Идеал

Узкие улочки предрассветной Авилы вывели Кассио к темной крепостной стене. Он вдруг осознал, что довольно долго стоял, тупо уставившись на совершенно неуместного здесь нетрезвого господина в светлых шортах и аляповатой байке. Несчастный, кажется, уже полчаса на ломанном испанском отчаянно пытался выяснить у единственной встреченной им живой души, как найти безвозвратно утерянный во время ночных увеселений отель в этом «чертовом каменном мешке». Кассио удивленно покосился на совершенно мокрую одежду неожиданного собеседника и только здесь обнаружил, что тоже промок до нитки. И тонкие струйки холодной влаги стекают с его вьющихся темных волос, падая на лицо и сливаясь в ручейки, приправленные горько-солеными каплями невысказанной пропасти в опустошенной груди. Он вообще не помнил, где бродил почти всю ночь после похорон, да и не пытался. Просто постоял еще немного, выслушал уже совершенно безысходные ругательства на английском, и вытащил из кармана старомодный блокнотик с ручкой. Он и сам не знал, почему не хочет разговаривать с помощью электроники. Кассио прекрасно набирал любые тексты, но общаться предпочитал либо жестами, либо пользуя вот такие блокнотики, напоминающие ему одинокое детство. Он отстраненно попятился от бросившегося его обнимать американца, и почти бегом рванул в противоположную сторону. Меньше всего ему хотелось общения, тем более с людьми. Следующая вспышка сознания – и он сидит на мокрой серой каменной стене, порывы негостеприимного ветра почти разогнали темные облака, а над рекой уже вставало ленивое серо-белое солнце. На водной глади вспыхивали легкие отблески пробегающих солнечных лучей, а перед лицом Кассио так же пролетали отблески воспоминаний, накатившие рваными волнами, заполняя пустоту. Вот совсем маленький смуглый мальчишка недоуменно смотрит на катающегося по траве и воющего дурным голосом рослого соседского паренька. Кассио не мог уже вспомнить, что же тогда послужило толчком. К счастью, он тогда еще не имел сил, чтобы нанести серьезное увечье, но удар получился весьма болезненным. Дальше были сбивчивые рассказы перепуганной ребятни и не менее испуганные глаза няни. А вечером - крики всегда молчаливого отца, заплаканное лицо матери и Кассио, забившийся в угол и отчаянно жестикулирующий руками. Из глаз уже перестали катиться крупные слезы, а он все пытался и пытался объяснить, что ни в чем не виноват. Именно тогда он в первый раз осознал, что он неправильный, и больнее всего было не от взбешенной истерики отца, а от жалостливого печального взгляда матери. Следующая вспышка - и он из окна тоскливо провожает глазами соседских детей, веселой гурьбой заполняющих школьный автобус. Отец непреклонен: - Пока не научишься быть человеком – не сможешь жить среди людей и будешь осваивать науки дома. Кассио сначала доказывает, что он уже научился, умеет себя контролировать, затем молча глотает слезы у себя в комнате, и рисует. Отец долго рассматривает десятки рисунков разных клеток с бьющимся в них нелепым человечком, и размеренно говорит: - Ты сам загоняешь себя туда, и если не поймешь это – так и проведешь всю жизнь. Если поймешь – достигнешь многого. Мать закатывает отцу истерику, пытается жалеть Кассио, но он зло вырывается, и вдребезги разбивает дорогое узорное стекло. И уже не плачет. Он - урод, квазимодо, и ему уже никто не нужен. Кассио мотнул головой, отгоняя неприятные воспоминания, но взгляд зацепился за устремленные ввысь шпили многочисленных храмов Авилы, и его опять опутал туманящий дурман прошлого. Ему было девять лет, когда родителям предложили выгодный контракт где-то в Америке, и вот уже Кассио зачарованно смотрит в окно иллюминатора на стремительно уменьшающиеся фигурки и здания, и вместе с тетей Лаурой покидает Францию. Он до этого и не знал, что у него вообще есть родственники, и вместе с новыми лицами пришла новая жизнь. Буквально в первый же день тетя повела его показывать крепость и монастыри. В тот день светило яркое солнце, городок сиял, и до упора наполненный новыми впечатлениями мальчишка впитывал как губка разноголосый гомон туристов, веселую суету испанских улочек. Он до сих пор помнит это небывалое ощущение счастья, такого недолгого и оттого столь яркого. Кассио в первый раз в жизни весело носился по улице среди такой же веселой разноязыкой ребятни, сначала смущенно, а дальше все смелее. Отрезвляющий душ не замедлил. Дети быстро выяснили, что он не разговаривает ни на каком языке. Дальше мгновенно вскипевшая детская ссора, и Кассио дрожащими руками пытается поднять с земли потерявшего сознание иностранного белобрысого мальчика в пестрой майке. Тот