Песок

Невский проспект встретил Аммо привычным назойливым шумом. Гудели автомобили в полуденной пробке, экскурсоводы настойчиво предлагали поездки в летние императорские резиденции и ближайшие к Санкт-Петербургу города: «Молодой человек, Кронштадт! Петродворец, девушка, два места осталось», — наперебой кричали они, пританцовывая от свежего осеннего морозца. Величавый дом Зингера «спал»: на первом этаже ещё работал книжный магазин, где толпились последние в этом сезоне туристы, зато остальная часть здания печально взирала на угол Невского и Катькиной Канавки. Днём по-обычному в Зингере было тихо, а ближе к восьми часам верхние этажи — салоны, как их называли — наполнялись творческой элитой города. В залах и гостиных читали стихи, пели песни, шутили до третьего часа ночи, а после богему под руки выносили полицейские: заботливо укладывали мирных пьянчуг в такси до их уютных квартир на набережной Фонтанки, буйных нежно помещали в служебные машины и развозили по самым приличным полицейским отделениям. «Творческие люди, етить их налево», — беззлобно подмечал очередной ночной дежурный, ласково взирая на пьяное тело в дорогом пиджаке, сквозь сон пытающееся декламировать строки «Памятника» Державина: Пушкина они обыкновенно считали слишком лёгким и банальным. На Малой Конюшенной двое навных разбирали стенды летней книжной аллеи. Один из них был высоким — под четыре метра — как портовый кран. Двигался, словно в замедленной съемке, разбирая цветастую арку с поэтами и птицами. Его напарник — мелкий клочок чёрной субстанции с аляповатой маской вместо лица — юрко собирал детали и помещал их в коробки. — Аммо! Эй, Бик, это же Аммо! — воскликнул клочок чёрного цвета, шустро оказываясь под ногами Аммо, обнимая его под колени и мигая маской. — Пуговица! — поразился тот, осторожно поглаживая тёплую, вязкую чёрную субстанцию, оставившую на руке и брюках стремительно растворяющиеся пятна. — Что это ты тут делаешь? — Так вот, работу нашли со своим, — пробулькала Пуговица, кивнув в сторону Бика. Эти двое — старые знакомые Аммо — по праву могли назваться самыми ответственными и добропорядочными навными из всех нашедших приют в Яви. Молчаливый, меланхоличный Бик, привлеченный звонким бульканьем Пуговицы, медленно развернулся, помахивая длинной конечностью. — Привет, Бик, — Аммо улыбнулся, делая шаг назад. — Как работается? — Потихоньку, родной, потихоньку, — маска Пуговицы остановилась на лёгком голубом оттенке, изображающем радость. — Сегодня вот тут помогаем, завтра просят Бика помочь леса поставить на доме каком-то… А от тебя совсем новостей нет. Не звонишь, не пишешь, — булькающий звук отдалённо напомнил лёгкий смех. — Времени нет, — Аммо виновато почесал в затылке. — Времени у него нет, — обиженно забулькала Пуговица. — Коль так, сами к тебе зайдём, — авторитетно заявила она. — И на метро не испугаетесь? — Аммо посмеялся. Он вспомнил, как в первый год жизни явной Бик до ужаса боялся метро. Забавно выглядел худой старик, который цепляется за плечо маленькой старушки со смешно вздёрнутым вверх кончиком носа: так Бик и Пуговица, а по-явному Анатолий и Наталия Фёдоровы, выглядели людьми. — Ну тебя, Аммо, — отмахнулась Пуговица, — много ты понимаешь! Куда торопишься? — К большому начальству… — Большему, чем Игнатенко? — настороженный оранжевый цвет изобразил ужас. — Намного большему, — устало ответил Аммо. — Слышали о том, что произошло на Афонской и сегодня на Левашовском? — Упаси госпожа Белая, отведи госпожа Алая! — булькнула Пуговица. — В газетке утром Бик прочитал. Она поспешила выложить всё, что навное сообщество думало о