Только ты, я и никаких овощей

“Завязывай вести себя как мудила. Возвращайся домой”       Домой. Мудила. Возвращайся. Ваня крутит эти слова на языке, пытается разглядеть за ними что-то еще, но голова не варит. Он торчит в круглосуточной кафешке в квартале от их квартиры уже второй час и не может сообразить, что делать дальше. Самым разумным сейчас кажется дотерпеть до семи, а лучше до восьми часов, позвонить Славе и напроситься пожить хотя бы на неделю-другую. А там дождаться, пока у Рудбоя не возникнут какие-то дела, и собрать пожитки. Да, это логичный, наверное, мудрый вариант, но… Фаллен ненавидит себя за тупую надежду, что все еще может как-то разрулиться. Как-то, да никак. Смотреть в глаза человеку, который вытаскивал огурец у тебя из задницы, заказывать с ним пиццу на ужин и обсуждать обновы Харстоуна? Ну да, конечно. Если даже сейчас, сидя в месте, где кроме него только официантка да дядька-дальнобойщик, точно не знающие ничего о прошлом вечере, Ваня все равно готов со стыда сгореть, то что говорить об общении с Рудбоем? Охуенным, красивым, внимательным и понимающим, с длинными пальцами, которые… блядь. Которые находились внутри него. Фаллен раздраженно стонет и укладывается головой на сложенные на столе руки. Случившееся было отвратительно стыдно, неловко и глупо, но вместе с тем... охуеть, как горячо. Рудбой смотрел тогда на Ваню, был с ним, был в нем. И вот эти моменты, пожалуй, все, что останется Фаллену на память о самом пиздатом и отличном соседе, которого только можно пожелать.       Потоптаться по собственным больным местам? Почему бы и нет. Ваня травит себя, прокручивая в голове ласковые взгляды и черные, поплывшие зрачки, чужое желание и обещание, что все они еще успеют. В животе теплеет, и он чувствует себя окончательным неудачником. Ну вот почему нельзя было просто подкатить, полезть целоваться по пьяни, например, а потом все списать на тактильный голод? Почему понадобилось ставить себя – и Рудбоя – в такую дурацкую, стыдную ситуацию, после которой поржать и раскурить одну на двоих уже не выйдет?       Ничего странного в том, что нормальный здоровый мужик завелся в такой ситуации, нет, правда ведь? Ваня не льстит себе. У Рудбоя просто сработали инстинкты. А то, что он там наболтал потом и проявил заботу… Фаллен и мог бы списать это на свою неземную красоту и привлекательность, но хотя бы в этом врать не хочется. Рудбой просто хороший, приятный человек, не всегда простой в общении и чуток заносчивый, но хороший, вот и все. Действовал по ситуации, подставил дружеское… дружеские пальцы. Блядь. – Молодой человек, заказывать еще что-то будете?       Ваня вздрагивает и поднимает голову на официантку, немолодую уставшую женщину, и сначала даже не врубается, что у него спрашивают. Он переводит взгляд на свой почти нетронутый чай и понимает, что хочет домой. К Рудбою под бок. Чтобы лежать в тепле, может, даже чуть-чуть в обнимку, молчать или разговаривать, неважно. Или даже не обязательно вместе, прям вместе. Можно просто, чтобы как раньше: комфортно и уютно друг с другом, без неловкой и глупой пропасти между. – Нет, спасибо.       Он кладет на стол две мятые сотки и еще раз просматривает сообщение от Рудбоя. Тяжело вздыхает и решается. Домой идти страшно, но и сидеть вот так, гоняя по кругу одни и те же мысли, невыносимо. Если уж все, так все. Нужно открыто поговорить с Рудбоем, извиниться за пиздецовую ситуацию и съехать. Поступить хоть раз в жизни как взрослый человек, а не как обычно.       Квартира встречает тишиной и знакомыми запахами. Ваня на минуту застывает, прикрыв глаза, и пытается взять себя в руки. Он не хочет уезжать. Переживет, перетерпит неловкость и натянутые отношения, справится с душным молчанием, какое бывает между людьми после неудавшегося секса. Обязательно. Потому что это его дом и его Рудбой. Который пусть иногда и ведет себя как последний засранец, но Фаллену даже представлять не хочется, что они сейчас просто разбегутся, разъедутся и закончат то, что между ними так и не началось.       Ваня собирается с духом, скидывает кеды и заглядывает на кухню. Там пусто, но сильно пахнет сигаретами. Дым крепкий и сладковатый, персик или абрикос, очередная херня с кнопочками, привезенная Рудбоем из ближней Европы. На плите стоит турка, оставшаяся еще со вчерашнего дня, а в раковине пара грязных чашек. Почти сразу, как съехались, они выяснили, что оба ненавидят утро и одинокие завтраки, так что по молчаливой договоренности начинали день с совместного распития кофе. Фаллен уговаривает себя перестать ныть и драматизировать, но получается не очень. Зачем-то сполоснув турку, он все-таки идет к Рудбою в комнату.       