Песок

Кровопускание — процедура в высшей степени неприятная. Игла медленно входит в набухшую вену, перетянутую резиновым жгутом, заставляя сжать зубы и прикрыть глаза. Тёмная, густая кровь ровным потоком наполняет одноразовую колбу, затем вторую. На третьей уже появляется ощущение неприятной лёгкости и тумана в голове. — Вава, всё в порядке? — тихий голос Ани выводит из задумчивости. Следующие пару мгновений проходят в попытках сконцентрироваться на её мелких каштановых кудряшках и блестящих светлых глазах. — Угу, — неопределённо мычит Аммо, спиной припадая к холодной стене и бесцельно глядя на грязные разводы потолка. «Не помешает побелить», — растерянная мысль медленно растворяется в неприятной слабости и ощущении того, как Аня вытаскивает иглу из вены. — Поверь, — послышался наглый голос с ядовитыми интонациями, — даже если он будет лежать с выжраным сердцем, на вопрос «Всё в порядке?» проухает, как филин! Под ногами Ани скользнула огромная чёрная масса шерсти и злорадства. Кот, отпружинив от пола, оказался на подоконнике, упёрся передними лапами в раму и с садистским удовольствием вонзил в неё когти. — Кот! — возмутилась Аня. — А что сразу Кот? — таким же тоном ответил Кот. — У меня затекли кости, и я хочу курить! Но почему-то у меня — в отличие от косого увальня — никто не спрашивает: «Кот, всё в порядке?» — Вместо ответа Аня сунула ему между клыками фильтр сигареты и чиркнула спичкой. — Уже лучше, — промурлыкал он, затягиваясь и выдыхая носом терпкий дым. «Курящий Кот, пустая квартира и глухарь… Когда я успел сойти с ума?» — Аммо безвольно закрыл глаза, чувствуя, как металлический запах свежей крови перебивается сигаретным дымом. На полу возле стены он провёл целый день. Бездумно изучал материалы дела убитой на автобусной остановке Соколовой Виктории. «Молодой человек, я вам не волшебник, чтобы, как Граф Калиостро, материализовать из воздуха подходящего навного! Не было таких. Все операторы в один голос говорят, что не было!» — пульсировали среди мыслей возмущённые возгласы Михаила Христофоровича. Аммо до сих пор удивлялся, как Христофорыч по лицу его не ударил за один и тот же вопрос. У начальника отдела операторов обращения точно кулаки зачесались, когда Аммо пытался выпытать: был ли навный? Казавшееся поначалу элементарным дело приобретало тёмные оттенки и странный привкус страха. Он проникал в сознание липкими, чёрными руками, сжимая мысли в крохотную точку. Третий день в отделе чувствовалось неприятное напряжение. Стасенко не шутил про свою любимую тёщу. Фёдыч ходил мрачнее грозовой тучи и бранился, как Старуха из небезызвестной сказки, пуще прежнего. Всё это казалось Аммо дурным сном, от которого хотелось уже проснуться. Он не мог объяснить своё беспокойство — слишком иррациональным и диким оно было. Мимолётное ощущение, сковавшее его на углу Садовой, теперь преследовало по пятам, как тень. Аня предположила, что он просто заболел. «Неудивительно: в такую сырость бегаешь в пальто и рубашечке. Тоже мне, степняк нашёлся», — отругала она Аммо сегодня, появившись на пороге обшарпанной квартиры в панельном многоэтажном доме. — Ещё бы размяться, — удовлетворённо мурлыкнул Кот, поглядывая на Аммо жёлтым глазом. — Побегай, — пожал тот плечами. — Ты не понимаешь! — Кот тут же выгнул спину дугой и рассерженно зашипел. — Побегай! Вот сам иди и бегай! Нет, Ань, слышала его? Побегай, главное! Побегай! Я уже несколько лет чахну в метровой тушке! — Сам виноват, — огрызнулся Аммо. — У тебя был выбор: сидеть в Нави или хитрить… — Подумаешь, — обиделся Кот, — сожрал пару девочек… — Ты сожрал семь девушек в возрасте от двадцати двух до двадцати девяти лет! — напомнил