случившемся. «Многие уверены: это кто-то навных хочет того… Как оно… Дис-кре-ди-ти-ро-вать!» — бульканье с возмущённым фиолетовым цветом маски говорили о том, как сильно не устраивает её отношение людей к навным, раз вновь поспешили обвинить их во всех бедах. На деле навные и сами по мере сил пытались выяснить, кто же тот зверь, убивший несчастных студентов. — Говорят, всё дело в цифре двенадцать, — маска её на секунду стала совсем белой, а бульканье тихим. — Двенадцать? — Аммо присел перед Пуговицей на одно колено, внимательно вглядываясь в едва различимые аляповатые узоры. — Ага. Но раз в сотню лет приходит беда… Последний раз когда беда была? — она пристально посмотрела в раскосые глаза Аммо и вместо него ответила: — В тысяча девятьсот двенадцатом… — Моровая чума, — кивнул он. — Именно! А грядущий год какой, скажи мне на милость? — Две тысячи двенадцатый, — как-то обескураженно выдохнул Аммо. Мало кто в современном мире верил старым степным сказкам. Принято было полагать: нет в них на деле и доли правды. И навные-то произошли не из утопленников (самих навных при этом никто не слушал), и степной народ-то просто «альтернативная ветвь эволюции». То, что существовало на самом деле, старательно объясняли с точки зрения чистой логики. — Вот видишь, Аммо! Ещё не забыты корни, — тревожно булькнула Пуговица, — ты ещё помнишь важное. И не хуже нас всех чувствуешь нити. Чёрная субстанция её тела с тихим чавканьем приняла форму маленького вопросительного знака, заставив Аммо нахмуриться. «Твириновые нити… К чему ты клонишь, Пуговица?» — выдохнул он про себя, всё так же вглядываясь в блеклую маску. Поговаривали: «Всяк навный да иной степняк, особливо затерянный в твириновом дыму, зрит невменные нити, опоясывающие мир. Не просты нити эти: чёрнеют, коль приближается беда, давая знак во спасение», — вот только навные о нитях этих помалкивали, даже если видели, а степняки всё реже могли в дыму твириновом затеряться. Редко, когда удавалось достать твирь: заветную траву приравняли особым постановлением к лёгким наркотическим веществам. Степняки, из уважения к законам Империи, старательно делали вид, будто не существует более твири. Ни за какие деньги добропорядочный степной человек не брал теперь ни твирь, ни савьюр. Редко-редко находился отчаянный смельчак, идущий вопреки государственным законам, да и тот оказывался обычно дряхлой степной невестой, не слышавшей о запретах и постановлениях, какой была, например, бабуля Ани. Лишь давно — при Чуме — спокойно можно было степь в любом саду узреть, травы вдоволь набрать, чтобы нитей коснуться. Шептали они о судьбах тех, кого касались. Где побольше чёрная плеть забралась, редко спасти человека удавалось. Где едва затронула, счастье улыбнулось. Иные же, поговаривали, с ног до головы увиты были — уже не жильцами были, лишь тихо лежали в чумных ямах с колокольчиками, привязанными к руке: авось отведёт судьба. Не отводила. Так и засыпали землёй Васильевского острова на правобережном кладбище Чёрной речки. До тех страшных времён звалось оно Смоленским лютеранским кладбищем: хоронили там не православных жителей города — но с приходом Чумы и по сей день крестили его Чумным Могильником. До сих пор, кто приходил поклониться печальному мемориалу погибших от болезни, слышал тревожный перезвон маленьких колокольчиков над могилами. Словно мертвецы по сей день верили: вот-вот болезнь их отпустит, отойдёт в сторону. Вот только во времена Чумы чёрные нити и правда важны были, но сто лет прошло. Страшным сном отступили былые времени. — Неправда, Пуговица, — тихо, как-то обречённо ответил Аммо. — Всё это