Bad romance.

— Ну что, братишка, как прошло? — с нескрываемым интересом спросил Джером, на момент повернувшись взглядом к Джеремайе, чья кожа походила на мрамор, даже больше, чем до этого. — Вполне себе сносно, — с толикой усталости сказал Джеремайя и уселся на койку, уперевшись в нее ладонями, полностью переводя весь вес на них, на что пружины предательски скрипнули, как бы протестуя. — Ну что ж, надеюсь, что прямо завтра мы взорвем этот гребаный Готэм-сити, — усмехнулся брат и отвернулся. «Определенно взорвем, Джей». Следующей ночью решетка открылась, пропуская легкий свет. За ней — бледное лицо Экко, что переливалось на желтом свете ламп. — Пора, — оповестила она и кинула вещи парням, в которых они прибыли в тюрьму, а после отвернулась. Джеремайя и Джером быстро расправились с тюремной одеждой, надевая свою. Взгляд рыжего упал на черные брюки брата в полоску, что буквально обтягивали зад, и непроизвольно облизнулся. Глянув на Экко, стоявшей к ним спиной, и убедившись, что она не смотрит, Джером касается мочки уха брата зубами, ладонь — мгновенно обхватывает ягодицу, но продолжается это все недолго. Джеремайя хихикает и, честно сказать, Джером ничего не видел прекраснее. Улыбку брата он видел крайне редко и, признаться, это настоящее приятное зрелище, которое хотелось бы видеть каждый день. Но лицо Джереми чаще выражает спокойствие или равнодушность, будто приевшись к мимике — и брюнет не решался исправлять это. Три силуэта проходят через своеобразные лабиринты тюрьмы, прямиком к черному входу. На Экко — белые перчатки из бархатной ткани, на ногах обволакивающие бахилы туфли, что делали ее менее короткой. Все это было для того, чтобы не оставить следы. Дверь открывается почти бесшумно. За ней — целая темнота со светом ночных фонарей; прохладный весенний ветерок обдавал кожу холодом, заставляя покрыться мурашками сразу троих. — Я отключила электрический ток по всей территории, в том числе, забор. Сможете друг друга подсадить? — озадаченно спросила Экко, осмотрев двух готовых на побег парней. Один из них состроил важное лицо, другой — надел такие же белые перчатки, как у девушки, натягивая их с нескрываемым удовольствием, почувствовав кожей приятную на ощупь ткань. — Во мне сто восемьдесят два сантиметра, в братике — сто восемьдесят. Серьезно сомневаешься, что мой братик слишком маленький, чтобы перелезть забор? — засмеялся Джером, стараясь сделать это как можно тише. Под недовольный взгляд Джеремайи он замолчал. — Пожалуй, мы справимся, Экко. Что скажешь насчет бешеных псов? — Я подобрала самое подходящее для побега время: сейчас собак на цепи отвезли к ветеринару. До этого, вчера, подсыпала им маленько отравы, — Экко улыбнулась и глянула в сторону источника своей любви: нелепой и, по идее, самое наивной за всю ее жизнь, но она надеялась на обратное. — Мм, малышка, ты прямо меня поражаешь, — ухмыльнулся Джереми и сжал между указательным и большим пальцами щеку девушки, немного потянув ее. Та лишь тихо хихикнула. — Мистер Джей... Так когда и где мы можем встретиться? — наивно спросила она, восхищенными глазами лицезрея высокий силуэт. Джеремайя отпустил ее щеку, ласково погладив ее и наклонившись к ней, легонько касаясь сухими губами ее; для нее этот поцелуй оказался самым наилучшим, самым чувствительным и самым запоминающимся, хоть и длился он не так долго, как она себе представляла. Но Мистер Джей, скорее всего, просто не хотел торопить события. И она хорошо его понимала: прошлые отношения задели ее чувства сильно и так колко, что после морального истощения она отходила долго. — Скоро увидимся, малышка. Я найду тебя сам. А пока — до