ему Аммо, открывая глаза. — За это приговорён к пожизненной ссылке в Навь… Как и зачем ты вообще прыгнул в тело кота? — Да скучно мне там, гражданин начальник! — взвыл Кот. В ответ на его негодование Аммо лишь усмехнулся. Забавляло его то, что в истинном облике, который он видел лёгкой дымкой над телом чёрного длинношёрстного гипоаллергенного, это было чудовище под три метра с двумя рядами огромных зубов, растянутых диким оскалом, и белой, как полотно, кожей. «Не удивительно, что ему тесно», — подметил Аммо. — Точно ничего не знаешь о Соколовой? — неожиданно спросил он, впившись в Кота взглядом. — Прессуешь, начальник, — равнодушно ответил Кот. — А если замолвлю словечко в управлении… — На меня твой шантаж, Аммо, не подействует! «Два дурака», — Аня, смешивая кровь с водой и маслом, покачала головой, немного сожалея, что не прихватила с собой наушники. В больнице, где она работала, все разговоры сводились к бедной Вике. Одна из санитарок, промакивая слёзы бумажным платком, призналась: они дружили в школе, вместе ездили на Алые Паруса каждый год, вспомнить свой выпуск. — Ань! Аня! Она обернулась, осознав, что последние минут пять совершенно не слышит происходящего вокруг. Аммо стоял у неё за спиной, чуть ссутулившись. — М? — неопределённо протянула Аня, пытаясь придумать приличное оправдание, почему она не слушала. — А ты? — Что я? — Чё-ё-ё-рный, она нас даже не слушала! — Кот, помолчи, — отмахнулся Аммо. — Когда я ездил домой… Неважно… В общем, мне предложили перебраться в центральное управление. Сегодня даже Фёдычу звонили. Ты хотела бы переехать в центр? Обещали найти жильё… — В центр? — растерялась Аня. — Мне казалось, что тебя устраивает Удельная… — Ну ты дура, — сочувственно заметил Кот, за что тут же был вынужден уворачиваться от пластиковой бутылки с маслом. Аммо, на его счастье, не очень метко бросал предметы. — Пожалуйста, успокойтесь оба и объясните, что я пропустила, — выдохнула Аня, уперевшись поясницей в старую хлипкую столешницу. Кот и Аммо переглянулись. Последний прокашлялся и кратко рассказал о своём приключении на Невском второй раз. О странном ощущении. О курильщицах твири. О знакомстве с коллегами из управления по Центральному району. — Так вот этого дурака пригласили на работу, даж Фёдычу позвонили, — внушительно перебил его Кот, — а он такой: «Да нет, да надо оно мне?» Вот не идиот ли, а? — Просто я подумал сейчас: вдруг в Центральном получится выяснить про Соколову больше? Там центральный архив… Вдруг просто мне не хотят сдавать имя преступника? Вдруг это вон, — Аммо кивнул на Кота. — Опять! — возмутился он. — Вот опять я у тебя виноват! Перебранка возобновилась, заставив Аню вновь отключиться от происходящего и закрыть глаза. «Центр Санкт-Петербурга, конечно, прекрасно, — подумала она, — но тут работа… Или каждый день на метро? А вдруг поселят где-нибудь на краю?» Мыслям подыграло возмущённое шипение Кота, которого Аммо схватил за шкирку, устав слушать издевательские замечания, и понёс в комнату, где закрыл, громко хлопнув дверью. От резкого звука Аня вздрогнула и обернулась к арке, служившей входом на кухню. Аммо стоял, прислонившись плечом к косяку. Выглядел он взвинченным. — Знаешь, — произнесла она, сдавленно улыбаясь, — может быть перебраться в центр — не так уж плохо. Помиришься с Сашей. С Лилей и Славиком больше времени проводить будешь… Вместо ответа Аммо молча подошёл к ней и обнял, положив голову на плечо. Тяжело вздохнул. Закрыл глаза. Ночь прошла беспокойно. Странные сны посещали Аммо, сменяя друг друга тревожным калейдоскопом событий. Видел он разное. Степь, что полыхает алым заревом пожара. Так ярко. Так горячо. Ему