Там пусто. Постель аккуратно застелена, вещи расставлены и разложены по привычным местам, тихо гудит комп. Ну да, спал-то Рудбой у Вани. И, судя по всему, ушел из дома: проявил свое гребаное благородство и дал Фаллену возможность свалить из квартиры без неловких объяснений. Просто идеал, а не мужик, блядь. Ване становится мерзко. В основном из-за своих тупых надежд, глупости и наивности, а не из-за чего-то еще. Но вместе с тем его затапливает облегчением: никаких разборок и попыток сделать вид, что все ок, когда вполне очевидно, что нет. А Фаллен ничего, переживет, справится и перелистнет страницу. Рудбой совершенно точно не станет трепаться об этой истории, так что… Все наладится, обязательно.       Сначала Ваня находит в кладовке свою спортивную сумку и только потом направляется в комнату. И застывает столбом на пороге. Рудбой, который по идее ушел из дома, чтобы Фаллен мирно съехал, лежит себе преспокойненько в его, Ваниной, постели и залипает в телефоне. Он голый, то есть совершенно. Только простынь слегка прикрывает пах, но ничего особо не прячет, наоборот подчеркивает наготу. Фаллен шумно сглатывает. – Все, набегался? – Рудбой откладывает телефон и довольно потягивается, закидывает руки за голову, а Ваня глаз от него оторвать не может. Красивый, сука. – Чай пить ходил. – Дааа, дома же нет чая. И воды, и чайника.       Все это совсем не похоже на то, что Фаллен себе надумал и нарисовал в голове. Напряжение в комнате ощутимое, но оно совсем не такое, как он ожидал. Жаркое, тяжелое, да, но нихуя не неловкое. Чувственное. Ване становится душно. Он замечает, что белье постелено свежее, светло-серое в тонкую полоску. Рудбой на фоне вот такого пристойного, скучного хлопка выглядит еще более вызывающе. Ему бы больше подошло что-то темное и блестящее, какой-нибудь скользкий и непрактичный сатин или шелк. Хотя и так… невыносимо, невозможно. Фаллен просто физически не в силах перестать смотреть. Он пялится на расписанный живот и забитые ключицы, на волоски в подмышках и пестрые рисунки, которые сейчас сливаются в одну абстрактную картину. А потом Рудбой сдвигается, разводит шире ноги, и простынь, прикрывающая пах, сползает. Изо всех своих сил Ваня старается вчитываться в надпись на животе или разглядывать рыцаря, но его хватает секунд на пять. Член у Рудбоя крупный, длинный, чуть больше, чем его собственный, еще не стоит полностью, но и не расслаблен, нет. Фаллену приходится сглотнуть слюну. Все это выглядит как приглашение, и у Вани немного кружится голова. – Сумку-то положи, а? – Рудбой смеется, но не обидно, а как-то тепло и ласково. И Фаллен его почему-то слушается. – Вань, мне тебе команды, что ли, давать? Проходи, располагайся. Одежду там снимай. А то я чувствую себя слегка неловко.       Фаллен не верит. Потому что уж кто-кто, а Рудбой чувствует себя вполне уверенно: он смотрит пристально и внимательно, а потом опускает руку и чешет живот. Ваня отмирает и делает два шага к постели. Он жадно рассматривает, как “PLAY” на пальцах словно танцует от движения, но когда чужая ладонь соскальзывает ниже, в чуть курчавые жесткие волоски, не выдерживает, зажмуривается. Заставляет себя мысленно досчитать до десяти. На языке вертятся сотни слов и фраз, и Фаллен все пытается выбрать из них что-то подходящее и остроумное, но вместо этого ляпает самое тупое: – Я не… Задница болит. – Он заставляет себя посмотреть на Рудбоя и чувствует, как щеки вспыхивают. Тот встает с постели, оказывается совсем близко, нагло вторгается в Ванино личное пространство. – Думаю, мы что-нибудь придумаем. Оставим ее на потом, идет? – Фаллен только глупо кивает и позволяет взять себя за подбородок. Пальцы Рудбоя теплые и неожиданно ласковые, а от его взгляда колени слабеют. Еще у него дыхание пахнет сигаретами, алкоголем и зубной пастой, и Ваня жалеет, что сам-то он не додумался зубы почистить. – Хотя я уже придумал. – Что?       В голове шумит, когда Рудбой вдруг перестает быть нежным и обходительным, а резко притягивает к себе, одной рукой хватает Ваню за затылок, а другую на секунду кладет на задницу, но тут же ведет вверх, к пояснице. Он целует на грани грубости, очень жадно, и от этого сразу же начинают саднить губы, но как же охуенно. Фаллен пытается проявить инициативу хоть чуть-чуть, но Рудбой не дает, почти трахает его рот своим языком, прижимается бедрами. Чтобы устоять на ногах, приходится цепляться за широкие плечи, и это неожиданно охуенно приятно.       