Идеал

«Коридор казался бесконечным, и только стены и пол ползли прямо на Ника, постоянно ускоряясь и давя на истерзанный мозг. Он чувствовал, что сейчас не выдержит, эта постоянно меняющаяся реальность засосет его в себя. Над ухом настойчиво гудел такой знакомый голос, но Ник никак не мог вспомнить, кому он принадлежит. Голос насмешливо посоветовал прикрыть рукой пол, Ник так и сделал, и зловещий коридор перестал наступать, движение стало ползуче медленным. Краем сознания Ник понимал, что все это иллюзия, что коридор вообще не движется, и только его мозг странно моделирует себе картинки, по-своему преобразуя то, что принимает глаз. Об этом же твердил и навязчивый голос, но он упрямо пытался идти по коридору вперед, пока пол не превратился тонкий лед, и каждый шаг отдавался треском и растущей под ногами расползающейся паутиной. Он страха Ник закричал, до хрипоты, потом почти заскулил, прося другое испытание. Пусть будет реальная картинка, а не эта геометрия, от которой кружилась голова, и линии утрачивали четкость. Внезапно коридор сменился на сочную зеленую траву, а впереди возникла изумительная картинка грациозно падающей воды, только вода застыла, как изваяние, и струйки умерли, будто время остановилось. Ник мучительно вспоминал, он знал, он видел это уже и мог пояснить, но знание опять ускользало. Снова тот же лед и темная муть под ногами, уже не хватает воздуха, Ник беззвучно разевает рот и отчаянно судорожно хватается руками темное ничто, а в голове тот же голос, теперь уже мягко просит выплыть из омута иллюзий и увидеть другую реальность, настоящую». Ник подскочил на постели и единственная мысль, которая настойчивым молотом билась в мозгу: «Это Мексика, застывшие водопады». Остатки такого живого сна не спешили уходить, глаза были полны горячих слез, предательской обжигающей струйкой покатившимися по смятой щеке. Всплывшие в памяти водопады почти наяву переместились в темную комнату. Детектив попытался выдохнуть, но воздух комом застрял в груди и никак не хотел покидать теплую человеческую оболочку. Спать уже не хотелось, не смотря, что часы показывали только начало пятого. Водопады действительно представляли из себя иррациональную и будоражащую сознание картинку. Ник видел их в Мексике два года назад. Гид пояснял тогда, что местная вода просто содержит много карбоната кальция и возникшая за много лет корка создает впечатление застывшего водопада. А вода стекает по ней, но глаз этого не видит. Ник уселся на кровати с ноутбуком, набрал в поисковике «обман зрения». И углубился в странную геометрию квадратов и магических линий, кружащихся там, где они стоят, и искривляющихся там, где все ровно. До головокружения и тошноты. Потом сменил фигуры на портреты, в каждом из которых можно было увидеть и сморщенную страшную старуху, и миловидную девушку, в зависимости от того, как лег взгляд. От этого нелогичного для очень раннего утра занятия Ника отвлекли осторожные шаркающие шаги внизу. От мысли, что если просто спуститься, на него посмотрят с участием и предложат позаниматься йогой или чем-то еще полезным для организма, детектива передернуло. Не то, чтобы ему не нравились все эти занятия, а просто настроение почему-то было такое, что хотелось сотворить нечто неправильное, не полезное - разбить вазу, пнуть лежачего, раздолбить все вокруг в конце концов. Только чтобы исчезла эта навязчивая мучительная тревога и боязнь сделать что-то не так, ошибиться в том неизвестном, которое было навеяно ночным кошмаром. И потому он как можно незаметнее проскользнул в ванную комнату. Прохладный душ подействовал, стало немного спокойнее. Но осадок все равно остался. Его не смог смыть даже отрезвляющий прохладный утренний воздух. А в Управлении оказалось, что плохо спалось этой ночью не только Бергхардту. Сквозь жалюзи кабинета шефа пробивался свет лампы. А усталые покрасневшие глаза, оторвавшиеся от кучи книг с многочисленными закладками, в рабочем беспорядке нагроможденные на столе, свидетельствовали о том, что Ренард вообще не уезжал домой. Ник прикинул себя на месте капитана и решил что наезжающие коридоры лучше, значительно лучше, чем наезжающая гора этих тоскливых трактатов. - Садись Ник, смотри. - Ренард перевернул одну из книг и показал Нику картинку. - Видишь, это реальный Аларих первый, гравюра художника семнадцатого века. А вот то, что ты видел вчера. В книге была такая же картинка. Отличалось только лицо самого Алариха, но это совсем не бросалось в глаза. Если бы Ник вчера не видел оригинал картины и не видел живого прототипа, он бы не за что не догадался - все было выполнено просто идеально, то же выражение, тот