Bad romance.

После произошедшего Джеремайя до сих пор не мог придти в себя. Он перепроверил все по несколько раз, чтобы не осталось ни единственного следа, потому что в одиночке сидеть просто невозможно — узнавши об этом по слухам, он вообще старался вести себя прилично, хотя вполне мог остаться в стенах Аркхэма навсегда — он убил людей примерно столько же, сколько и его брат, и у того было пожизненное. Гордон не дурак — он бы не выпустил Джереми, зная, что брюнет снова начнет свои террористические нападки на город. Но больше всего Джереми интересовал другой вопрос, чем ежемесячный мерзкий обед и четыре давящих своей серостью стены: почему и зачем Джером убил Бобби Стэнхэна? Они, вроде как, решили все еще в душе, когда тот намеревался выебать его. Джеремайя долго не мешкается и говорит вслух: — Зачем? — Что — зачем, братец? — слышится за стеной безэмоциональный голос. Такой, будто бы тон перемешался со злостью и грустью, а равнодушие — лишь часть из того, что могло бы прикрыть настоящие чувства. — Зачем ты его убил? — рука самопроизвольно тянется к стене, холодной, словно на ней был тонкий слой льда; Джереми едва двигается от все еще пульсирующей дырочки после побывающего в нем члена. — А, Стэнхэн? На это у меня был аргумент, — со смешком произносит Джером и садится совсем рядом со стеной, ерзая на жесткой кушетке, прижимаясь к прохладной поверхности даже щекой. — Этот чудак хотел тебе отомстить. Забавно, да? Я ведь сказал ему не трогать тебя. Я ведь предупреждал его. Что сделал он? Плюнул на мои предупреждения и готовился к засаде, твою мать! Разве я злопамятный? Тогда посмотрите на этого урода фрик-шоу и я стану ангелочком. — А что, если это просто слухи и ничего более? Ты напрасно убил человека, — всего лишь задался вопросом Джеремайя, вздохнул и прикрыл глаза. — Разве тебе не все равно, м, братиш? Я защитил тебя — это главное. И теперь меня не терзает чувство, что однажды тебя кто-то прихлопнет, — рыжий откашлялся и зевнул; предполагая, что уже ночь, он решился улечься на кровати и прикрыть глаза. — Меня не будет терзать чувство, что я могу потерять тебя в этом гадюшнике. — сказал он уже тише, на что Джереми дернулся. — Что ты сказал? В ответ ему было лишь молчание; Джером шумно выдохнул и пожелал ему доброй ночи, вовсе не ответив на вопрос. Джереми же не послышалось? *** — Я насчет заточки в горле не шутил, — надменным голосом говорит Джером, когда видит в поле зрения того парнишу, имя которого он давно позабыл, направляющегося к нему. Его компания неприятна; после очередной ссоры с братиком находиться рядом с подстилкой было некомфортно и одновременно раздражающе, как и со всеми остальными. — Я не придурок, — заметил Стефан и остановился рядом с фигурой, внимательно осмотрев ее позу: Джером уперся плечом в стену, поджав сухие губы. — Я понаслышал о твоем брате. — И что же? Услышал, что мой брат убил двоих фанатиков, а? Это далеко не секрет, дорогой, и я в этом не заинтересован. Не трать мое время, я занят. — Занят бездельничеством? — Стефан еще раз осмотрел его с головы до ног, вспоминая, как это крепкое мужское тело нависало над ним, как грубо двигало бедрами; ему и не верилось, что Валеска на данный момент испытывал к нему отвращение, и был уверен, что в этом виноват некий Джеремайя Валеска — его брат, которого он увидел во время секса. Джером зевнул, приставив ладонь ко рту, а затем со скучающим выражением лица глянул на свою бывшую подстилку, дав тем самым понять, что разговор ему поднадоел. Благодаря этому, парень приоткрыл рот, намереваясь что-то сказать, но мужской, грубый голос его перебивает: — Это уже наглость. Ты долго будешь