встречи, мое совершенство, — Джереми под убийственный взгляд Джерома отстранился от их стукача и вышел вместе с ним за дверь, помахав для убедительности его намерений вслед блондинке, что влюбленным взглядом наблюдала за ним, все еще не отошедшая от недолгого поцелуя. Дверь захлопнулась и братья Валески оказались на улице. Прохлада этой ночи морозила обоим руки и нос, но это того стоило, потому что, наконец, они на свободе — хоть и неформально. Джеремайя, поправив свое пальто, повернулся к Джерому. — И что это было, братец, а? — возмущенно усмехнулся брат, посмотрев в ответ на Джереми, стоящего до сих пор с (уже) раздражающим спокойствием на лице. Джереми пока не отвечает, пока не оказывается за забором. Он подает сверху руку рыжему, и тот без проблем перелезает, прыгая вместе с Джереми за руку на землю, слегка отбив ноги, но ничего не сказав. — В моих планах было обвести девушку, влюбленную в меня, вокруг пальца, — оправдался Джеремайя и засунул руки в карманы, достав оттуда красные, кожанные перчатки. — Если бы не мой гениальный ум, Джером, мы все также сидели бы за решеткой, считая дни до конца нашей жизни. Это было то, на чем ты ориентировался? — Бесишь меня со своей серьезностью, — признался Джером и прыснул, доставая помятую и чуть ли не сломанную сигарету из кармана серого пальто, напоминающие больше старую тряпку, что уже износили. Он поджигает край сигареты и вдыхает горьковатый дым, позабыв, какого было ощутить горечь на языке и в глотке. — Вообще-то, если бы я так и сидел в Аркхэме, то я бы обязательно состроил план побега. Это для меня, как орешки щелкать! Мог бы также влюбить в себя какого-то стукача, обмануть своим обаянием и сбежать. А мог разгромить Аркхэм к чертям собачьим, если бы воспользовался связями, коих, ты сам знаешь, у меня не мало. — Аналогично, — всего лишь ответил Джереми и прошел дальше, следуя за Джеромом почти по пятам. — Когда ты решил, что табачный дым — хорошая вещь для твоего организма? — кинув взгляд на сигарету, спросил брюнет, при этом поправив шляпу с полями, что ни капли не спасала от холода. — С тех пор, как узнал от нашей шлюхи-матери, что ты сбежал, — пожал плечами Джером и на момент остановился, протянув сигарету брату. — Хочешь попробовать вкус моих эмоций и состояния, когда я об этом узнал? — Нет, — отвернулся Валеска младший, отрицательно покачав головой. — Я не буду пробовать эту гадость. — Эй, ты меня обижаешь! Вообще-то, мои чувства — не гадость, — возмутился рыжий, слегка нахмурив брови. — Ну же, братиш, попробуй! Маме не скажу. А за этим последовала лукавая улыбка и Джереми, не удержавшись, цокнул, взяв в пальцы сигарету. В своей жизни он пробовал курить лишь один раз: когда их мать оставила пачку сигарет на подоконнике, а сама свалила на целую ночь к своему новенькому муженьку. Джереми ничего не оставалось, как согласиться попробовать покурить на пару с братом — одну единственную сигарету на двоих, что было слегка интимно, если рассуждать более откровенно, — и он помнит, что ему не понравилось, но ради Джерома и его довольной улыбки при кашле брата, он продолжал. Он до сих пор помнит, как губы жег фильтр, и тогда оба не знали, насколько жизнь бывает жестока; или, по крайней мере, не знал лишь один из них, но сейчас полностью ставил свое мнение наравне со своим старшим братом. Джеремайя затянулся совсем немного и тут же закашлялся, нахмурив брови, когда Джером указал на него пальцем и засмеялся. Этот смех, более походящий на веселый, а не на безумный, который чаще всего слышал брюнет, заставил тепло внутри живота разлиться, словно топливо по луже. Радужное ощущение в груди, бабочки, что порхали