казалось, будто пламя вот-вот коснётся тела, спалит дотла. Где-то над огнём поднималась яркая алая фигура. Бескрайний океан, что бунтует тёмными водами. Так мрачно. Так холодно. Ему казалось, будто воды вот-вот захватят его. Где-то на горизонте возвышалась прозрачно-белая фигура. Образы эти сквозь сон пробуждали воспоминания о старых степных сказках, что с удовольствием рассказывал отец Лиле и Славе перед сном. Вот только навевали они сейчас тревогу, заставляли в панике застыть на одном месте. Аммо казалось, будто в одно мгновение он обращается древом, охваченным пожаром; а в следующее — песчинкой, увлечённой бурным морским потоком. Утром в глаза неприятно царапался тусклый солнечный свет стремительно угасающего лета. Холодный воздух раннего сентября проникал в щели старых деревянных рам. Осень, вопреки обещанием императорской метеорологической службы и красивой черноглазой ведущей, не «подкралась мягкой поступью», а ударила изо всех сил, заставив деревья в одночасье скинуть багровую листву. Пискнул будильник, заставляя Владимира открыть глаза и тяжело выдохнуть. Начинался очередной день. Нервная обстановка на службе встречала мрачным лицом дежурного. Он хмуро посмотрел на Владимира, на фотографию в документах, снова на Владимира. — Я так изменился за ночь? — протянул тот устало. — Ещё бы рожа твоя степная изменилась, — фыркнул дежурный. — Проходи, не задерживай. «Кто ещё кого задерживает», — однако Владимир предпочёл промолчать. Тёмный коридор сегодня ощущался по-особенному холодным. Стены давили на сознание, захватывая его бетонными тисками, заставляли закрыть глаза и нервно считать: «Один. Два. Три… К херам это всё!» Не помогало. Сегодня Владимир чувствовал, что ему уже ничего не помогает. Леденящее ощущение чего-то далекого и чужого заставляло вспомнить самые жуткие старые сказки, а перед глазами стоял оскал прозрачной дымки над Котом. В памяти сразу всплывали долгие, утомительные допросы проклятого мерзавца, вовсе не испытывавшего раскаяния за содеянное. Он откровенно подтрунивал над следствием, возрастом следователя и его косоглазием. Наверное, за это стоило бы сразу, только встретив Кота в коридоре общежития, навесить на него любое нераскрытое дело. Вот только был он предельно осторожен. Даже если и приносил какой-то вред, то лишь квартире и психике самого Владимира. Регулярно, настойчиво, но предъявить обвинение за это нельзя. Вновь вспомнилась поганая улыбочка. «Он точно что-то знает», — решил Владимир, касаясь ручки двери кабинета. — Степанов! — голос Фёдыча отвлёк от размышлений. — Зайди. Сегодня Роман Фёдорович выглядел по-особому мрачно. Это была не его привычная строгость старого полицейского, а какая-то тяжёлая печать бесконечно дурных вестей. Он хмуро посмотрел на Владимира, так и застывшего около двери кабинета, а после кивнул: — Скорее. Есть новости. Светлый просторный кабинет встречал лёгким морозом, длинным столом и величественным портретом императора Петра Четвёртого — лысого старика в дорогом чёрном костюме. Удивительным образом придворный художник сумел передать лукавый блеск в глазах правителя, сделав из него некое подобие легендарной Джоконды: загадочная улыбка и эффект следящего взгляда. Владимир поёжился. Однажды ему пришлось встретить Петра Четвёртого лично — Его Императорское Величество совершал визиты по школам столицы, в одной из которых на тот момент тощий, кривозубый Вовка Степанов учился. Впечатление от встречи до сих пор было своеобразное. До того момента Вова был уверен: император — существо особенное, мало похожее не только на степняков, но и на людей. Он ожидал искр из глаз, золотого ореола вокруг головы или подобных проявлений