжатый кулак. Дженсен не отводит руку, смотрит, как по пальцам, по запястью течет вязкая жидкость, касается ее пальцем левой руки, и это неожиданно смешит Падалеки. - Это еще только начало, - обещает он и притягивает Дженсена к себе, обнимая его, будто убаюкивая. – Самое начало…