Оторваться от чужих губ сложно, но Ваня отстраняется, расстегивает толстовку. Майку снимают уже вместе, сталкиваясь руками. Справиться с джинсами не получается, пока Рудбой с тихим смехом не помогает и не расстегивает пуговицу с молнией. Брюки стаскивают сразу вместе с бельем.       Вот так, кожей к коже в сотни раз острее, лучше. Они снова сплетаются ногами, руками, языками, эмоциями, и Ваня перестает себя воспринимать как отдельного человека. Он сейчас часть чего-то давно желанного, запретного и, казалось, недостижимого. Ладони Рудбоя скользят у Фаллена по позвоночнику и лопаткам, снова спускаются на поясницу. И еще, ниже. Ложатся на ягодицы, с силой сжимают, и Ване не удается сдержать болезненное шипение. Рудбой тут же замирает, касается уже мягче, нежнее, успокаивающе. – Черт. Знал бы ты, как я хочу тебя выебать. – От сбивчивого, тихого шепота на ухо у Фаллена мурашки по всему телу. Но от следующих слов он каменеет, застывает статуей, не может ничего с собой поделать. – Видел бы ты себя вчера.       Реальность наваливается безжалостно. Ваня резко трезвеет, хотя и пытается удержать себя на той же волне, но ничего не выходит. Чужой запах все еще будоражит, и Фаллен утыкается Рудбою между плечом и шеей, глубоко вдыхает, потом прикусывает легонько и проводит языком.       Не выходит. Ничего не выходит. – Слушай… – Он надеется, что слова найдутся сами собой, мозг подкинет хоть что-то подходящее или не очень. Но… ничего. Пустота. – Эй. – Рудбой что-то улавливает, снова придерживает Ванин подбородок осторожно, двумя пальцами, и заставляет на себя смотреть. – Блядь, Вань, завязывай. Я понимаю, что все слегка… неудачно началось, но… – Неудачно? – Фаллен так резко приходит в себя, наверное, впервые за последние сумасшедшие сутки. И начинает злиться. Наконец-то не на себя, на Рудбоя. – Неудачно? Да что ты понимаешь, а?       Рудбой нихуя не понимает, и они оба это прекрасно осознают. И что нельзя вот так облажаться перед человеком, который нравится, вывернуться перед ним всем, чем можно, наизнанку, а потом сделать вид, что так и было задумано – тоже осознают. До вчерашнего… инцидента… они даже не сосались ни разу, за ручки не держались, в ладошки не кончали, не говоря уж о чем-то большем. А сейчас что, оба должны притвориться, что к тому все и шло, хотя это нихуя не так? Фаллена прорывает, он высказывает Рудбою все, что о нем думает, и даже чуточку больше. И ждет в ответ хоть какой-то реакции, хоть чего-то. Но тот серьезно слушает, лишь улыбается одним уголком губ, а потом просто коротко целует. Ваня понимает, что его сейчас только что заткнули, но послушно замолкает, оборвав “это же не т...” на полуслове. – Не я. И, прости, запихивать огурцы в жопу я не готов, но… – Рудбой пожимает плечами и выглядит сейчас слегка неуверенным, растерянным. И Ваня чувствует какой-то подвох. – Мы можем уже пойти в койку? Заебало голышом стоять посреди комнаты.       Фаллен кивает и позволяет довести себя до кровати. Возбуждение, так некстати схлынувшее, возвращается. Рудбой раскидывается на постели, уставившись в потолок, как будто там есть что-то интересное. Повисшее молчание слегка напрягает, и Ване стыдно за недавний всплеск, но в целом он рад, что выговорился: становится легче. Он усаживается на кровать, тянет себе на бедра простынь, раз уж Рудбой и не думает прикрываться. Их разделяет какая-то пара сантиметров, до чужого колена рукой подать, но Фаллен не решается даже шевельнуться лишний раз. Близость волнует, посылает мурашки по позвоночнику, отдается жаром в паху и бешеным пульсом. Ваня облизывает губы, зачем-то поправляет волосы. И встречается с Рудбоем взглядом. Они просто некоторое время смотрят вот так, а воздух между ними будто густеет, становится вязким и текучим, как глицерин.       