Гость

Резюме: В бегах им не требовалось что-либо друг от друга скрывать.

Утром он поднимается с постели, натягивает шорты и футболку, чистит зубы, глотает свои пилюли, запивая их кофе, и зашнуровывает беговые кроссовки. Телефон закрепляет на руке, но наушники к нему не присоединяет: в качестве компании ему достаточно голосов в собственной голове, без грохота классических рок-композиций вполне можно обойтись. Его тело уже не такое подвижное, как в тридцать или даже в сорок лет, но твердое ритмичное соприкосновение ног с тротуаром или грунтом по-прежнему приводит в порядок его мятущиеся мысли. Осознание того, что Земля вращается в противоположную сторону, оказывает на него почти гипнотический эффект. Инкогнито, в пропитанной потом одежде, он скользит сквозь толпу туристов, едва ли вызывая в них хоть толику интереса. В каком-то смысле он скучает по тому времени, когда находился в бегах. После суда они вели простое, незамысловатое существование. В их жизни не было места притворству. Они не пытались изображать семейную идиллию и даже не закупали вместе продукты. Они были просто Малдером и Скалли – ни званий, ни имен, обнажившиеся до самой сути, а оправданием им служил сам факт их побега. Они прожили несколько лет, никак не пересекаясь с обывательским существованием, пробуя почву каждый раз, прежде чем сделать шаг, дабы не провалиться. Никто, кроме них, кажется, не замечал, насколько зыбкой была порой земля под ногами. Каждый город грозил стать ловушкой, каждый незнакомый человек – врагом, и никто тогда не мог назвать их глупцами или параноиками. Любая остановка была лишь временным приютом. Следуя своим инстинктам, они то и дело меняли личины. Потакая случайным прихотям, притворялись то женатой парой, то обычными любовниками, даже не обсуждая это между собой. Меняли цвет волос и акцент. Бродили по лесам и пустыням, заглядывая в мотель только чтобы принять душ. Они всегда держали пистолеты наготове и не выкладывали вещи из сумок. И секс был фантастическим. Усилием воли он попытался направить свои мысли в другое русло: фасон его спортивные шорт не позволял скрыть то, что не следовало демонстрировать на людях. После десяти лет долгих взглядов, бесконечных разговоров и редких моментов близости у них наконец появилась возможность насладиться тем, как великолепно они дополняют друг друга. Секс всегда был разным – то злым и отчаянным, то медленным и нежным. Они сверху донизу покрывали тела друг друга поцелуями в гостиницах, мотелях, палатках и машинах. Они смеялись, обнимая друг друга. Они плакали. Каким-то чудесным образом после стольких лет они по-прежнему удивляли друг друга. В бегах им не требовалось что-либо друг от друга скрывать. Он знал, какой маркой тампонов она пользуется и как часто пополняет запасы. Он знал, какой звук она издает, когда полощет рот после чистки зубов. Он знал, какая пища вызывает у нее расстройство желудка и как она выглядит в джинсах и футболке, стоя во флуоресцентном свете общественной прачечной, ожидая, когда высохнет их одежда. После этого ее волосы пахли как кондиционер для белья. Он вдыхал этот аромат, зарываясь в них лицом. Он пробежал половину своей обычной дистанции, но не повернул назад. Мысли в голове все еще путались, и в них было слишком много хаоса – направляться домой пока рано. Его жизни всегда требовался дополнительный импульс: выйти на улицу, охотиться за истиной, спасаться бегством от последствий, предотвращать Армагеддон. Скалли – физик, она понимает, что даже в состоянии покоя его тело никогда не остается неподвижным, находясь в противофазе с остальной Вселенной. «Ты – машина с вечным двигателем», – как-то произнесла она раздраженно. Он попытался обратить это в очередную инсинуацию. Вздернув бровь, она позволила ему запустить руки под ее блузку. Оставив споры на будущее, они повалились на кровать. Вот так однажды критическая масса неразрешенных противоречий перевалила предельный порог, и ни один из них не мог больше раскрыть рта без того, чтобы оттуда не вылетели невысказанные прежде слова. Он уговорил ее бегать вместе с ним. Они обгоняли разочарование, а гнев испарялся вместе с потом. В полной тишине они передавали друг другу бутылку с водой. Опираясь на его плечо, она делала растяжку, а он поворачивал голову, чтобы поцеловать ее пальцы, чувствуя на губах соленый привкус пота. «Мы не сможем жить так всегда», – сказала она позже, когда, стоя в душе, он приподнял волосы с ее плеч, чтобы намылить ей спину. «Я знаю», – ответил он. «Я не смогу жить так всегда», – уточнила она. Ее голос в ограниченном пространстве ванной прозвучал неестественно гулко. «Я знаю», – согласился он. На