довольно быстро приходит в себя, но все дети смотрят на Кассио, как на прокаженного. Он медленно пятится, и утыкается спиной в ноги плотного плечистого человека, который весело скалится, ловко разворачивает его к себе и веско роняет: - Молодец, отличные способности, и выглядел ты отменно. Жаль, им всем не дано это оценить. Кассио так и не понял, что сказал тогда новый знакомый подбежавшим родителям незадачливого соперника, но они все довольно шустро испарились. А затем по лицу мужчины прошла едва заметная рябь, и Кассио испуганно отшатнулся от горящих красных глаз и жуткого оскала. Через пару секунд перед ним уже было серьезное удивленное лицо. - Ты что, никогда не видел других везенов? Только не говори, что не знаешь, кто ты. В этот момент подбежала тетя Лаура с трубочкой мороженого и начала что-то быстро говорить незнакомцу на неведомом тогда Кассио английском языке. Тот сначала недовольно хмурил брови, возмущенно отвечал резаными фразами, а затем повернулся к мальчику и протянул широкую ладонь. - Меня зовут Ноэль, и я потрошитель. Кассио тогда еще не знал, что с этого момента ни его жизнь, ни жизнь всей его семьи уже никогда не вернется в прежнее русло, все стремительно переменится, и именно Ноэль станет той путеводной звездой, которая будет ярко пылать, выжигая путь и ему. Он сам не заметил, как за два года, проведенных в маленькой Авиле, превратился из затюканного ничтожества в уверенного в себе паренька. И начал втайне гордиться своей сущностью. Его тетя, в отличие от родителей, и раньше общалась с подобными себе. В силу юного возраста он еще не понимал, что изменилось, но дом тети всегда был открыт для непредсказуемо появляющихся друзей Ноэля, часто смертельно уставших, но жизнерадостных и полных жизни. Той жизни, которой мальчику так не хватало во Франции, с такими же, как он, существами, в его мире. Их оказалось так много разных, он жадно всматривался в схлынувшие по его настоятельной просьбе разнообразные оскалы. Мальчик с радостью бежал выполнять любые поручения, весело сверкал глазами, кивая, что никому ничего не расскажет, спокойно оставался дома один, если у тети возникала потребность исчезнуть на пару дней. И буквально светился, когда иногда приезжавший Ноэль трепал ему волосы и коротко говорил «молодец». Похвала очень редко слетала с уст всегда серьезного сосредоточенного на делах американца, и в такие моменты Кассио был готов горы свернуть. Если у Ноэля было время, он рассказывал мальчику историю существ, и древние образы завораживали и давали необъятный простор детской фантазии. Он часто представлял себя рыцарем в сияющих доспехах, вместе с Ноэлем гордо несущего знамя свободы всем существам. Зато эти перемены сразу заметил приехавший за ним отец. Кассио пытался услышать обрывки сдержанной ругани, распластавшись под дверями и приложив ухо к щели. Говорил в основном отец, тетя плакала и пыталась ему эмоционально и сбивчиво отвечать. В самый разгар беседы его подняли за шиворот, поставили на ноги, и мгновенно оценивший обстановку Ноэль открыл дверь и зашел в комнату, буквально внеся туда и Кассио. Отец переключился с тети на незнакомца, даже не удосужившись поинтересоваться, кто это. Кассио не все понял, но уловил главное – отец не позволит «кучке авантюристов, с которыми связалась Лаура» манипулировать его сыном, и приложит все усилия, чтобы эти безрассудные и опасные идеи выветрились из его головы. Он сделает все возможное, чтобы сын вырос приличным человеком, а не генетическим отребьем. Ноэль ответил на все это только одной фразой: - Он не человек, как и Вы, и никогда им не станет. Рано или поздно он вернется в свой мир и ничего не простит Вам. Отец взбешенно схватил мальчика в охапку и вытолкал из дома, в чем был. - Больше ты никогда не увидишь ни этот город, ни этих людей! Отец ошибся во всем. Он вернулся в Авилу через год, после страшной автокатастрофы, оставившей его сиротой. На похоронах родителей он одиноко стоял в темном костюмчике среди совершенно незнакомых ему людей. Эти чужие мужчины и женщины что-то жалостливо ему говорили. А пришел в себя только от тяжелой руки Ноэля на плече. И плюнув на все приличия, Кассио прижался к потрошителю, и из глаз покатились долгожданные слезы. Но Ноэль с усилием отлепил его от себя и, глядя прямо в глаза, сказал, что его родители сами выбрали свой путь, а Кассио теперь в ответе и за себя, и за них, потому что они уже ничего не смогут исправить. Он всегда разговаривал с мальчиком, как со взрослым, и это подкупало и заставляло собраться и стараться не обмануть ожидания. На следующий день приехала тетя Лаура, и через несколько месяцев шумный