Секунда, две, три, а потом не важно, кто подается первым, но уже снова кожа к коже, а руки дрожат и не слушаются. Рудбой сдергивает простынь и нависает сверху, лапает по-хозяйски и беззастенчиво. Правильно. Фаллен поддается, ему плевать на больную задницу и на весь мир за пределами этой постели. Он позволяет уложить себя на лопатки, подставляет шею под влажные укусы. Рудбой вдруг глухо стонет, почти рычит, отстраняясь. Ваня непонимающе на него смотрит, и, кажется, готов убивать. – Погоди. Погоди, говорю. – Руки у Рудбоя дрожат, когда он проводит ими по лицу. Слова доходят до Фаллена с трудом: засматривается на то, как крупная капля пота соскальзывает с правого ярко-желтого наручника и стекает ниже до раскрытых ножниц. Он хочет повторить весь путь языком. – Сегодня у нас другая программа. – Что? – Хотя спросить хочется, какая, в пизду, программа. – Ну, у тебя временно вышедшая из строя задница. – Рудбой выставляет пятерню и начинает показательно загибать пальцы на каждый свой аргумент. Вторая его рука, чуть влажная и горячая, – у Вани на бедре, скользит немного вверх-вниз. Чертовски отвлекает. – И я хочу, чтобы ты перестал загоняться из-за вчерашней ерунды. – Это не ер… – Тщщ, – еще один загнутый палец и сразу следующий, – и мне самому интересно. Тебе же было вчера не только плохо, правда? – Фаллен молчит, просто смотрит, как завороженный, и не может понять, к чему вообще сейчас этот разговор, если вместо него можно целоваться, например. Но Рудбой, видимо, не ждет ответа, кивает сам себе. – Было, еще как было. Охуенно было. Так что мне интересно. Ну и, как оказалось, самому нихуя неудобно, а на подвиги с овощами я не готов. Как-то так.       Ване наконец-то удается отвлечься от ласкающей руки на бедре. Правда, единственное объяснение всей рудбоевской тираде, которое Фаллен может найти, такое невероятное, что он трясет головой. – Что? – Это все на что его сейчас хватает. – Что-что. Завязывай чтокать. Давай, поднимай свою пострадавшую задницу, будешь мне удовольствие доставлять. – Рудбой перегибается через Ваню, копается на тумбе, а когда распрямляется, швыряет на кровать смазку. Хорошо, хоть не клубничную. – Давай, пока я не передумал, герой-любовник.       Фаллен заставляет себя сесть. Ему кажется, что сейчас откуда-то из-за шкафа выскочат левые люди с криками “Повелся! Повелся!”, но проходит минута, другая, а ничего так и не происходит. Разлегшийся на полкровати Рудбой посматривает с плохо скрываемым весельем и периодически фыркает, потом легонько пинает Ваню ступней, привлекая внимание.       И тут приходит понимание. Что все сейчас происходит на самом деле. Что из квартиры он, по ходу, не съезжает. Что Рудбой из-за вчерашней истории не парится вообще и хочет с ним, с Фалленом, какого-то продолжения. Что мужик, на которого Ваня дрочил последние месяцы и в которого он, кажется, слегка (или нет) втрескался, лежит сейчас перед ним и предлагает… вот это все? Блядь.       Наверное, так должен себя чувствовать человек, который попросил подарить ему игрушечный самолетик лего, а в итоге получил настоящий “боинг”. Крутой, невероятный “боинг” с разномастными татухами и непростым характером. Подарок нежданный, потрясающий, да пожалуй, самый лучший, какой только можно представить. Только вот как с этим подарком теперь не облажаться – хрен знает. – Фаллэн ЭмЦе, у тебя столбняк случился? – Рудбой старательно коверкает прозвище, но голос у него все равно больше не звучит насмешливо. Ваня слышит в нем неуверенные, чуть нервные нотки.       Лицу так жарко, словно в него кипятком плеснули. Слова, которые обычно вылетают сплошным потоком без особого участия мозга, сейчас не находятся. Да и нужны ли они? Сначала Фаллен просто протягивает ладонь. Трогает Рудбоя за колено, твердое и в светлых волосках. Потом ведет выше. Громко сглатывает скопившуюся во рту слюну. Внезапный карт-бланш пугает сильнее, чем любые эксперименты с собственным телом.       Ваня смотрит Рудбою в глаза, коротко кивает и придвигается ближе.       Целоваться уже получается круто. Это как отработанная, откатанная программа: и носы не мешают, и языки не сталкиваются, а сплетаются в каком-то танце, и воздух делить на двоих удивительно вкусно. Рудбой снова ведет, перехватывает инициативу, и Ваню вдруг отпускают все страхи и напряжение. Наконец-то. – Полегче. Кто тут собирался расслабиться и получать удовольствие? – Фаллен смеется в чужие губы, а сам не может перестать трогать, гладить, касаться.       Рудбой не отвечает, но глаза у него темнеют. Он откидывается на подушку, разводит руки в стороны, сгибает одну ногу в колене и упирается ей в кровать. Это выглядит так естественно и непринужденно, что Ваня чуть-чуть завидует: ему никогда не было настолько комфортно в собственном теле. С каждым новым прикосновением мыслей остается все меньше: он просто растворяется в ощущениях и чужих реакциях. Под ладонью чувствуется сильное биение сердца, и Фаллена это быстрое гулкое “тук-тук” вводит в состояние транса. На пробу сжимает левый сосок, сильно, с оттяжкой. Рудбой реагирует тихим хриплым стоном, а потом вплетает пальцы в Ванины волосы и резко тянет, заставляет на себя смотреть. – Со мной не нужно нежничать, ты же понимаешь?       