следующий день они начали поиски дома. Тот, в котором они в конце концов поселились, был ничем не примечателен, зато кровавых денег Уильяма Малдера хватило, чтобы сразу оплатить и обставить его мебелью. Он подшучивал над ее слабостью к фарфоровым безделушкам, но в целом их вкусы оказались вполне совместимы. Малдер тяготел к строгому антиквариату, Скалли же нравились набивные диваны. Но они были здесь по-своему счастливы. Впервые после похищения Саманты у него появился настоящий дом. Однажды ему приснилось, как теплым летним вечером они с Уильямом играют в мяч на заднем дворе, а Скалли поддразнивает его, вспоминая, как он учил ее премудростям бейсбола. У него до сих пор осталось кое-что из той мебели. Он по-прежнему спит на их двуспальной кровати и ест за их обеденным столом. И поверхности этих предметов интерьера больше не завалены книгами и кипами газетных вырезок. Когда им наконец было позволено вернуться в Вашингтон, он в первую очередь погрузил в машину именно эти вещи, потому что всегда считал, что благодаря им любое пристанище может быстро превратиться в настоящий дом. В объявлении о продаже они дали своему непримечательному коттеджу определение «полумеблированный» и оставили там холодильник и прочие бытовые приборы. В свою последнюю ночь в округе Гучленд* они устроили на подъездной дорожке костер из его старых газетных вырезок. Сидя на ступеньках крыльца (она меж его коленей, прислонившись к нему спиной), они пили вино, наблюдая как языки пламени лижут хмурое небо. Тогда он внезапно осознал, что не чувствует и толики страха. Прощальный вечер был прекрасен, отдавая тем горько-сладким привкусом, что сопровождал большую часть его жизни, начиная с подросткового возраста. Свет, что они создали, разогнал тьму, уступив им небольшую часть пространства, озаренную теплом и покоем, хотя в ближайшем лесу по-прежнему выли койоты. Но пламя в конце концов всегда догорает, и тьма подступает вновь. Ему оставалось лишь надеяться, что среди пепла осталось несколько тлеющих угольков, которые помогут снова разжечь огонь. Если кто-то и мог вдохнуть жизнь в умирающую сущность, то это, конечно, Скалли. Чувствуя, что полностью взмок, он переходит на шаг и вытирает лицо футболкой. Завтра мышцы и суставы припомнят ему этот марафон, но порой такая встряска просто необходима. Он должен обдумать, на какой путь направила его Скалли, одновременно с этим пытаясь остановить, и каким путем он неохотно, но все же пошел сам. Он должен был разобраться, что к чему. Скалли никогда не признает, что он нужен ей, и неважно, сколько раз при этом она повторит, что любит его. У них никогда не было хороших и правильных вариантов выбора - ни сейчас, ни прежде. Если лежащий перед ними путь когда-то и был освещен, то лишь светом их собственных фонариков. И до сих пор, обернувшись назад, можно увидеть, что огромные тени все еще нависают над ними. «Вот поэтому Скалли и ходит на исповедь», – вдруг приходит ему в голову. Чтобы почувствовать то, что он сам чувствует сейчас – как из его души выскоблили все грехи, а на их месте – там, где он хранил свои секреты, – вдруг возникла эта зияющая пустота. Легкий бриз слегка приподнимает его челку и ласкает лоб. Ненадолго замедлив шаг, чтобы восстановить дыхание и сделать растяжку, он затем вновь ускоряет темп и поворачивает домой. Его мысли принимают новое направление с той же легкостью, что и ноги. Груз, так долго прижимавший его к земле, теперь кажется лишь тусклым отсветом воспоминаний. Сейчас эта тяжесть ему по силам. Он достаточно окреп, чтобы стоять на собственных ногах, не цепляясь за Скалли, или за работу, или за свои страдания. Да будет свет! Он знает, что они со Скалли не исправили ошибок и не загладили свою вину друг перед другом, но без марева невысказанных обид воздух стал чище. Порой поговорить о том, что тебя волнует – значит поверить в реальность этих мыслей, по-настоящему почувствовать их. Это было необходимо ему так же сильно, как и прочие акты эксгибиционизма – физического или эмоционального, – к которым он периодически прибегал. Его память, когда-то такая острая, была затуманена на протяжении многих лет, но он всегда доверял тому, как видит мир Скалли, а в ее глазах они в какой-то мере простили друг друга. И сейчас ему наконец-то дышится легче. По возвращении домой он видит пропущенное сообщение от Скиннера. На пробежке, погрузившись в свои мысли, он даже не почувствовал вибрации телефона. «Агент Малдер. – Из трубки, которую он прижимает к потному уху, раздается грубоватый, слегка скрипучий голос бывшего начальника. – Я хочу видеть вас завтра утром в моем кабинете. Ровно в девять. Не опаздывайте, агент».