Bad romance.

Казалось, в камере воздух будто плавился на горячей плите: Джеремайя не мог уснуть уже около трех часов, если не больше. Его все еще беспокоила фраза, написанная на стене красным граффити. Без понятия, кто это мог быть — доверять Джерому было сложновато, учитывая, что убить он его хотел еще в детстве, а тут, словно почувствовав себя белой пушинкой, даже перестал над ним издеваться и вообще оставаться наедине. И это было весьма странно, учитывая характер и несдержанность его брата, а потому стоило уже заволноваться: может, это его этакий маленький план? Джереми не знал, но все равно держал нож за спиной на тот случай, если Джером покажет себя настоящего. Все его тело горит, словно Адским пламенем — он вертится на койке туда-сюда и Джером дрыгается во сне, словно младенец. Этот парень сегодня явно не намеревался пустить заточку ему в горло. На удивление. Помимо шорохов сверху, которые издавал Джером благодаря ленивым движениям, был слышен шепот — это та камера, в которой один из парней поверил в себя и показал свои зубы Джереми, хотя не следовало бы. Точно он не понимает, о чем они разговаривают, однако брюнет сделал вывод сразу же, что спать они не собираются. Поэтому Джеремайя поворачивается на бок и прикрывает глаза в который раз, намериваясь уснуть. А что, если этот чувачок решил ему отомстить? По ногам, которые он выпустил из-под одеяла (хотя это больше походило на простую простынь), пробегается прохладный ветерок из трещины окна, и Джереми вздрагивает, обратно забравшись ногами под тонкую ткань. По всему телу пробегается стая мурашек, чем делают только хуже — теперь холод проходится по всему телу, а зубы начинают стучать друг об друга, словно оттыгрывая мелодию. И это чересчур сильно слышно в камере, словно стук отбивался от каменных стен эхом. Джеремайя даже не удивлен — зря обрадовался, что тут он хотя бы ночью не будет мерзнуть. Прохладный осенний ветер заставил пересмотреть его надежды. Или вовсе от них отказаться, потому что тепло — это уж точно не его масть. Вдруг он чувствует шорохи на своей кровати и как сзади прогибается матрас. А затем и чужую руку на своей талии, которая медленно и нежно оглаживает бок; все тело буквально снова стало гореть, а глотку перехватило невидимыми руками. Губы, что были изуродованы шрамами, приблизились к уху: — Ты все также не научился согреваться, — заметил Джером, придвинувшись еще ближе, буквально вплотную. Джереми не хватало даже места двинуться, не то что повернуться к брату. — Давай согрею. — Как в детстве, — тихо прошептал Джеремайя, слегка повернув голову в бок, чтобы глянуть одним глазом на парня, что, накрыв себя его одеялом тоже, уткнулся носом в заднюю часть шеи, шумно дыша. Джереми не сомневался, что после этого их застанут и прозовут «педиками-инцестниками», однако на это стало вдруг плевать — на все плевать, кроме того, что Джером его обнимает, а по телу проливается приятное тепло и внизу что-то скручивается словно в толстый узел. И все не имеет значения, даже шепот из другой камеры о убийствах, когда Джером крепко его к себе жмет. И поэтому он проваливается в сладкий сон вместе с братом. *** День наступает также быстро, как и Джером сваливает сегодня утром на свою койку. По всей видимости, проснулся он раньше и предположил, что будет лучше, если их не заметят вместе в обнимку — они же, вроде как, возненавидевшие друг друга братья, а потому, запалить их обнимающихся, это было бы противоречиво. Джереми и не знал, что Джером может быть таким нежным. И очень надеялся, что соседи по камере ничего не слышали. Хотя, через пелену сна навряд ли можно было что-то услышать четко. — Доброе утро, Аркхэм! Как спалось? — Джером, явно бывший навеселе, спрыгнул со своей койки и устроил руки на бока, осматривая недовольных и невыспавшихся маньяков и террористов, что посадили вместе с ним за одну решетку. В ответ ему лишь зевнули. — Вы вообще в курсе, что сегодня Хэллоуин? Время страха, тыкв и сладких конфет в перемешку с алкогольным пуншем, никак иначе! — Вы и Хэллоуин тут отмечаете? Мне кажется, полицейские нам, «отродышам», вообще ничем не обязаны, — Джереми, потянувшись на месте, встал с койки; тепло Джерома до сих пор чувствовалось, и этому хотелось даже улыбнуться. Но он убирает это желание на второй план. — Да-да, мы отмечаем тут все праздники, кроме дня рождения и дня города, — Джером завел руки за спину, посмотрев в сторону