в животе — для него это было необычно и, откровенно говоря, ново. Было настоящим сумасшествием и неприемлемо для него, изменившегося Джеремайи. Раньше он мог повестись на взгляд зеленых глаз и соблазнительный шепот возле уха, шепчущий страшные фантазии Джерома. Например, как он убивает тысячу людей, наслаждаясь кровью на руках и лице. Или, например, как придавливает ботинком тушку суслика или цирковой, еще маленькой кошечки. Сейчас, — он не знал почему, — но это приводило его в состояние удовлетворенного, влюбленного дурачка, почти такого же, как та самая Экко, что сопроводила его влюбленным взглядом и закрыла дверь, надеясь за нею, что их встреча все же сбудется. Сейчас он чувствовал себя кем-то на подобии блуждающего облака и одновременно раздавленным братом сусликом, но лишь временно. Лишь иногда, когда их ссоры и характеры проявляют себя. Сейчас — все хорошо, и он опирался на их «хорошо». Джеремайя не знал, каково будет будущее, но с уверенностью мог сказать, что настоящее — для него важнее, чем что будет потом. Настоящее — это их маленькое «хорошо», родившееся к сожалению, не сразу. Парень не имел понятия, что значило это все между ними для Джерома, но почему-то казалось, что он этой тонкой связью дорожил. Джером был с ним в настоящем совсем другим: с искренней улыбкой, не напоминающей нотки дьявольской сущности ее обладателя, со взглядом, в котором миллионы, а может и больше, звезд, что привлекали больше, чем простые фразы. Голос — мягкий, почти что нежный, и это впервые, когда рыжий позволил себе так нежно говорить. Все еще вспоминая брата в далеком прошлом, ему казалось, что вокруг обман и что то, как Валеска старший ведет себя сейчас — тоже. Но, кажется, это все было по-настоящему и... Это было прекрасно. По-своему, конечно, прекрасно; для других — это безобразно и до ужаса отвратительно, но для них обоих — это была новая ступень в жизни. Совместной жизни, которую они решили начать. Все с чистого листа, или как там говорится? — Я люблю тебя, — прошептал Джереми, пока Джером все также ласково смеется. В животе порхают бабочки, и их, на удивление, не хочется даже отравить самым опасным ядом. — А? — Джером резко приостановился в своем безудержном смешке; лицо покрыла оболочка удивления настолько, что приподнялись брови. — Я люблю тебя, — говорит более громко Джереми и рассматривает старшего брата с не наигранной влюбленностью. Не так, как на Экко перед своим уходом. Джером шумно выдохнул. В ночной тьме застыло молчание, терзающее легкие и сердце Джеремайи. — Знаешь что, братец? — Джером взял его за руку, выпрямил и накрыл внутреннюю сторону ладони своей. Пальцы Джерома слегка были длиннее, чем Джеремайи, и оттенки прошлого припоминали в голове последнего, как они иногда спорили насчет длины их пальцев; а иногда — молча держались за руки, будто это что-то значило. — Еще пятнадцать лет назад я бы не подумал, что ты ценишь меня. Ну, знаешь, твои извечные угрозы пожаловаться матери-шлюхе и вечные жалобы на меня дяде Заку отбивали у меня желание верить в нашу связь, которую мы пытались состроить. Ведь мы — близнецы, нам положено чувствовать друг друга, да? — он болезненно усмехнулся, и что-то толкнулось у Джеремайи в груди. — Все думают, что у близнецов прирожденное — иметь что-то общее. Иметь родственную связь, но мы с тобой — это отдельная картина. Это... Хм. Необычно? Этого слишком мало, чтобы описать, как я удивлен, что ты говоришь мне подобные слова, потому что, вроде как, они раньше для тебя ничего не стоили. — Джей, — он слабо расплывается в искренней улыбке, захотев продолжить фразу, но его прерывают. — Не перебивай, я еще не