лишь старые сказки. Всем давно известно: Наполеон напал из-за того, что хотел избавиться от монархий в мире, а Чума особо разразилась после декрета Временного Правительства о признании медиков государственными вредителями. — Я уж побольше тебя существую! — возразила она. — Никак ещё до Чумы потопла на пароме да в Навь попала! Самих Последних Избранников видела, как тебя сейчас! Совпадений таких не бывает! Не врут старые сказки! — маска вновь тревожно замигала. — К себе-то прислушайся. Сам себя не обманешь! Болезненное марево, посетившее Аммо на углу Садовой, где он арестовал курительниц твири, и преследовавшее уже который день, в этот момент начало обрастать смыслом, связью, крепкими жилами. На какой-то момент превратилось оно из мимолётного привкуса в навязчивую горечь на губах. «Это всё настойка Фёдыча», — попытался убедить сам себя Аммо. Понимание медленно рассыпалось, как песочный замок под волной на пляже Парка Трёхсотлетия Санкт-Петербурга. — Все наши уверены: грядёт что-то. Нити чернеют, — прошептала Пуговица, вновь обвивая Аммо за плечи вязкой жижей, из которой состояла. — Береги себя, родной мой. Как свет береги. Без тебя многим худо придётся. — Да куда уж денусь… — вздохнул Аммо, погладив Пуговицу по макушке. Разговор, начавшийся с лёгкого подтрунивания, окончился, как часто бывало у навных, тревожными сведениями. Знали и ведали они намного больше, чем все прочие. «Так и трудно понять, что когда-то они были такими, как люди», — подметил Аммо, глядя вслед Пуговице, важно потёкшей обратно к остаткам конструкций аллеи. Древние навные. Жуткие навные. Утопцы: самоубийцы, жертвы будущих волн, нерадивые рыбаки-пьянчуги — все погибшие от воды, как говорили, попадали в Навь по нелепой прихоти Алой и Белой хозяек. Древние навные, как Бик и Пуговица, уже и не помнили себя до гибели, но испытывали странную тягу к Яви. Ту, что заставляла в любые условия рваться обратно к живым. Аммо ощущал себя некомфортно: будто мир вокруг резко потемнел, несмотря на удивительно солнечную погоду. Искрящиеся воды Мойки, на волнах которой покачивались ещё речные трамвайчики, казались мрачными, тёмными до пустоты. Лёгкий шум их, усилившийся до трубного гула, навевал воспоминания о ночном кошмаре. Аммо невероятно захотелось закурить. Забыться. «Раз. Два…» — левая часть мира начала соскакивать на правую сторону. Аммо вцепился в холодные перила моста, склоняясь вперёд. — Молодой человек, всё в порядке? — грудным голосом поинтересовалась случайная прохожая с белой болонкой на тонком кожаном поводке. Громкие хлопки флагов Имперского Отеля, величественно расположившегося на другой стороне улицы, ощущались громким взрывом рождественских хлопушек, которые Аммо ненавидел. Жестом отмахнувшись от ненавязчивого вопроса, он заставил себя сконцентрироваться и выпрямиться. Наваждение пропало. Ветер слегка покачивал флаги. Воды Мойки искрились под лучами холодного осеннего солнца. Аммо поднял ворот пальто. Мимо нескольких зазывал, наивно полагающихся на гостей из фешенебельного отеля, да сонного торговца горячими каштанами на своих длинных ногах пробежал — ничем не отличимый от прочих спешащих по делам своих прохожих — Аммо: высокий молодой мужчина в чёрном коротком пальто и со взлохмаченными ветром волосами. Вжав голову в плечи, сунув руки в карманы, обогнал он и дородную женщину с белой болонкой. Собачонка потянулась было следом, но оказалась слишком мала, чтобы поспеть за ним. Никто теперь не обращал на него внимания. Странно быть степняком — существом второго сорта, — когда внешне от людей нет и единого отличия. На углу улицы курящая банковская