величественной сущности. Однако взамен получил лысого стареющего мужчину, с ласковой улыбкой здоровающегося за руку с будущими выпускниками школы. Так и сейчас, глядя на портрет Его Императорского Величества Петра Четвёртого, Владимир скорее видел того самого доброго старика из школы, чем величественного правителя. «Забавно», — усмехнулся он своим мыслям. — Ну что, Степанов, доигрались мы с тобой, — отвлёк его Фёдыч. — Садись. — Что-то случилось? — поинтересовался Владимир, повинуясь указанию. — Случилось. Да так случилось, что ночью меня выдернули из кровати и начали глаза на жопу натягивать, — прямо сообщил Фёдыч. «Глаза на жопу натянуть», — так он говорил в тех ситуациях, когда высшее начальство из Центрального района высказывало претензии к работе окраин. Традиционно считалось, что все проблемы с навными происходили исключительно из-за плохой работы следователей и оперативников откуда угодно, но не из центра города. — А если подробнее? — Кури, — кивнул Фёдыч, отправляя через весь стол Владимиру пачку сигарет и коробок спичек. «Не нравится мне это», — закурив, подумал Аммо, пытаясь представить, что же такое могло произойти за одну ночь. «Даже не так. Что могло произойти такого, если Фёдыч выдёргивает меня сразу из коридора?» — он пробежал взглядом по кабинету, а потом по самому Фёдычу, пытаясь найти хоть маленькую зацепку. Нашлась она в виде двух серых папок на столе, которых подполковник Игнатенко держал под рукой с таким видом, будто хотел сказать: «Твоё дело, Степанов, правое». По спине Аммо пробежал привычный уже неприятный холодок. Нет. Он не заболел. Как бы ни шутила Аня, прекрасно известно — степняки не болеют. Однако, его сковало бессознательное чувство приближающейся беды. То самое, которое описать словами никто не был в состоянии. Ужас огромным давлением захлёстывал, как ледяная волна, сдавливая лёгкие. Аммо закашлялся тяжелым сигаретным дымом. — То-то же, — кивнул Фёдыч, будто понимая его ощущения. — Так что случилось? — хрипло спросил Владимир, отплёвываясь от резкого привкуса Примы. — Ещё труп нашли, — без дальнейших прелюдий оповестил Фёдыч, ожидая реакции Владимира. Последовала она моментально: едва затянувшись, Владимир закашлялся, как туберкулёзник. — Где? — насилу пытаясь отдышаться, выдавил он вместе с белесыми клубами дыма. — Во дворе на Левашовском, — Фёдыч бросил тяжёлый взгляд на папки: одну с аккуратно тиснёнными буквами «Выборгский район», а вторую — «Петроградский район». — И какого хрена это касается нас? — насторожился Владимир, прекрасно помня: Выборгский и Петроградский районы связывает разве что синяя ветка метро. — Такого, что почерк наш. Характерный, — Фёдыч откинулся на спинку хлипкого стула. — Нашли утром на скамейке студента. Живот вспорот, понимаешь, таким же образом. И чёрная жижа. И, мать твою, ни одного обращённого в близкое время навного! — он покачал головой. — Теперь просят вашего брата в Центр. Они во всём разбираться будут. — Нашего брата? — от встречного взгляда Владимиру показалось, что вопрос задан был донельзя глупый. — Степняка, Степанов, — устало пояснил Фёдыч. — По их словам, обладаете вы особенной чуйкой. На навных, на твирь, на Господа Бога, видать, тоже, — едкая ирония пробивалась сквозь его безысходные интонации, — и нужен им тот единственный, вишь, кто первым делом спросил: «А может это не навный?» — то есть ты, Степанов. — Да я просто… предположил… Почерк характерно навный. И чёрная жидкость точно от навных — Христофорыч сказал… — Ага. А потом бледный, как смерть, сообщил, что ни одного случая воплощения навных не зафиксировано, — усмехнулся Фёдыч. — И в Центральном с ним, понимаешь, согласны! Все сводки