Вены или апельсины.

…Спускаясь в метро, я думал, что здесь можно расслабиться, можно не чувствовать себя лишним. Вокруг так много людей, что труда не стоит затеряться в толпе, спрятаться за чужими масками. Ведь каждый в метро не отвлекается на других, не смотрит по сторонам; он занят собой, своими мыслями, своими делами. А я? Я забился в самый дальний угол вагона и, вставив наушники в уши, включил музыку погромче. Как же дрожат колени, как же, чёрт побери, неистово дрожат колени. В очередной раз ощущаю себя ничтожеством, и как будто все вокруг смотрят именно на меня, изучают именно меня. Они насмехаются. А я стал совсем потерянным. Месяца два назад меня исключили из школы за прогулы. Прогулы… Какое смешное слово однако, а ведь я катастрофически не успеваю мотаться с одной работы на другую, не успеваю заработать денег, сколько нужно. Нужно для кого? Для себя? Для мамы. По барабанным перепонкам бьют ноты, такты, но я как будто не замечаю, скользя цепким взглядом по пассажирам. Вот ухватился за пёстрый галстук тучного мужчины, что занимает почти целых два места, в дорогом костюме; чуть поодаль стоит высокая женщина в тёмных очках и на красных шпильках, прислонившись к двери… И дальше ещё столько же таких же с размалёванными лицами, от которых к горлу подкатывает тяжёлый ком. У всех жизнь разная. Но в минуты глубоко отчаянья внутри меня зарождается вера. Вера в себя, вера в высшие силы, вера в то, что всё должно наладиться, потому что в мире царит непоколебимое равновесие. И если сейчас на душе погано, как никогда прежде, значит, скоро станет лучше. Неожиданно мне в глаза бросился яркий цвет. Обследовав каждый миллиметр вагона ещё раз, я столкнулся с огненно-рыжими короткими волосами незнакомого молодого человека. Выглядел он отменно, не так, как я в своей, мешком висящей, толстовке и потрёпанных джинсах. Но я не обращал внимания на одежду. Никогда. Меня сразу поразили его волосы и синие-синие глаза, которые он прищурил от беззвучного смеха, когда столкнулся с моим пристальным взглядом. Юноша, слегка пошатываясь из-за тряски, подошёл ко мне вплотную, наклоняясь к самому моему лицу и громко спрашивая: «Что, смотришь? Понравился?». Спросил и расхохотался мне прямо в ухо таким звенящим, детским смехом. Таким смехом, что мне на несколько секунд показалось, словно все застыли в немыслимых позах: вагон, люди, перрон, и остался один лишь этот звук, наполняющий меня до краёв. Тогда я и влюбился.