мозолить мне глаз? — Это займет пару минут, — Стеф уселся на лавку. — Начну: знаешь Бобби из камеры напротив вашей? Не знаю, что между вами стряслось, но я услышал, что он хочет устроить засаду твоему братцу и убить его с помощью дружков. Мимика вдруг двинулась с места: брови поднялись вверх, глаза начали выражать удивление. — Хочешь подставить меня? — И в мыслях не было, Джером, — и рыжему было непонятно, верить ли этому мальчишке: он ведь сказал ему убираться, а Стефан вполне мог обидеться на данный жест. Тут, в Аркхэме, всегда подставляли, чтобы добиться своего. Чтобы почувствовать мучительно-сладкое ощущение злорадства, победы и лидерства. Джером сомневался, что это правда, но та запись на стене их камеры вызывала доверчивость; подозрения Джеремайи буквально дают ему подзатыльник и в этот раз Джером начинает слушать даже внимательно. — Слышал что-то еще? — для убедительности окончания диалога спросил Джером, усевшись с парнем рядом. — Больше ничего, — подтверждает парень и поднимается с нагретого места, встав напротив рыжего. — Слушай, ты не хочешь попробовать еще раз? — неубедительно подав свой голос, шепчет Стефан, явно нервничая — его выдавали покусывание губ и пальцы, которыми он потирал край тюремной кофты. — О боже, — вздохнул Джером и, встав, оттолкнул от себя надеющегося на лучшее парнишку, уйдя прочь из столовой. *** В одиночке не чувствовалось ни утро, ни день, ни ночь; Джеремайя не чувствовал никакой бодрости, хотя тут сложно было услышать хоть крик, хоть другие разговоры заключённых. Он подчеркивает красной ручкой мысль, что эти четыре серые стены истощали его и избавляли надежду в какой-то зловещий, непонятный ему туман. Потянувшись, Джеремайя тут же поворачивается к стене, и озвучивает навязчивый вопрос вслух: — Джером, ты спишь? В ответ послышалось молчание. Он тихо вздохнул и отвернулся, прикрыв глаза и уперевшись спиной в холодную поверхность, чувствуя, как одиночество поглощает каждую частичку его тела — оно начинает поедать его с ног, дразня себя, в то же время мучая Джереми даже слабыми покусываниями. — Не сплю, — ответил голос за стеной и брюнет мгновенно поднял голову с рук, метнувшись к стене еще ближе, чтобы достаточно хорошо услышать грубый голос, который вошел уже в обычную атмосферу; вошел ему в привычку. Все намеки на одиночество покинули его также, как и появились — мгновенно и без лишней суеты. Если признаться честно, то он неимоверно рад голосу брата. Джеремайя всегда боялся одиночества с тех юношеских лет, когда мать била и орала на брата, а Джером в то же время материл ее и уходил прямиком до ночи, блуждая по темным улицам города, не вдаваясь в известия. Где он — неизвестно. Как он — неизвестно. В те самые дни брюнет познал полноценные чувства грусти и одиночества, сидя за своими нарисованными лабиринтами и задумываясь о брате так часто, что даже начинала болеть голова. И как бы тогда Джером не поступал, будучи пьяным или трезвым, будучи безумным или иногда нежным — Джереми знал, что нуждается в нем, как в дозе кокаина. Как ни в ком никогда не нуждался и по сей день. — Я рад тебя слышать, — признался Джереми, даже не относя это к собственной слабости. — Ты поверил, что я сплю? Так и знал, что ты поведешься! — Джером засмеялся, вызывая у Джереми улыбку на лице. Да, рыжий — его слабость. Самая настоящая. Он знал это еще давно, где-то в покромках своего подсознания, но не признавался самому себе; это было единственное, на что он был способен тогда. — Будь я сейчас рядом — я бы ударил тебя, — со смешком ответил Джереми, ерзая на кровати. — М, да? А что бы ты сделал еще? Джеремайя молчит, на момент