брата; Джеремайе показалось, или в его глазах блестнул какой-то непонятный для него огонек? — К сожалению, я тут засиделся. Пора валить, но праздник надо все же отметить! — Согласен, — подбодрил праздничный настрой один из маньяков по имени Ричард, выставив кулак вверх, как бы поддерживая таким образом. Пока преступники одевались, чтобы пойти на завтрак, Джереми глянул в сторону Джерома, что, так медленно и будто дразня, снял кофту и надел другую, более чистую. То же самое произошло и со штанами, а когда взгляд Джеремайи упал на пах, что, видимо, был объемным и крепким, судя по выпирающему бугорку на боксерах, он сглотнул и отвернул взгляд в другую сторону, чувствуя, как румянец подбирается к шее и щекам. Ловить себя на таком, на удивление, не отвратительно, а просто неловко, потому что подобный взгляд мог бы заметить и Джером, и заключенные. — Джером, мне нужно с тобой серьезно поговорить, — сказал Джереми и, опустив ладонь на плечо брата, потянул в другую сторону, подальше от преступников. — Ох, да? А ты разве когда-нибудь говорил со мной несерьезно? — попытался пошутить рыжий, довольно хмыкнув, но равнодушность на лице брата стерла не только эмоции, но и улыбку. — Я хочу провести этот день в одиночестве. Полагаю, ты понимаешь, что на тусовке могут оказаться те придурки, что написали вот это, — он в который раз указал пальцем на красную запись. — И ты боишься, верно? — предположил рыжий, приподняв брови. Только улыбка хотела попроситься на лицо, как вдруг Джереми выкинул эту идею из головы Джерома лишь одним словом: — Нет, — коротко сказал он. — Я хочу выследить, кто эти гады и дать по заслугам. — Хорошая идея, братец! И, уж более того, она мне нравится. — Тогда мы поняли друг друга, — на удивление, хочет продолжить он, но лишь отстраняется от рыжего и идет в столовую, где ели и заключенные, и полицейские — короче говоря, стайка биомусора и здравомыслящих людей, которую засадили словно в одну банку, как шпроты. Джереми берет поднос, салат и гречневую кашу с куском колбасы, которую даже не зажадничали отрезать. Одной рукой он держит поднос с трудом, а другой тянется к стакану с розоватым киселем, поставив его рядом с салатом. Джером повторяет то же самое, но берет салат совсем другой. У них были разные вкусы, разные предпочтения. Может, у них когда-то найдется что-то одинаковое? В конце концов, они братья-близнецы и должны как-то подстраиваться под это словосочетание. Завтрак проходит почти незаметно, пока один из заключенных, совершенно никому незнакомый и, по всей видимости, новенький, из камеры R375, не ударил какого-то и без этого дохленького на вид чувака. Бил он его с такой откровенной яростью, что ни Джером, ни Джереми, ни даже Ричард не представляли, что такого сказал этот мужик, что могло бы так разозлить этого зверя. Впрочем, это даже весело — сильные всегда брали вверх, и именно из-за этой закономерности, обычно, маленьким и невинным мальчикам лучше держать язык за зубами, пока их не пререзали в грязном туалете Аркхэма. — Этот парень жжет, — засвистев, сказал Джером, попутно поедая тот самый салат, который взял. Повернувшись взглядом к брату, он заметил, что Джеремайя даже ни одном глазом не посмотрел в сторону раскрутившейся драки, когда все, наоборот, с интересом наблюдали за ситуацией, а то и хлопали, как бы поддерживая — только кого, хер его знает. — Что, ты все еще не любитель таких зрелищ? Любишь театр и оперу, а, братишка? Ну тогда я тебя разочарую: это Аркхэм, и зрелища тут такие постоянно! Разве это не весело? — Наблюдать, как кого-то бьют до потери сознания — не в моем вкусе, — Джереми поднял белые глаза на рыжего. — Этого нет в моих фетишах. — О, так ты у нас и фетиши копишь? Много я о тебе не знал. И какие же они, а? Не удивлюсь, если там будет что-то наподобие БДСМ, — захихикал Джером, тут же замолчав, когда нога брата проскользила по его лодыжке, медленно и сексуально поднимаясь выше. Все тело будто прошибло током. — Я люблю, когда делают вот так, — Джереми оперся о кулак щекой, с ухмылкой наблюдая реакцию брата. Вздрогнув от крика полицейских, которые, в конце концов, начали разнимать мужчин (а точнее, оттягивать разъяренного зверя от почти дохлого, но явно без сознания, мужика), Джереми убрал ногу и засунул последнюю ложку каши в рот. «Играешь с огнем, братец» — подумал Джером и с ухмылкой проследил за губами брата, когда они обхватили ложку. «Но это даже заводит».