Вены или апельсины.

Похороны. И страшнее слова в жизни я не слышал. Похороны. И глядя на людей, что столпились вокруг несчастного, чёрного гроба, я думал, откуда они все здесь взялись? Кто они? И где же были они все, когда мама вытянулась там, в пустой комнате. Вытянулась одна. Где были все они, когда я, днями не евший, спускал последние деньги на лекарства, стараясь спасти её? Где были они все, когда я драил полы в магазинах? Где был я? И священник передал слово мне, а я сплюнул на землю, в попытках побороть накатившую тошноту. Что говорить? Кому говорить? А я запутался, знаешь. Мама. А я потерялся, знаешь. Вернуть бы всё назад на мгновение. Изменить бы всё. Теперь вокруг только одна темнота. Понимаешь? Кажется, я упал перед гробом на колени, кажется, хватал ледяные руки матери, жадно целуя. Кажется, они неминуемо ускользали от меня. Порыв ветра растрепал волосы, заставил зажмуриться, и жгучие слёзы потекли по лицу. Кто-то вцепился в мои плечи, заставляя подняться на ноги. Кто-то до боли знакомый. Кто-то с теми огненно-рыжими волосами. Я сжал рубашку его белую, пропахшую им. Он. Такой родной. Рядом. - Тише, Саш, тише,- Артём прижал моё лицо, как пламя красное, к себе, уводя от матери. Всхлип. Как больно. Тихий рык. Как будто кости клетки грудной треснули. Его руки – с венками проступающими. Мои руки – дрожащие, как листы на ветру. - Так и должно было случиться. Она бы всё равно умерла. Я расширил глаза, отстраняясь от парня. - Что? - Саш, ты не виноват. Ты бы не спас её. - Спас! Я спас бы! Холодный крик сорвался с сухих губ. Холодный крик сорвался и разрезал убивающую тишину. Я сделал несколько шагов назад, оступился, споткнулся. Поднялся и вновь упал. Артём протянул мне свою ладонь. Гнилую. Оттолкнув её, я кинулся прочь. Прочь. Прочь. Прочь отсюда. Я бы спас. Я бы спас. Мама!