Вторая попытка

Лес встретил Сиф удушающей тишиной. Даже снег под ногами не хрустел — он поглощал все звуки, словно под белой пеленой скрывалось нечто бесконечно голодное, вынужденное пока что сидеть на сухом пайке. Сиф шла вперед, ориентируясь на показания мидгардского трекера на запястье, но прибор вел себя странно. Стрелка компаса крутилась из стороны в сторону без видимой причины, а цифры, отмеряющие пройденное расстояние, то замирали, делая вид, что она стоит на месте, то начинали отсчитывать метры с безумной скоростью. — Мидгардские поделки, — процедила она сквозь зубы, чувствуя, как мороз пробирается под чешую брони. — Ты всегда была слишком самоуверенной, Сиф. Голос прозвучал так четко, будто собеседник стоял прямо у неё за спиной. Сиф крутанулась на месте, обнажая меч в отточенном веками движении. Клинок рассек морозный воздух, но за спиной не было никого — только искривленные, обледенелые стволы сосен, похожие на костлявые пальцы йотунов. — Кто здесь?! Выходи и прими бой! — выкрикнула она. — Бой? — Голос теперь доносился сверху, из густой кроны деревьев. Это был голос Тора, но в нем не было привычной теплоты: только холод и разочарование. — Ты ищешь славы, воительница, но принесла нам лишь обузу. Из тумана в десяти шагах от неё вышла до боли знакомая фигура в красном, разорванном плаще. Он шел к ней медленно, тяжело волоча Громобой по снегу. — Ты всегда знала, что мальчишка — это лишь ловушка, тщательно спланированная Локи, — произнес Тор, останавливаясь. Его глаза были совершенно безжизненными, как будто он был чьей-то безвольной марионеткой. — Знала, но позволила мне оставить его, позволила привести в Мидгард. Но ты боишься его, Сиф. И правильно делаешь. — Ты не Тор, — Сиф крепче сжала рукоять меча. — Ты — морок этого проклятого леса! — Хочешь сказать, что ты со мной не согласна? — Тор хрипло рассмеялся. — Что я, твой лучший друг, не знаю, какие страхи живут в твоём сердце? Ты ведь уже чувствуешь это, Сиф? Как я отдаляюсь. Как этот мальчишка вытесняет тебя из моих мыслей. Ты для меня — вчерашняя, уже выигранная битва. А он — будущее, которое я обязан спасти. — Замолчи! — Сиф сделала выпад, но острие меча лишь разрезало морозный туман. — Ты лжешь! Тор никогда бы не сказал такого… он ценит честь выше всего прочего! — Честь? — Морок Тора склонил голову набок, и Сиф услышала отчетливый хруст шейных позвонков. — Честь — это то, чем ты прикрываешься, чтобы не признаваться в своей никчемности во всём остальном, кроме махания мечом. Честь, доблесть и прочие сказочки для юных асов — всё это ты давно растеряла. Ты же спишь и видишь, как он оступается, чтобы ты могла с гордостью сказать: «Я же говорила»? Мечтаешь, чтобы его не стало, но сама никогда не осмелишься занести меч?Сколько в этом чести? — Я убью тебя! — Сиф замахнулась для сокрушительного удара, но в этот момент фигура Тора начала стремительно бледнеть, растворяясь в белом мареве. — Ты не сможешь убить правду, Сиф, — донесся его голос уже откуда-то из-за крон деревьев. — Ты можешь только заглушить её. Тебе нужно стать сильнее, чтобы тебя снова уважали. Тебе нужно… подкрепиться. Рядом материализовалось еще одно видение: маленький Локи сидел прямо в снегу, босой, в одной лишь тонкой рубашке. Он поднял голову, и Сиф увидела, что его губы исполосовали давние шрамы, а глаза полны слез. — Почему ты меня так ненавидишь, мама? Разве я виноват, что я родился? Ты ведь хочешь, чтобы я замерз здесь, в лесу? Чтобы я просто исчез? — Замолчи! — вскрикнула Сиф, замахиваясь мечом на галлюцинацию. — Ты — ложь! Всё