работница улыбнулась пробегающему мимо симпатичному пареньку, опечаленно вздохнула, когда он не обратил никакого внимания, с ужасом втянула ртом морозный воздух, когда на него чуть не налетел не успевший затормозить на перекрёстке серебристый автомобиль. «Водить научись», — нервно вздрогнул Аммо, покосившись в сторону водителя, равнодушно пожимающего плечами на рассерженный взгляд нерадивого пешехода. В конце-концов, закон всегда один: пешеход прав, пока жив. Всё это окончательно испортило и без того неопределённое настроение Аммо, зато помогло издалека заметить такое же мрачное и тяжёлое здание Министерства навных дел. Величественный готический особняк из тёмного камня, угрожающе нависший над головами прохожих в треугольнике между Невским и Малой Морской, всем колючим обликом своим навевал мысли о далекой, неизвестной Нави, не доступной живым. «Скромно и совершенно незаметно», — усмехнулся Аммо, запрокидывая голову, чтобы рассмотреть лепнину и арочные окна. Центральное Управление во всей своей красе: «Вот уж не сомневаюсь в их скромности». К тому же, раз одно лишь описание будущего начальника, скромно подаренное Фёдычем под стопочку твириновой настойки, напоминало о гильотине и кровавом дожде, то место обитания ему полагалось под стать. Аммо уверился в этом, когда из тяжёлой деревянной двери, едва открыв её, выскользнул хмурый человек с толстым портфелем: «Министерский, сразу видно». Однако, само здание, не имевшее никаких опознавательных знаков, и его владельцы явно не полагали, что как-то относятся к Министерству навных дел. Аммо пришлось дважды пройти жутковатый дом вдоль фасада по Малой Морской и Невскому, отойти в сторону Кирпичного переулка, чтобы глянуть издалека, но ни одной малейшей опознавательной таблички или хотя бы надписи не обнаружил. За несколько минут сумел запомнить расположение каждого барельефа, каждой детали экстерьера: от грозных римских профилей и львов с кольцами в клыкастых каменных пастях до прихотливых колонн коринфского ордера. «Какие-то паршивые шутки, — подметил он, сверяясь с адресом, тиснённым аккуратным шрифтом на маленькой картонке-визитке, — Невский семь-пять». Через дорогу грустно отметил страшненькое грязно-зелёное Невский-четыре, рядом — не менее грязно-бежевый длинный дом с кондитерской, величественно зовущейся «Метрополь». Туда завернул тощий парень с вызывающе выкрашенными в зелёный волосами: вероятно, работник соседней Лавки Художника — арт-кафе, в котором сами сотрудники не могли и кусочка хлеба перехватить из-за кусающихся цен. «Невский-шесть… О, Чёрный», — в ушах зазвенело. Аммо устало посмотрел на сворачивающую за угол Малую Морскую, перевёл взгляд на золотящийся вниз по Невскому Александровский сад. Тяжело вздохнул. «Может, во дворе? — равнодушно подумал он. — Или я забыл что-то?» — взгляд раскосых глаз вновь скользнул по злополучному треугольнику между двух улиц. Жуткий тёмный эксерьер, довлеющий над Невским, резко сменился игривым фасадом песочного цвета. За приветливыми огромными окнами уютом манило убранство небольшого по меркам центра кафе-чайной при чайном магазинчике. Аммо поднял голову, вдыхая носом дурманящий аромат трав и ягод: мята, мелисса, брусника, черника, ромашка — самые невероятные сочетания очаровывали, манили к себе. Он не был поклонником чаепитий, предпочитал всем напиткам стакан воды с разбавленными в ней каплями крови до состояния, чтобы металлический привкус едва ощущался на языке. Однако, чайные обожала Лиля. С удовольствием таскала его по заведениям столицы, где предлагали самые необычные чайные сочетания, и сама увлекалась сбором