Вены или апельсины.

Музыка – оглушала. Двигающиеся тела в такт – сводили с ума. Алкоголь – заставлял повторять за ними. Я не испытывал ещё никогда в жизни такого чувства, когда музыка пронзает всё твоё тело, заставляет подчиняться, заставляет внутренности дрожать и подаваться навстречу. Когда музыка бежит по твоим капиллярам, когда вместо крови – музыка, когда ты сам – сплошные ноты. Голос солиста, голос моего Артёма наполнял лёгкие. Не хотелось смотреть на время. Не хотелось – а там за полночь. Уволили с работы за пропуски. Сейчас – не важно. И не на что купить таблетки. Сейчас – не важно. Последние такты смолкли, но люди всё ещё по инерции двигались, повторяя последние строчки песни. Артём спрыгнул со сцены и, смотря поверх голов, неожиданно махнул мне. Что? Я? Его сильные руки схватили мои запястья и потянули за собой, а следом толпа уже сомкнулась, и нет пути назад. Парень вытащил меня на середину сцены, и яркий свет софитов резанул по глазам так, что мне пришлось крепко зажмуриться. А сердце меж тем стучало где-то в районе горла от дикого страха и волнения. Артём закричал в микрофон, срывая голос. И кажется, моё имя, кажется, что-то про меня, кажется, что это я вдохновил его на что-то. Что-то… Важное для него. Парень вновь схватил меня за руку, притягивая к себе, и впился в мои губы жёстким поцелуем. Его губы – сухие, пахнущие виски. Мои губы – порабощённые пивом. Наши губы. И почему-то люди взревели. Взревели с восторгом, не осуждая, не сыпля проклятиями, не чертыхаясь и не отворачиваясь. От чего? От того, что мозги их превратились в один сплошной градус, в один алкоголь, потому что бунтарство, борьба против правил покоряет. И снова Артём повёл меня куда-то под громкую волну аплодисментов. Мне хотелось сказать, чтобы не сомневался, брал меня хоть на край света. Ведь я готов, я растаял. Он прижал к себе моё бледное, худое тело, покрыл невесомыми поцелуями каждую клетку, каждую полоску обнажённой, разгорячённой кожи. Стон – выгибаясь под ним, я осознавал, что всё. Всё поменялось невозвратимо. Ещё стон – что-то надломлено теперь во мне, что-то навсегда надломлено, и с души сорвана короста. Протяжное рычание. Эти огненно - рыжие волосы как будто повсюду, а этот насыщенный синий цвет плещется там, в глубине его глаз, и хочет вылиться на меня. Артём заполнил всё вокруг собой. Нет больше ничего. Есть только его руки, лицо, с ума сводящий запах. Есть только он. Жар сменился долгожданной прохладой, когда мы вышли, поддерживая друг друга, из клуба на улицу. Стояла тихая ночь, и не было слышно ни единого звука, шороха. - Что это, скажи, Саш, что это?- захохотал Артём, размахивая руками, как ребёнок. - Наваждение? Любовь. - Наваждение… наваждение,- пропел парень, прислонившись к раскидистому дереву. Грубая трель моего мобильника разрезала наше спокойствие. Я приложил телефон к уху, а голос почему-то дрогнул, произнеся: - Слушаю. - Александр Виноградов? Это врач скорой помощи. Елена Михайловна Виноградова – ваша мать? - Да. Почему он спрашивает? Какое собачье дело ему до мамы? Почему кровь так неистово бьёт в висках?! - Мне очень жаль, но она умерла сегодня вечером… Что это. Странное слово. Умерла. Как это умерла. Умерла. Ваша мать умерла сегодня вечером. Голова закружилась внезапно, а ноги подкосились. И я мог повалиться на твёрдую землю, наверное, если бы Артём вовремя меня не подхватил, приговаривая: «Стой, стой, стой! Ты чего?». Он аккуратно посадил меня на скамейку, а я бы рухнул на неё, как подкошенный. - Что произошло?- парень с силой тряхнул меня за плечи. - Я виноват. Виноват. Я. Умерла. - Кто умер?- Артём посмотрел на меня, сдвинув брови. Мне вдруг показалось, всё это выдуманной шуткой, анекдотом. Вся моя жизнь – выдуманной историей. - Ты жаловался на судьбу. Жаловался ты, Артёмка, на судьбу. Родители заставляют идти на экономиста? Родители решают за тебя? А ты? А ты бунтуешь. Как смешно,- я бросил эти едкие слова ему прямо в лицо.- Проваливай. - Саш, ты что? - Проваливай,- я грубо оттолкнул парня от себя. Потом закрыл лицо руками, чувствуя, как горячие капли от чего-то текут по щекам. Вбивал, как раскалённым металлом себе в голову – ваша мать умерла сегодня. Поднялся на ноги, шатался, как пьяный по улицам, бился безжизненным вдруг телом о каменные дома. Распахнув входную дверь, я ввалился в квартиру и, не разуваясь, прошёл в её комнату. Пусто. Никого. Лишь продавленная софа, которая болезненно, надломлено скрипнула, когда я лёг, кусая кулаки. Лёг так же, как могла лежать она, изъеденная заразой. - Мама. Одинокий голос раздался по одинокой квартире. А в ответ только гулкая тишина сдавила мою голову.