Вены или апельсины.

Артём шёл чуть впереди меня, ступая по вымощенной камнями узкой дорожке, что освещали высокие, достающие до тёмных небес, фонари. Засунув руки в карманы, парень насвистывал неизвестную мелодию, и, казалось, ничто не волновало его в эту минуту. - Так ты говоришь, мама болеет?..- задумчиво протянул он, останавливаясь и поджидая меня. Я молча кивнул, между тем, как в мозгу тот час всплыла картина нашей крохотной квартиры на предпоследнем этаже, засохших растений в горшках на подоконниках и тонкой женщины, лежащей на старой, изъеденной молью софе. Редкие прохожие спешили домой, цокая каблуками по асфальту. Сумерки опустились на землю, и между облаков начали проглядывать первые звёзды. Артём взглянул на меня, мягко, сочувственно улыбаясь. А я замер на месте, падая в глаза его васильковые, и в эту минуту на мир обрушилась такая искрящаяся тишина, что стало трудно дышать. Этот парень, это рыжее нечто вцепилось в меня мёртвой хваткой. Ворвалось в мой, такой загнивший мир, разрушило его, вырывая по кирпичу, и заполнило собой. Весь целиком. Он осторожно взял меня за руку в ту минуту, когда мы застыли под фонарём, когда на длинной улице не осталось ни души, и прижался своими губами к моим. - Хочу всё изменить. Понимаешь? Всё изменить хочу. Пахло от Артёма едкими сигаретами, а мне нравилось слышать голос его напрочь прокуренный. Часы отсчитали двенадцать, когда я вошёл в квартиру. Полночь… А в кармане у меня ни копейки. Впервые. Впервые я взял отгул с работы, чтобы пожить. Пожить для себя. В коридоре раздавалось тяжёлое, хриплое дыхание матери. Спит? Я тихо приоткрыл дверь в её комнату. Лицо мамы стало совсем бледным из-за серебряной луны, выглядывающей из-за кремовых занавесок. Захлопнув окно, опёрся на подоконник и долго, мучительно долго смотрел на неё. Что же это? Что же это со мной?