оных, заполняя кухонные полки маленькими скляночками с пробковыми крышечками и бирочками, на которых старательно записывала каждый новый удачный рецепт. «Сюда мы, кажется, ещё не ходили», — напомнил себе Аммо, подмечая в самом деле уютный вид заведения. Перед взглядом его — на фонарном столбе — возник щит автобусной остановки с кричащей надписью «Министерство Навных дел». «Блять», — безнадёжно выдохнул Аммо, чувствуя себя невероятно глупым: само министерство — хотя бы более очевидный намёк на него — до сих пор ускользали из поля зрения. «Купить кофе себе, что ли?» — мелькнула шальная мысль. Кофе — чудесный напиток. Он позволял сосредоточиться в любой самой безнадёжной ситуации, а сейчас, как никогда, требовались новые силы для поисков. Терпкий аромат манил в двери соседней кофейни. Хостес за стойкой тут же оживились: молодой кудрявый мальчишка в кофейного цвета жилете и его коллега — девчонка с огромными голубыми глазами, одетая в платье с фирменной эмблемой на крупной броши, закреплённой на правой стороне. — Добрый день! — Хорошего дня! На два звонких голоса поприветствовали они, улыбаясь одинаково-дружелюбно. — Вас ожидают? — продолжил мальчишка, принимая из рук девчонки толстое меню в мягкой обложке. — Нет… Я бы хотел кофе с собой, — беспомощно попросил Аммо. — Идёмте, — с неизменной улыбкой кивнул мальчишка. Он проводил Аммо к барной стойке, за которой суетился высокий бариста с неизбежно-стильной причёской. В отличие от хостес, ему позволили рубаху в красную клетку поверх белой футболки. «Богдан», — гордо значилось его имя на бейдже. — Тимох, вы там с Нелей скоро в смену? — поинтересовался он. — За сигаретами не побегу, — отрезал недовольно Тимоха, после чего прокашлялся и обратился к Аммо, протягивая ему тонкую заламинированную выкладку из меню. — Пожалуйста, выбирайте, — и с приветливой улыбкой удалился обратно к выходу. — Есть простой чёрный кофе? — спросил Аммо. — Могу приготовить вам ристретто, — заметив непонимание, Богдан поспешил пояснить, — как эспрессо, но с меньшим количеством воды, — непонимание никуда не исчезло. — Я редко пью кофе, — поспешил оправдаться Аммо, — поэтому на ваш вкус. Мне нужно немного взбодриться. Несмотря на то, что Богдан выглядел на пару лет старше, Аммо ощутил себя невыносимым тупицей, слушая его слова о кофе. Ещё ему показалось, что собеседник — не человек в полной мере, но и не навный. От этого ощущения начало немного тянуть в висках: так всегда бывало, когда он начинал слишком много думать об окружающих. Нет. Парень не степняк. Возможно, кто-то из предков был. Тогда не удивительно, что он всего лишь варит кофе. — Может быть, вы подскажете, где в ближайших домах Министерство Навных дел? — без особой надежды спросил Аммо. — Под арку между нами и чайной. Ворота такие с позолоченным орлом, — легко пояснил Богдан. Аммо посмотрел на него, как на психопата. Впрочем, довольно легко понял, что если кто и сошёл в этом разговоре с ума, то явно не спокойный бариста, сосредоточенный на порции ристретто. Получив заветный стаканчик, Аммо поспешил оставить на стойке двадцать рублей и выбежать обратно на улицу, едва услышав мелодичное: — Приходите к нам ещё! — в исполнении девчонки-хостес: её коллега, вероятно, всё же побежал за сигаретами. Из неприметной арки, приютившейся между витринами чайной и кофейной, на него лукаво посматривали золотые буквы, выгравированные на алой табличке около литых чугунных ворот, увенчанных позолоченным двуглавым орлом: «Министерство Навных дел». — Вот блять, — беспомощно выдохнул Аммо, едва чувствуя, как замёрзшие пальцы обжигает нагревшийся стаканчик с кофе.