Наверное, надо что-то сказать, но все, что сейчас волнует – сильная хватка в волосах и тяжелый, поплывший взгляд напротив. Он опять лезет целоваться, но, как только Рудбой отвечает, тут же опускается ниже. Фаллен слизывает соленые капли пота с его шеи и кадыка, прикусывает ключицы, сильно сжимая зубы. Ведет, пиздец, как ведет, но Ваня цепляется изо всех сил за реальность. За быстрое шумное дыхание Рудбоя и за его улыбку, сейчас больше похожую на оскал. Немного отстраняется, облизывает губы и пытается хоть чуть-чуть успокоиться, но выходит хреново. Ощущения сейчас у Фаллена, будто он глупый девственник-подросток которому первый раз в жизни светит секс. Руки и ноги мешаются, а еще он постоянно залипает на чужую обнаженную кожу, на картинки на теле и вообще на все сразу. Так хочется сделать все правильно. Сделать хорошо.       Рудбой приподнимается и втягивает Ваню в грязный мокрый поцелуй: тоже заведен до предела, больно прикусывает губы и глубоко толкается языком, скользит им по кромке зубов, щекочет небо. И Фаллен понимает, что дальше тянуть уже не может. Упирается ладонями Рудбою в грудь, заставляет лечь, и вдруг как-то находит удачное, правильное положение. Он садится между чужих ног, скользит ладонями по влажной от пота коже. Сильные бедра, обычно спрятанные под одеждой, оказывается, усыпаны мелкими рисунками, и Ваню почему-то это поражает до глубины души. Он хочет вылизать каждый из них, и, блядь, собирается этим заняться прямо сейчас. Что там набито, разобрать сейчас невозможно: от возбуждения зрение нечеткое и смазанное, а мозг не работает совсем.       После первого же прикосновения языка мышцы бедер каменеют, до Фаллена доносятся сдавленные тихие маты. Он не задерживается долго на чем-то одном, просто отмечает губами сантиметры исписанной кожи. Правую руку ведет Рудбою на живот, пытаясь не касаться паха, но все равно задевает жесткие волосы кончиками пальцев, и это как удар током. Чувствовать чужую дрожь, слышать чужое рваное дыхание – охуенно. Значит, он не один тут сходит с ума.       Рудбой вдруг берет его за руку, сильно сжимая пальцы. Он, кажется, что-то говорит, но Ваня не понимает ни слова: слишком громко кровь бухает в ушах. А потом его ладонь настойчиво тянут вниз. Когда Фаллен первый раз касается твердого, почти горячего члена, он чуть не кончает. И до этого сильное возбуждение накрывает такой волной, что, кажется, уже не выплыть. – Подрочи мне. – Звучит не как просьба, а скорее как приказ. И Ваня даже не думает ослушаться.       Он жмурится на секунды, старается привести дыхание в норму. Двигает ладонью сначала медленно, подстраиваясь. Знакомясь. А потом все же поднимает глаза и сходит с ума окончательно. Рудбой – распаленный, с каплями пота на лбу и закушенной губой – идеальный. Он выглядит сейчас почти злым, и Ваня от этого почему-то в полном восторге. Мысли опять соскальзывают в “а вот если бы”, но сейчас они уже не вызывают никакого уныния и пиздеца.       Фаллен усаживается удобней, но оставляет левую руку у Рудбоя на бедре. Правой он скользит уже уверенней, меняя ритм и силу прикосновения. Пытается сообразить, как нравится сильней всего ему самому, но вдруг залипает на ощущениях. Кто бы однажды сказал, что держать в руке чужой стоящий хер – это так… странно, непонятно и охуенно. Он убирает ладонь, чтобы смочить ее слюной, игнорируя раздраженное “эй, куда”. Рудбой не ждет, сам обхватывает член своими невозможными пальцами, и теперь матерится уже Ваня. Он видит, что ритм более быстрый, четкий, а хватка пальцев на стволе сильнее и жестче. “Не нежничай”, да. Картина такая горячая, вкусная, что страшно в нее вторгаться, но желание дотронуться, прикоснуться не дает остаться в стороне.       Сначала Фаллен гладит живот двумя ладонями, одну уводит на бок, другой задевает пупок и скользит ниже, еще. Он перехватывает Рудбоя, некоторое время просто держит его за запястье и не позволяет продолжать, потом мягко уводит руку в сторону. Ваня проводит кончиками пальцев по головке, влажной и приятной на ощупь, немного ее сдавливает и размазывает мутную выступившую каплю, а потом отпускает и плотно сжимает ладонь уже на стволе. Хочется видеть все сразу, но лицо Рудбоя, откровенное сейчас и непривычно открытое, цепляет сильнее всего. Эмоции на нем меняются за считанные доли секунды, и Фаллен захлебывается каждой из них. Когда он делает несколько резких, быстрых движений подряд, Рудбой закусывает нижнюю губу. Когда просто поглаживает – расслабляется и дышит широко открытым ртом. Это как игра на музыкальном инструменте: пока не попробуешь каждую клавишу, никогда не узнаешь, какой звук выйдет. Ебаное волшебство.       