закончил, — сказал Джером, взглянув на него исподлобья. — Я никогда не жалел, что Пугало изготовил газ, чтобы превратить тебя в более открытого засранца, который бы никого не боялся. Я старался всегда донести тебе, чтобы ты имел чувство воли и собственного достоинства, потому что мне было больно в детстве наблюдать, как эти ублюдки бьют тебя каждый день. И, понимаешь ли, я не всегда был рядом. Я не мог тебя защищать каждый день, и знал, что однажды это обернется мне боком. Однажды случится «второй» плохой день в моей жизни и кто-то перестарается, когда будет пинать тебя. Именно поэтому... Я дал тебе то, чего тебе не хватало: свободы разума. Силу воли. Ну, гениальный ум ты и без меня имел. Он остановился, сглотнув вязкую слюну после долгой речи. — Я никогда не хотел сделать тебе больно или навредить; тогда, когда мать-шлюха запретила нам вместе спать и заставила меня спать на полу, я разозлился. Признаться, я хотел спать именно с тобой, потому что знал, чего не знала она: ты замерзал каждую ночь и я хотел всегда согреть тебя. Та цирковая кошка, которую ты обожал и извечно приносил ей поесть... Ох, братец, я ее убил, потому что ты давал ей внимания больше, чем мне! — Джером поднял виноватый взгляд на удивленного Джеремайю. — Я всегда любил тебя и поэтому так болезненно переносил твой уход. Я думал, что у нас одна душа, и мы не можем друг без друга. Потом я понял, что я ошибся. А сейчас, когда я смотрю на тебя такого — свободного, — я не боюсь сказать тебе, что ты — моя родственная душа, и что ты часть меня. Я люблю тебя, братец, хоть и немного ненавижу. — Джей, — Джереми прерывисто выдохнул и резко кинулся Джерому в объятия. Его слова настолько его ранили до глубины души, что ему нечего было сказать; он был безумно счастлив. Всего лишь потому, что Валеска старший никогда не позволял себе открыться кому-то и говорить такие громкие слова, более того — Джеремайе. И ему очень жаль, что он не понял этого раньше. — Джер, — шепчет он в ответ и улыбается: так лукаво, что, кажется, швы на щеках вновь разойдутся. Джером обнимает брата за талию, сгребая его в крепких объятиях как можно сильнее. Настал тот момент, когда они чувствуют друг друга по-настоящему. *** За эту ночь они успели добраться до культа Джеремайи. Работа шла своим чередом — его последователи все также добровольно копали в шахте дорогу до особняка Брюса, ели и пили. Работа имела свои плоды: они откопали достаточно земли и проход в туннеле за то время, пока Джереми был в тюрьме. Оставалось еще немного, поэтому никто не приостанавливал работу. Иногда давалось время на отдых, за главного временно стоял Сайкл. — Вау, братишка, а это гениальный план! — похвалил Джером брата и Джереми благодарно улыбнулся. Сайкс, что подошел к ним, кинул взгляд на рыжего. — Мои люди устали. В таком случае, работа будет приостановлена, если мы продолжим в таком ключе; у всех сил не хватит докапывать проход к мышке. — Ох, вот как, Сайкс, — сожалеюще сказал Джереми и отстранился от своего брата, вынув острое лезвие из кармана, что лежало всегда там на всякий случай. — Мне очень жаль. Острое лезвие резко прошлось по горлу, а труп упал на колени. Сайкс схватился за горло, пытаясь таким образом остановить течение бордовой крови, но было слишком поздно — его туша свалилась на бок и больше не двигалась. — Ты такой безумец, братец! — рассмеялся Джером и покрутил табельный пистолет на пальце, после засунув его за пояс штанов. — Никто не жаловался на продолжительную работу в шахте — он один, кто возмутился, — объяснился Джереми и уселся на своеобразную кровать. «Еще немного, когда Готэму и маленькому Брюсси придет конец!».