задумавшись. Вспоминая вчерашний секс не слабый возбуждающий ток проходится прямиком с головы до ног. — Сел бы на твои бедра и поцеловал, — едва слышно отвечает брюнет, но знает, что рыжий все услышал. За это не стыдно, за это не неприятно — от этого оба получали наслаждение и химию, которую не чувствовали на протяжении всей своей жизни. Так почему им нельзя ощутить на собственной шкуре это хоть раз? — Я бы ударил тебя по ягодице и сжал бы настолько сильно, чтобы ты завизжал, — хихикнул Джером, прикусив нижнюю губу, понимая, что если они продолжат подобный диалог — член встанет и придется начать дрочить, чтобы он не напоминал о себе пульсирующей болью. — Боже, — шепчет Джеремайя, закидывая голову назад, несильно ударяясь затылком; представлять данные слова в своей голове было до мурашек приятно, и поэтому парень тянется к своей ягодице, ударяя ее и сжимая. — Что ты сделал? — услышав хлопок, в непонимании уставившись взглядом в стену напротив, спросил Валеска старший. — Ударил себя по ягодице и сжал ее, — сглотнув, Джереми стягивает тюремные шорты, проходясь по покрасневшей ягодице пальцами, покрываясь от скольжения подушечек по коже мурашками. Было бы куда приятнее, если бы это в самом деле были пальцы Джерома, но в данный момент они не могли себе это позволить. — Твою мать, — шипит Джером и кусает губу снова; брат над ним что, издевается? — Я бы резко уложил тебя на кровать и навис над тобой. И начал бы целовать твою шею. Покусывать, лизать языком. Я знаю, что тебе бы было приятно, потому что это твоя слабая точка. — А я бы раздвинул ноги, обвив ими твою поясницу. И постанывал. Знаешь как? — Джеремайя слабо ухмыляется, проходясь пальцами к слегка опухшей дырочке, резко проникнув подушечкой указательного. — Аах, Джеро... О боже, ах. — Ты надо мной издеваешься, — заметил рыжий, приспуская штаны вместе с трусами, обхватывая рукой уже вставший колом член у основания, начав медленно ею двигать, представив вместо руки тугое колечко мышц брата; пожалуй, представлять подобное было слишком приятно и до коликов в пальцах удовлетвореяюще. — А ты нет? — усмехается парень за стеной, продолжая двигать в себе подушечкой пальца как можно быстрее, даже несмотря на раздраженные стенки, в которых по-медленному начала отдавать боль и пульсация. — Я бы раздел тебя и задрал твои ноги себе на плечи. Медленно бы провел языком от мошонки до дырочки и резко бы проник внутрь, наслаждаясь твоим громким стоном. И не сдержался бы вцепиться ногтями в твои бедра от нетерпения войти в тебя на полную длину. — Джером, — простонал Джеремайя в унисон со стоном Джерома, входя пальцем на всю длину и сразу же добавляя второй, но не полностью, боясь вместо наслаждения получить отголосок неприятного ощущения после вчерашнего секса, который, определенно, был чертвоски прекрасен. — Джереми, — простонал Джером снова, тихо рыкая, когда начинает двигать рукой куда быстрее, чем в предыдущий раз; он проходит пальцами по головке, вокруг нее, поджимая половинки ягодиц от желания дернуться вперед бедрами, давит на уретру пальцем и вновь резко опускается на всю длину, продолжая проделывать подобные манипуляции, отдаваясь удовольствию и собственной фантазии на все сто процентов. Джером уверен — Джеремайя делал то же самое, но вместо простой дрочки двигал в себе пальцами, представляя, как прогибается под крепким телом в пояснице, как едва слышно, но умоляюще, просит рыжего войти до основания. От мыслей голова кружится, но даже несмотря на это Джером улыбается и кусает губы. — Хочу тебя. — Я тоже тебя хочу, Джей, — Джеремайя скулит, полностью насаживаясь на два пальца, двигая ими в себе быстрым темпом; так, что