Париж опять медленно исчезал под крылом самолета, сливаясь с пушистыми облаками. Только в этот раз Авила не показалась ему сказочным городом, а предстала во всем своем истинном облике. Суровым серым каменным изваянием, родиной святой Инквизиции. В нем почти не было деревьев, все пошли на жаркие очистительные костры в Средние века. И Кассио совсем не сожалел, когда через полгода постоянных переездов по ставшей почти чужой Испании ступил на американскую землю совсем взрослым по мировосприятию и тринадцатилетним по новым документам Кассио Сальехо, сыном своей тети Лауры. А в недалеком будущем и приемным сыном Ноэля, после скромной неприметной свадьбы. Город медленно оживал, и на крепостной стене появились первые туристы. Они укутывались в полы одежд от порывистого ветра, и небольшими разноязыкими группками восторженно ползли по дорожке, ослепленные величием и неприступностью серых стен с башнями. Кассио сощурил глаза от режущего солнца и, отряхнув наваждение картинок прошлого, неторопливым шагом побрел к центру города. На площади непроизвольно остановился у статуи святой Терезы, сунул руку в карман джинсов и наткнулся на забытую маленькую коробочку, оставленную ему тетей. С удивлением повертел в руке старинный перстень с латинской буквой «D». Кассио не мог ошибиться - это был перстень его отца. А к перстню прилагалась записка с одним единственным словом «Прости», написанным округлым почерком тети Лауры. Кассио застыл в шоке. Лаура лежала недвижимая все десять лет после той страшной ночи во Франции. Значит, это обращение было написано до того. Он поднял глаза на статую, машинально надел перстень на палец и повел глазами вокруг. Город жил своей жизнью, насыщенной и быстрой, как бегущий ручей. Вот гомонящая толпа гуськом, раскрыв рты, потянулась за тщедушным экскурсоводом с пестрым зонтиком. Беззаботный мальчишка весело носится среди стаи голубей, и дергает за волосы недовольную степенную девочку. И только он здесь снова совсем чужой, в этом ярком мире. Он упрямо сжал губы – ничего, когда-нибудь этот мир станет своим и для существ. И в этом будет и его небольшая заслуга, и неважно, вспомнят ли его потом, как помнят и чтут люди Святую Терезу или его имя навсегда сотрется в пыль незримой рукой вечности. Кассио застегнул пуговицы на рубашке и, не оглядываясь, направился к автобусной остановке. Пора было возвращаться в Америку, там остались незаконченные дела, и это сейчас было самое главное. --- Шон Ренард проснулся от громкого звонка, машинально похлопал по кнопке будильника, но противный звук не исчезал. Он опустил руку, нашарил телефон и, приоткрыв один глаз, посмотрел на рядочек слепящих цифр, высветившихся на экране. - Шон, извини за ночной звонок, но ты сам велел сообщить сразу. – Хорошо знакомый голос мягко выводил изящные фразы на французском, и сон мгновенно испарился. - Я отправил тебе данные о нападении на замок и результаты беседы с несколькими оставшимися в живых агентами Феррат. Там есть и капсы видео с камер наблюдения, но весьма отвратительного качества. - Ты хочешь сказать, что эти агенты до сих пор живы? – Ренард удивленно вскинул брови и недоверчиво хмыкнул. - Шон, прекрати, пожалуйста. Но один из тех, кто участвовал в расследовании, точно был жив. До злополучного бара. Как ты думаешь, он приходил за мной? Или за тобой? Шон почувствовал с трудом скрываемое волнение собеседника, почти панику. - Это ты прекрати, я рад, что мы живы, но не устраивай вселенскую трагедию. Наш немой парнишка был там? - Не знаю, судя по всему, это был он, почитай и посмотри сам. Я надеюсь, ты не собираешься проверять правдивость легенд? - А ты что, ревнуешь? – Шор решил облечь все в шутку, и сгладить напряженность, но вдруг понял, что наступил на мозоль, которая давно уже выветрилась из его головы вместе с другими проказами юности. Но далекий собеседник молчал, и Шон раздраженно пробормотал: - В таком случае твоя ревность странно избирательна, не находишь? Выбрось из головы всякую ерунду и займись делом. - Прости, я им и занимаюсь. Забудь о глупостях, все в прошлом. И не волнуйся, я всегда на твоей стороне. Шон облегченно выдохнул. Только проблем с этой стороны ему и не хватало. Он внимательно рассматривал документы на экране, затем набрал другой номер и без предисловий выдал командным тоном: - Мне нужны данные о всех автомобильных авариях со смертельным исходом в Париже со сроком давности от пятнадцати до десяти лет, погибшие - мужчина и женщина. В подробностях. Сегодня, в худшем случае к вечеру. За окном светало, и ложиться спать уже не имело смысла. Через час капитан Ренард уже подъезжал к полицейскому Управлению.