Ваня находит правильный ритм, он видит. У Рудбоя крепко зажмурены глаза, бедра дрожат крупной дрожью, а простынь в его левом кулаке уже трещит. Красиво. Но заканчивать все так – слишком рано, правда ведь. Фаллен убирает свою руку, хотя это почти физически больно. – Самый пиздец… – Рудбой говорит тихим, хриплым голосом, – что приходится отдавать контроль, да? Сам ничего не решаешь. – Наверное. – Ваня врет. Он совсем не против отдать контроль, но что-то внутри подсказывает, что если не сейчас, то потом ему такой шанс может и не выпасть.       Чтобы достать смазку, приходится отодвинуться – флакон откатился на самый край кровати. Рудбой пользуется передышкой, немного приводит дыхание в порядок, но следит за Ваней темным, жадным взглядом. И, наверное, только сейчас Фаллен кристально ясно понимает, что именно он должен делать. Что ему… позволят. Даже в самых смелых и грязных фантазиях он не заходил так далеко. Почему-то. Думал, мечтал, что, возможно, однажды Рудбой его трахнет или разрешит отсосать, или, что казалось хоть сколько-то реальным, согласится на совместную дрочку или что-то подобное. Привет, самооценка, где ты там? – Подушку захвати. – Что? – Опять “что”? – Рудбой улыбается, но все еще сильно возбужден. Ваня видит это по мокрому следу от члена на животе, почти у самого пупка, и по поверхностному быстрому дыханию. Он сильно возбужден, да, и совершенно точно знает, чего хочет. Поэтому уверен и в себе, и в Фаллене. – Подушку возьми, так удобней будет. И хватит трястись. Это просто секс, а не постройка атомного реактора. Если что-то будет не так, я скажу.       Ване хочется возмутиться, мол, значит, просто секс? Я на тебя заебался дрочить за последние месяцы! Но он вдруг понимает, что да. Секс. Которого они оба хотят. И что Рудбой правда не будет молча страдать, а скажет. И Фаллен-то его не заставляет, не принуждает и даже не уговаривает. В голове россыпь деталек от паззла наконец-то соединяется в одну общую картину, понятную и пиздец какую горячую. Ух ты. У них с Рудбоем будет секс.       Ваня выдыхает как-то особенно шумно, вертит в руках тубу со смазкой и тянется за свободной подушкой. До него доносится тихий смешок. Или он хреново скрывает свои эмоции, или кто-то умеет читать мысли. Рудбой действительно улыбается. Смотрит, чуть приподняв брови, выжидающе. И потом широко разводит бедра, снова опускает руку себе в пах, но сразу ведет ее ниже и слегка оттягивает тяжелые крупные яйца. Фаллену кажется, что сердце сейчас у него откажет, потому что длинные пальцы, те, что с “A” и “R”, скользят дальше. Ваня ненавидит сейчас свое неидеальное зрение. – Так мне без тебя начинать, или ты идешь? – Бля…       Смазка падает из рук, с подушки слазит наволочка, а Фаллен снова путается в своих конечностях. От возбуждения уже яйца гудят, а во рту пересохло, но он очень старается взять себя в руки. Когда устраивается у Рудбоя между ног, не сдерживается, зачем-то целует в крепкое острое колено. Жест выходит слишком нежным и интимным, и Ваня теряется на секунду. Но потом ловит на себе теплый понимающий взгляд, и все остальное перестает быть важным.       В один момент они два отдельных человека, а уже в следующий – щелк, одно целое. И все становится просто-просто. Рудбой с тихим смешком сам подкладывает себе подушку под задницу, и снова пинает Фаллена, только теперь по бедру, поторапливая. А Ваня уже и сам ждать не в состоянии.       Смазки случайно льет так много, что попадает и на подушку под Рудбоем, и на простынь. С пальцев течет. Сначала Ваня думает вытереть лишнее, но решает, что лучше много, чем мало. В последний момент застывает статуей, замирает и вопросительно смотрит на Рудбоя. Тот закатывает глаза, ухмыляется, но кивает.       Руки трясутся. Ваня выдыхает один раз, другой. Потом все же решается. Толкается пальцем, неуверенно, осторожно. Но Рудбой почти не зажимается, только ерзает чуть-чуть. Фаллен внимательно всматривается в его лицо, ищет хоть малейший намек на то, что надо остановиться. И не находит. – Если ты сейчас не начнешь язвить и тупо шутить, я начну за тебя волноваться. – Рудбой, сволочь, быстро проводит рукой по члену, но сразу убирает. Он скалится и часто моргает. – Вчера нашутился, извини.       