же взгляд. - Он специально рисовал это, чтобы вставить в книгу? - Детектив приподнял удивленные глаза на шефа. - Может, просто выполнял заказ. Бывает же, что люди хотят быть кем-то, хотя бы просто в книге. - Может ты и прав, но скорее наш художник сделал это без ведома оригинала, просто он сам почувствовал родство персонажей. А наш неуловимый Джо не отказался, и я не думаю, что не заметил подмену в иллюстрации к собственной работе. - Как это к собственной, вы хотите сказать, что он и есть профессор? Ренард отрицательно помотал головой. - Он соавтор профессора, тайный и очень талантливый ученик, не желающий видеть свою фамилию на обложках книг. Но не лишенный тщеславия, только по-своему. Ник ничего не понимал. Похоже, капитан без усилий прочел это на его обескураженном лице, потому что встал, взял книгу и присел на стол, напротив Ника. И зачитал несколько отрывков, сначала подряд. Потом сделал остановку, прочел еще кусок, а затем еще. - Чувствуешь разницу? Я читал тебе куски из разных частей, но описывались в них весьма похожие события. Они отличаются не только стилем, хотя это тоже бросается в глаза. Разница в оценках и суждениях. Это однозначно писали разные люди. С очень непохожим мировоззрением, темпераментами и совершенно не совпадающим слогом. Ник ничего не мог сказать про оценки и суждения, потому что во время чтения он как-то не смог вникнуть в суть читаемого. Он слушал перепады интонации и голоса капитана, и вдруг до него дошло, чей голос он слышал во сне. Но разницу в стиле заметил даже он. Ровный академический в одном случае, практически неживой. И рваный, грохочущий в других. Но тот, второй, цеплял, непонятно чем. Ник вдруг подумал, что успехом эти книги пользовались, если пользовались, именно благодаря живой напористости второго варианта. - А может это писал один человек, просто у него было разное настроение. Или специально так делал. - Очень уж у него равномерно настроение менялось - ровно на раздел каждый раз. - А зачем человеку прятаться, если он хорошо пишет. Можно же просто взять псевдоним. - А затем же, зачем ему надо менять документы. По псевдониму любой поймет, что писали два человека и, не утруждаясь, выяснит, кто под ним скрывается. Такой, как мы, точно. А в нашем случае спонтанно догадаться не так и просто. Я читал это раньше, перечитал сегодня большую часть. И увидел это только потому, что знал, что хочу увидеть. Ник замялся. Он вдруг вспомнил свой сон. Перечить Ренарду не хотелось, капитан не спал всю ночь, и так взять и разрушить всю стройную теорию из-за каких-то кошмаров. Но капитан придвинулся на столе поближе и наклонился, высматривая на лице Ника непонятно что. - Сомневаешься? Скажи, почему? - А, может, вы увидели это только потому, что хотели увидеть именно это? - Наконец, выдавил детектив под напором внимательных глаз. Он боялся обычного в таких случаях едкого сарказма и тщательно скрытого раздражения. Но шеф пару раз моргнул, вглядываясь куда-то сквозь Ника, и улыбнулся. Просто, на пустом месте. Не обычной прожигающей холодом улыбкой, а по-настоящему тепло. Это было так неестественно и неправильно, что Ник на всякий случай осмотрел себя, нет ли каких проблем с одеждой. - А вот это мы и узнаем через полчаса, я позвоню профессору и поговорю. Точнее, уговорю рассказать, кто же ему так хорошо помогает. И детектив вдруг понял, что у капитана это получится. Он сам бы ни за что не взялся расспрашивать ученого мужа о таких тонкостях, но по части истории его умный шеф был тоже почти профессором, по скромному суждению детектива. А через полтора часа Шон Ренард рассматривал скан фотографии длинноволосого студента исторического факультета Страсбургского университета Ноэля Тено. Обычный парень, умное, целеустремленное лицо, только чуть прищуренные глаза немного с хитринкой, почти незаметной искоркой. И Шону совсем не нравилось то, что он видел. Капитан по себе знал, что вырастает из таких юношей, увлеченных историей, если искорку вовремя не погасить. И в какое все выжигающее пламя способна вспыхнуть эта маленькая неприметная искра при правильных обстоятельствах. Или, того хуже, вопреки неправильным, если выпустить все из-под контроля. Данные, добытые после выяснения личности его подчиненными, только усугубили первое впечатление. Блестящий студент Страсбургского университета. Там же написал свою первую работу, еще в соавторстве с тогда молодым ученым, ныне профессором Колумбийского Университета в Нью-Йорке. Шон читал то эссе, посвященное раннему средневековью. В нем еще не было таких спорных и резких суждений, присущих более поздним его работам, но звоночки уже легко дребезжали. Пока