здесь — ложь! Она ударила, но клинок прошел сквозь пустоту. Изображение мальчика подернулось туманной дымкой, а Тор издал тихий, клокочущий смешок. — Ты так хочешь быть идеальной героиней. Но внутри тебя — лишь черная дыра из зависти и страха. Сиф бросилась вперёд, не разбирая дороги и прижимая ладони к ушам. Воздух вокруг стал таким холодным, что легкие обжигало при каждом вдохе. Она чувствовала, как её собственная злость — та самая, которую она годами копила против Локи и несправедливости судьбы — начинает выплескиваться наружу…

***

Сиф едва переставляла ноги. Лютый мороз и жуткие видения высосали из неё всё благородство асгардской воительницы, оставив лишь дрожащую женщину в чужой, неудобной броне. Когда впереди замерцал огонек, она не бросилась к нему — едва ли не поползла на этот свет, как умирающий в пустыне к призрачному оазису. У небольшого бревенчатого домика, присыпанного снегом, стоял старик. На нем была старая, выцветшая куртка с шевроном лесного департамента. Он возился с дровами, насвистывая какой-то простенький мотив, который странным образом пробивался сквозь завывание ветра. Заслышав шаги, старик обернулся: у него было честное, изборожденное морщинами лицо и добрые, чуть прищуренные глаза. Он не испугался занесенного на всякий случай меча — лишь сочувственно покачал головой. — Ты откуда такая взялась? В одной жестянке в такой мороз… — Я… я ищу врага, — выдохнула Сиф, чувствуя, как сознание начинает путаться. — Мы с командой расследуем местную аномалию, — быстро добавила она. — Врага она ищет, — дед усмехнулся, втыкая топор в колоду. — Тут сейчас один враг — мороз. Заходи в дом, милая. Знаю я вашу аномалию. Лес натурально взбесился. Мы с парнями — другими рейнджерами — уже четвертые сутки на ногах. Двоих моих метель унесла вчера, до сих пор не откликнулись… Меня зовут Жак, если что. Он тяжело вздохнул и вытер лицо грубой ладонью. Это движение — жест человека, раздавленного горем и усталостью — заставило Сиф окончательно расслабиться. Она знала, что значит терять товарищей. Это была их общая, понятная без лишних слов боль. — Вы здесь один? — спросила она, жадно впитывая тепло, исходящее от печки. — Пока да. Жду смену. Но в такой буран… — он махнул рукой. — Слушай, у меня тут котелок поспел. Я не мастер высокой кухни, но горячее рагу сейчас лучше любого лекарства. Внутри хижины было довольно уютно. На стенах висели карты, связки сушеных трав и охотничьи трофеи. Тепло мигом разморило, и Сиф бессильно опустилась на грубую деревянную скамью. — На, выпей, — Жак протянул ей кружку с чем-то горячим. — И поешь. Мои ребята сейчас на обходе, скоро вернутся. Он поставил перед ней миску с темным, ароматным мясом в густом соусе. Запах был настолько сильным и соблазнительным, что у Сиф потемнело в глазах. — Что за мясо? — спросила она, занося ложку. — Оленина, — просто ответил старик, присаживаясь напротив и кивая на висящие на стене рога. — В наших краях выбор не то чтобы большой. Ешь, не стесняйся. Тебе силы понадобятся. — Благодарю за гостеприимство, рейнджер Жак, — Сиф сделала первый глоток из кружки. Горячая жидкость обожгла горло, но принесла странное облегчение. — Моё имя Сиф. Старик внимательно наблюдал за тем, как она подносит к губам ложку с густым рагу. На его губах играла едва заметная, понимающая улыбка. — Сиф… — протянул он, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Старинное. Нечасто встретишь такое. Хотя, знаешь, в мифах, что рассказывал мне дед в детстве, оно встречалось — но та Сиф явно не носила мидгардскую сталь поверх израненной