Ваня собирает с ладони смазку, добавляет ее на пальцы и только потом толкается снова. Двумя. Ощущения совсем другие, не такие, как во время собственной дрочки, совершенно. Это в тысячу, в миллион раз охуенней. Жарко, тесно, невозможно. Рудбой шипит, напрягается уже всерьез, но удерживает руку Фаллена своей, не дает вытащить. Замирает, шумно, с присвистом дышит. – Погоди. Просто…       Шевелить пальцами страшно. Одурительно страшно. И Ваня ждет. Он чувствует этот момент, когда Рудбоя отпускает, ощущает его. Мышцы чуть поддаются. Фаллен сдвигает пальцы, собирается вытащить их, но в последний момент останавливается. Снова ждет. И Рудбой понимает. Сжимает Ванино запястье еще сильнее и заставляет двигаться. Внутрь.       Пот щекочет виски, но это так не важно. Фаллен жадно рассматривает поджавшийся живот и сведенные брови. Он пытается сдерживаться, не думать о себе сейчас, хотя, блядь, хочется, как же хочется. Сосредотачивается на ритме, чтобы не слишком быстро, не слишком медленно. Пальцы уже свободно входят по самые костяшки, а Рудбой закусывает губу, но все равно роняет хриплые стоны. Ваня гладит его по животу, очерчивает буквы и контуры, а потом накрывает член, горячий, чуть подрагивающий, ладонью. Не дрочит, нет, только прижимает, мягко касается. Рудбой облизывается и смотрит выжидающе, а Фаллен просто плавится под его взглядом. Он хочет задать глупые вопросы вроде “тебе хорошо?”, “не больно?”, “что мне делать дальше?”, но не задает. Потому что видит все своими глазами. Так и не отводя от Рудбоя взгляда, вставляет пальцы до самого конца и резко проворачивает кисть. И результат… Да. Он делает все правильно. Рудбой запрокидывает голову, комкает в руках белье, пытается свести ноги. Ему слишком, Фаллен видит, но он знает это чувство, поэтому не останавливается. Двигает пальцами теперь в хаотичном, сбившемся ритме, не дает подстроиться и привыкнуть. Они двигаются легко, с влажными неприличными звуками, а дырка становится податливой и совсем расслабленной.       Рудбой, взъерошенный и с шальным, растерянным взглядом, накрывает Ванину руку на животе своей. Прижимает член сильнее, понукает двигать. А потом, в ответ на очередную смену ритма там, внутри, громко стонет. Он отрывает голову от подушки, безуспешно пытается привести дыхание в норму. – Хочешь что-то сказать? – Вот сейчас Фаллен чувствует себя хозяином положения. Это приятно, но не так, как видеть Рудбоя, плавящегося от кайфа. И не только приятно. Правильно. Хорошо. Идеально. – Вот сука, очнулся, да? – Рудбой пытается хохотнуть, но Ваня ему мешает: загоняет пальцы глубоко, как только удается, и шевелит самыми кончиками. – Я… думаю… достаточно… – После каждого слова длинная пауза, полная шумных выдохов. – Достаточно? – Фаллен застывает, опять теряется, перестает шевелить пальцами совсем. – Ты хочешь… – Я хочу уже нормально трахаться. Сильней я уже не расслаблюсь, давай.       Ваня боится сейчас ляпнуть что-то тупое и бессмысленное, что-то, что все испортит и заставит Рудбоя передумать. Передумать трахаться с ним, с Фалленом. Рудбой хочет секса, ага.       В голове становится пусто. Совершенно. Вдруг слышится, как в подъезде хлопает дверь, а во дворе за окном шинами шуршит машина. Ване странно, что вселенная до сих пор не взорвалась, не исчезла, не стянулась до размеров одной спальни. Потому что для него, для Фаллена, в эту секунду не остается больше ничего.       Он сцеловывает с губ Рудбоя тихий стон, когда убирает пальцы, а потом еще долго не может оторваться. Чувствует крепкую хватку у себя на заднице и сжатую в кулак ладонь в волосах. В какой-то момент все меняется, и вот уже Ваня лежит на лопатках. Рудбой кажется здоровым и очень сильным, когда вот так нависает сверху. Он разрывает поцелуй, потирается пахом. Его член проезжается по Ваниному, и блядь, как же сложно не кончить прямо сейчас. – Пиздец, как хочу тебя. – Рудбой говорит хрипло и очень тихо, почти на грани слышимости, а у Фаллена от его голоса просто голова кругом. – Дай мне только до тебя добраться. Я покажу, как надо правильно дразнить и издеваться. Имя свое забудешь. – Если я забуду свое, то и твое тоже.       Рудбой смеется в Ванину шею, влажно целует напоследок и откатывается, снова ложится на спину. Смотрит выжидающе. Поверить в реальность сложно, только низ живота, ноющий от желания, и громко колотящееся сердце помогают убедиться, что это не сон.       Скользкие от смазки пальцы не могут справиться с плотной фольгой, и Фаллен открывает резинку попытки с пятой. Пока натягивает презерватив, Рудбой нетерпеливо ведет бедрами и поправляет подушку, несколько раз проводит ладонью себе по члену. Ваня еще раз быстро, не задерживаясь, толкается пальцами, потом смазывает себя. Он надеется, чертовски надеется, что сможет продержаться хоть сколько-то. Блядь.       