тихо и ненавязчиво. Затем под руководством своего учителя изучал магистерскую программу уже в Колумбийском Университете. А дальше – все, поворотный момент. Ни одной работы с его фамилией, ни одного семинара и конференции, где мистер Тено является докладчиком. Только гостем, тихим и неприметным. Простой учитель истории в обычной школе. Долгие годы неприметной, ничем не примечательной жизни. Разнообразие вносят лишь довольно частые поездки в Европу по личным делам. И хлесткие, спорные рукописи, регулярно приходящие учителю. Вместе с замечательными иллюстрациями. С просьбой нигде не упоминать о его существовании. Профессор пробовал возмущаться, после успеха в научном обществе благородно пытался откреститься от авторства. Но его ученик был неумолим - или вы печатаете это только от своего имени, или я вообще прекращаю научную деятельность. Прошел не один год, пока профессор нашел компромисс со своей совестью, объяснив такое поведение неизвестной ему личной трагедией талантливого ученика. И, как всякий истинный ученый, он приходил в ужас от мысли, что наука потеряет такой самобытный талант. И добывал «мистеру инкогнито» все необходимые документы для пропуска к архивам и документам, недоступным простому смертному. А для тех случаев, когда это не удавалось, у Ноэля Тено был друг, еще со времени совместной учебы в Страсбурге. Справка об обучении в этом замечательном заведении Марата Пигаля тоже украшала стол капитана. Страстный любитель истории и весьма одаренный художник, тоже выбравший неизвестность и скромную работу иллюстратора. Способный легко нарисовать любые правильные разрешения и документы. Оставалось только догадываться, чем занимался скромный историк все эти годы. Впрочем, гадать на кофейной гуще Шон не стал, а позвонил в Вену. С недвусмысленным приказом – в ближайшее время выяснить у Мейснера, известен ли ему замечательный неприметный мужчина по имени Ноэль Тено. Следы этого парня однозначно стоило поискать среди активистов Сопротивления. Полученный результат превзошел все ожидания. Это было попадание даже не в яблочко, а в его зерна. Ноэль Тено был представителем самого радикального крыла Сопротивления. Самого жесткого, совершающего непревзойденные дерзкие операции. Но именно представителем. Парламентарием, тем, кто вел все переговоры с руководителями других фракций. Никто не знал, как выглядит сам руководитель, но все понимали провозглашаемые ими принципы – жестокая борьба против власти королевских семей, против Феррат, установление главенствующей роли существ в этом мире. В душе многие поддерживали эту небольшую, по мнению Мейснера, группу. Что интересно, сам Тено никогда не участвовал в акциях. Вместо него приезжали все время разные молодые и не очень везены. Готовые в случае неудачи, не дрогнув, убить себя. А Тено был просто переговорщик. Неприметный, как и во всем. Засветился он лишь один раз – во Франции, в том злополучном замке. Вместе со своим приемным сыном. Шону было сложно не вспомнить строки, посвященные Алариху первому: «Укрепление авторитета Алариха проявилось, прежде всего, в том, что он выступал представителем своего племени в переговорах с римлянами и заключал договоры. И всё же по существу его власть была немногим больше власти герцога. Перед принятием важных решений Аларих советовался с «одетым в шкуры сенатом готов». До поры, до времени. Пока невзначай не разрушил Рим. Переговорщик с властью короля. Сумевший обхитрить даже весьма искушенного в таких делах Мейснера. Ни разу не попавший в зону интересов правящих Домов. За исключением, опять же, нападения на замок десять лет назад , чтобы спасти жену, и встречи со своим приемным сыном пару дней назад. Весьма занятным сыном по имени Кассио Сальехо. А если быть еще точнее, Кассио Дюваль. При мысли об этом парне у Шона буквально вспотели ладони. Шон сжал их в кулаки и углубился в изучение принесенного детективами досье на архитектора-проектировщика из города Милуоки. Однако, вырисовывалась семейная традиция – Кассио тоже заканчивал Страсбургский Университет. И параллельно, похоже, активно финансировал организацию отца. Именно на годы его обучения пришлась волна ограблений супермаркетов по всей Франции. В дверь торопливо постучали, и на пороге кабинета перед Шоном предстал возбужденный донельзя Ник Бергхардт. - Капитан, Кассио Сальехо прилетает завтра рейсом Мадрид-Портленд в час двадцать p.m. – Выпалил Ник на одном дыхании. – Мы будем его встречать? Капитан обратил внимание на блеск в глазах своего детектива и усмехнулся про себя. «Мы да, будем. А ты в это время будешь далеко от Аэропорта, настолько далеко, насколько хватит моей власти».