души. Сиф замерла, не донеся ложку до рта. — О чем ты, старик? Жак не спеша откинулся на спинку стула, его глаза в полумраке хижины казались двумя глубокими колодцами, в которых не отражалось ничего. — Песни, которые я слышал в детстве, славят прекрасные косы Сиф, — старик подался вперед, и свет лампы выхватил лишь кончик его острого носа и тонкие, почти бесцветные губы. — Но там сказано, что однажды коварный плут прокрался к ней в спальню и срезал их под корень. Оставил её нагой, лишенной всей своей гордости и красоты. Сиф почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к морозу снаружи. Это была старая история — о том, как Локи когда-то лишил её волос, а Тор в гневе заставил его исправить содеянное. Она не вспоминала её уже очень давно. — Ты думаешь, новые волосы, выкованные гномами, заживили ту рану? — голос Жака стал вкрадчивым, как шуршание змеи в сухой траве. — Красота вернулась, но вместе с ней пришёл нескончаемый страх. Страх того, что тебя можно осквернить, пока ты спишь. Страх того, что твой муж защищает тебя только из чувства собственности, а не из любви и уважения. Её душа была изранена не мечами врагов, а вечным ожиданием удара в спину от того, кто сидит с тобой за одним столом. Он указал на миску, от которой продолжал исходить густой, дурманящий пар. — И теперь Тор просит тебя быть матерью тому, кто в твоих кошмарах всё еще стоит над твоим ложем с ножом в руках. Это ли не высшее предательство? Твой муж не просто игнорирует твою боль — он заставляет тебя лелеять её. Сиф сжала край стола так сильно, что дерево жалобно хрустнуло. — Это… это было давно, — выдавила она. — Локи был наказан. — Наказан? — Жак хрипло рассмеялся. — Лес видит тебя настоящую, Сиф. Ту девушку, которая проснулась в слезах, глядя на свои обстриженные пряди, и поняла, что в Асгарде её ценят только до тех пор, пока она сияет. Ешь. Это мясо не отрастит тебе золотые волосы, но оно вырастит в тебе клыки. Тебе больше не придется бояться мошенников или вероломных царей. Сиф посмотрела в миску. Перед её глазами вдруг всплыло лицо маленького Локи из леса — его зашитый рот, полные слез глаза. И тут же — насмешливое лицо Тора, его полная уверенность в собственной правоте. — Он заставляет тебя делить кров с тем, кто однажды уже превратил твою гордость в посмешище, — вкрадчиво продолжал Жак, его голос теперь вибрировал где-то в самом основании её черепа. — Тор не спасает ребенка. Он искупает свою вину за счет твоих нервов, твоей памяти, твоего покоя. Для него это игра в милосердие. Для тебя — бесконечный кошмар. Сиф медленно подняла ложку. Её рука больше не дрожала. В голове вспыхнул яркий образ: Тор смеется, хлопая Локи по плечу, а потом оборачивается к ней с тем самым взглядом, которым смотрят на верную, но порядком надоевшую гончую. «Будь терпимее, Сиф. Он всего лишь дитя». — Один укус, — прошептал старик. — Один укус, и ты перестанешь быть той, кого можно обмануть или утешить ложью. Ты станешь хищником, Сиф. И отныне будешь видеть лишь страх в глазах своей добычи. — Я не хочу больше быть терпимой, — едва слышно произнесла она. — Тогда не будь, — Жак улыбнулся, и на этот раз Сиф отчетливо увидела, что зубов у него вдвое больше, чем должно быть у человека. Она закрыла глаза, и мир вокруг словно превратился в карту сердцебиений: гулкий, мощный ритм Тора, испуганная дробь Наташи и тихий, вкрадчивый пульс Локи — всё это теперь было лишь списком блюд на её пиру. Пришло время узнать, насколько слаще на вкус пища, приправленная солеными слезами тех, кого она когда-то называла семьей.