Сложно. Очень. Рудбой не жмется, только дышит громко, выдыхает со свистом, губу закусывает. Фаллен так боится сделать ему больно, что двигается, кажется, по миллиметру в час. Жарко, душно, воздуха мало, а тот, который есть, до легких не доходит, вырывается с тихими стонами. А потом Рудбой тихо матерится и подается вперед, насаживается сам и тихо-тихо всхлипывает. Ваня ругается – “что же ты, сук, делаешь” – и гладит напряженный, подрагивающий живот. Ему тесно, горячо, охуенно, но сильнее – страшно, что сейчас все закончится. Он оборачивает ладонь вокруг все еще твердого члена Рудбоя, проводит по нему несколько раз медленно, осторожно. И чувствует, что… можно.       Толкается аккуратно, готовый остановиться в любую секунду, хотя сильнее всего сейчас хочется взять нормальный, хороший темп и кончить уже, наконец. Он видит, как болезненная складка у Рудбоя на лбу разглаживается, как влажный язык смачивает пересохшие губы. Смотрит, не может оторваться. Боится, что, стоит моргнуть, и все пропадет.       Ваня не слышит, читает по губам “двигайся, бля”. И двигается. Неглубокими короткими толчками. И смотрит, не отрываясь, ждет, что Рудбой его остановит. Но тот не останавливает. Наоборот: двигается навстречу, подается ближе, приподнимает левую ногу чуть выше. Чтобы удобней, глубже. Он сам тянет Ваню на себя, больно впивается пальцами в ягодицы, не разрешая отстраняться и задавая ритм. Это так хорошо и правильно, так из области несбыточных мечт, что у Фаллена ноет в груди. Он вбивается все быстрее, глубже, но держаться получается все хуже с каждым движением. Целоваться так – неудобно, но и оторваться друг от друга как-то невозможно совсем.       Рудбой выстанывает прямо в губы, кусает, сжимается сильно-сильно, так, что почти больно, и Ваню ломает таким наслаждением, что перед глазами темнеет. Последние крохи разума отмечают, как горячо и влажно становится в ладони, зажатой между животами. Ощущений так много, каждое из них выматывающее и сильное, что Фаллен не справляется. Сознание куда-то отъезжает, на доли секунды, а, возможно, на часы.       Первое, что пробивается через марево остывающего возбуждения, – это запахи. Их общего пота, смазки, спермы. Так себе запашок. Под губами находится вкусная соленая кожа, и Ваня ее целует легко, коротко чмокает, попадая прямо в бешено бьющуюся венку. Глаза закрываются, а все тело тяжелое и неповоротливое. – Может, встанешь с меня? – Неа. Мне и так заебись.       Рудбой ржет, и Ваню от этого немного трясет. Очень лениво, но Фаллен заставляет себя приподняться, опираясь одной рукой о подушку. Смотреть друг на друга на удивление легко. Никакой неловкости, натянутости. Только сытое удовлетворение и приятная усталость. Как будто между ними ничего не изменилось. Соседи с нормальными отношениями и пересекающимися интересами. Просто теперь их связывает не только плата за хату пополам и общий холодильник. – Бля, не шевелись. Мне надо дотянуться до телефона, чтобы тебя сфоткать. – Снова потряхивает: Рудбой опять смеется. У него охуенная широкая улыбка и мелкие морщинки под глазами, и Фаллен немного залипает. – Что с ебалом, Вань? – У нас был секс. – Да? Я думал, что сел просто на что-то неудачно.       Ваня фыркает и наконец-то откатывается в сторону. Стягивает с расслабленного члена резинку, завязывает ее узлом и кидает на пол. Потом уберет, никуда не денется. Хочется смотреть на Рудбоя, на его влажный живот, на длинные ноги, на расслабленный член. У них правда был секс. И будет еще. И, кажется, просто соседи в хороших отношениях – не самое подходящее определение.       Рудбой беззастенчиво вытирается простыней – живот, руки, между ног – чуть-чуть морщится и ложится обратно, закинув руки за голову. – Покурить бы… – Ты не будешь курить у меня в комнате.       Как-то вдруг они опять целуются, а потом, завернувшись в простыни, пьют кофе вместе. Вот и чистая турка пригодилась.       После – снова поцелуи, поездка в магазин, потому что, оказывается, четверг, а по четвергам они закупаются на неделю. И снова поцелуи. Рудбой шутит, что теперь задницы у них у обоих пострадавшие, и им надо открыть профсоюз или что-то такое. Весь оставшийся день и запоминается так: поцелуи и дурацкие шутки, и Фаллен не променял бы его ни на какой другой. Даже если Рудбою кажется смешным купить огурцов на салат.