пальцы на ногах подгибаются, а костяшки на ладонях белеют. — Что ты представляешь? — Как ты грубо двигаешься во мне, — у Валески младшего уже не было сил разговаривать; он был способен лишь на тихие стоны, на более громкие, и на скулеж, что даже за толщиной стены слышались отлично. Подвигав еще пару раз в себе пальцами, Джереми кончает и позволяет себе простонать имя брата так громко, что в ушах звенит: — Джером! — Блядь, — матерится рыжий и судорожно выдыхает от собственного имени, грубо двигая ладонью по члену, иногда оттягивая кожицу от головки и проходясь там подушечкой пальца, начав дрочить как можно быстрее; внизу живота растворяется сладкое наслаждение, и с рыком он кончает в ладонь, приоткрывая рот. Легкие жгут от нехватки кислорода. — За такое мне будет стыдно смотреть тебе в лицо при встрече, Джей, — смеется Джеремайя и вытирает ладонь со спермой об самый край простыни, чтобы случайно ее не коснуться, совсем позабыв о ее существовании. Джером проделывает тоже самое. — А я бы повторил, — в ответ хихикнув, Джером облизывает губы, понимая, что Джеремайи ему все равно не хватает, а впереди — тридцать дней одиночества. Или у них каждый день будет проходить подобно этому? В ответ лишь оглушающая тишина. Джером начинает нервничать. — Джер? — Да? — Ты молчал. Все нормально, или ты утопился в собственной конче? — постарался пошутить Джером, но смешка в ответ не послышалось, что хоть и немного, но расстроило его. — Я просто осознал кое-что, — Джереми натягивает трусы и штаны, а до Джерома доносятся лишь шорохи. — О чем же? — Заточка. Гордон сказал, что нашел заточку в крови под моим матрасом, — серьезным тоном говорит Валеска младший и Джером ощущает, как все конечности напрягаются, а ком в горле начинает давить шею. — Я думал, ты еще тогда понял. Чет газ твои мозги совсем тормозит, — в очередной раз неоцененная шутка расстраивает его полностью и он откладывает это на второй план, надеясь, что брат будет воспринимать шутки хотя бы тогда, когда будет в настроении. — Дело не в этом, Джей. Я забрал заточку еще тогда, когда пошел в раздевалку, подозревая, что вместо тебя или моего «тайного поклонника» будет враг, который захочет меня убить. Это значит, что... — Тебя подставили? — заканчивает предложение Джером, заводя руки за затылок, щуря глаза и исследуя серый потолок взглядом. — Именно. Это мог быть тот же Дэвид или, не знаю, кто-то еще. — Или Стеф, — он хмыкает и хмурит брови от накатывающей злости. — Хитрая крыса попалась. — О чем ты? — Это тот самый мальчуган, которого я трахал. Он подошел ко мне в тот же день, когда я намеривался с тобой встретиться, и передал так называемые слухи. Ну, я случайно сболтнул, что ты грохнул тех дебилоидов. — Джером. — А? — Я отрежу тебе язык. Ты с ума сошел? — недовольно повысив голос, Джеремайя резко встал с койки и начал ходить, словно невротик, по одиночке. — Еще давно, — улыбнулся он. — Кстати, ты такой сексуальный, когда злишься. Может, второй раунд? — Да пошел ты! Господи, Джером, у меня слов нет, — он злился — и он пообещал себе, что обязательно придушит брата спустя месяц посиделок в этой гребаной одиночке. — Неужели сложно было догадаться, что он всем расскажет? Или сам подставит? С хрена ли ты вообще начал доверять этому Стефану? Что, трахнул шлюшку, так стала родной? — Попроще с языком, братишка. А то не побоюсь твоей ярости и избавлю тебя от него. Или его от тебя. В общем, не парься. Мы решим с этой шлюхой все позже. — Не парься, — усмехнулся Джеремайя и приподнял брови, посмотрев на стену так, будто бы вместо нее был сам Джером. — Не могу понять, почему ты спокоен. — Потому что я все продумал.