прошерстили. Операторов разве что не ледяной водой и калёными гвоздями пытали — не было ни одного навного, хоть тресни! — он закурил. — Конечно, моё мнение, просто записывают они всё через жопу, как обычно. В архивах сам Чёрт ноги поломает. — А мне-то что делать? — Владимир ощутил пульсирующую боль в висках. — Для начала скажи мне, — тоскливо вздохнул Фёдыч, — нахрена тебе сдалось девчонок на Садовой вязать? — Так они… — Так они, — поджал губы он, — вот теперь так мы. Многовато внимания к себе привлёк, молодой человек. Теперь Центр от тебя не отцепится. — И что дальше? — насторожился Владимир. — А ничего, — Фёдыч вытащил из-под папки лист бумаги с императорским вензелем. — Прости уж, что без фанфар. — Передав бумагу Владимиру, Роман Фёдорович закурил, внимательно наблюдая за медленно меняющимся выражением его лица. «Приказом верховного правительства Российской Империи и Божью милостью Его Императорского Величества Петра Четвёртого Всероссийского, Царя Польского, Великого Князя Финляндского и прочая, и прочая, и прочая. Повелевается из рода степного Степанову Владимиру явиться до высокочтимого Константина Евгеньевича Рассохина генерал-лейтенанта Министерства Навных Дел по городу столичному Санкт-Петербургу». «Чёрный побери», — выдохнул Аммо, бесцельно скользя взглядом по строчкам. Вот и наговорил он своими вчерашними размышлениями о переводе в Центральный район, кажется. «Не просто так Аня вчера так паршиво выглядела», — молча покачал он головой, вспоминая, какой бледной и встревоженной выглядела она, услышав о переезде. Словно чувствовала неладное, как-то часто бывало со степняками. — И что мне делать? — хрипло поинтересовался Владимир. — Снимать штаны, Степанов, и бегать, — фыркнул Фёдыч. — До Рассохина бегать, в ноги ему кланяться. Костя человек сложный. Как говорят: характер… — А вы как скажете? — Скажу, как человек и специалист он отличный, а вот характер у него — говно, — прямо признался Фёдыч. — Пилит лучше любой бабы. А в игре на нервах-то какой виртуоз! — он хотел было сплюнуть, но сдержался. Владимир задумался. «А если ли у меня выбор? — задал он себе вопрос. — Это не просьба от начальства. Такому не откажешь», — взгляд вновь скользнул по аккуратно выведенным строчкам. Обычные приказы и постановления давно печатались на принтере и заверялись подписью Его Императорского Величества Высшей Канцелярии, где около сотни офисных работников каждый день подписывали тысячи официальных бумаг. Однако в руках Владимира сейчас было указание, подписанное лично Петром Четвёртым: его размашистая подпись украшала нижний правый угол листа. «Вот, с чего Фёдыч такой мрачный», — мысль эта заставила нахмуриться. — В общем, собирайся братец в путь… — … да съестного мне добудь, — Владимир усмехнулся. — Как понимаю, быть там надо было вчера? — Ну почему же вчера? — благодушно ответил Фёдыч. — У Императора вчера не бывает. Только сегодня и только сейчас. Звиняй, но добираешься за свой счёт. Приказы-то они писать научились, а вот оплачивать внеплановые поездки — нет… — Мне хоть за эти внеплановые из зарплаты не вычтут? — протянул Владимир. — Хотелось бы не только в этом месяце заплатить, но и покушать чего-нибудь… — Да иди ты, — Фёдыч махнул рукой, — покушать ему. И всё же после этих слов Роман Фёдорович весьма миролюбиво рассмеялся, затушив в пепельнице крохотный окурок вонючей Примы. Внимательно и по-отечески спокойно посмотрел он на Владимира, думая: «Жаль парня хорошего терять. Не сожрали бы его с потрохами в центре», — но вслух, вытаскивая из ящика стола фляжечку и две стопочки, предложил: — Давай. За назначение. Владимир почувствовал дурманящий аромат твириновой настойки.