BSD: Перезагрузка

Меня зовут Эрих Мария Ремарк. Мне двадцать девять лет.   В пустой темной комнате под старой лампой, тусклый свет от которой конусом падал на ржавый металлический пол, на стуле сидел человек. Лицо его скрывала тень от полей шляпы. Руки были безвольно сложены на коленях, и пальцы неестественно выгибались, делая своего обладателя донельзя похожим на марионетку, за чьи ниточки больше никто не дергал.   Я эспер.   Человек поднял голову. Из-под шляпы блеснули его желтые с рыжеватым отливом глаза. Казалось, в них горело истинно демоническое пламя.   Моя история не достойна ни жалости, ни восхищения.   Разум затмил поток сознания. Отчетливо слышались радостные голоса и веселый гомон детей, чувствовалось весеннее тепло и витающий вдоль улиц, залитых солнечным светом, аромат сирени. Липовые аллеи благоухали. У пабов бодро хлопали ставнями кельнеры, готовясь к новой встрече с утренними посетителями. Жизнь приветствовала еще один хлопотливый день без печалей и страхов.   Я родился в городе, созданном для процветания. С началом войны он превратился в место, где любой мог отыскать свою гибель.   С грохотом закрылась дверь. Громкий лязг со всей силы резанул по ушам, так что захотелось съежиться в комок. Повеяло холодом. Раздался детский плач. Всхлипы повторялись один за другим, пока не оборвались в один миг.   Мое детство прошло относительно безоблачно. Впрочем, нет, вру, когда мне было девять лет, я убил свою собаку. Не потому, что я был живодером или сам так захотел. Просто в кухне однажды прорвало трубу, и пока я пытался её перекрыть, меня обдало кипятком. Кроме собаки, в доме больше никого не было. С тех самых пор я понял, что значит иметь способность, которая оставляет тебя невредимым.   Послышались суровые крики, ругань била по слабому сознанию юности грязью похабных слов. За ними последовали звуки ударов. И рев — бессильный, отчаянный. Навзрыд.   Я любил эту собаку. Её звали Билли.   И снова захлопнулась дверь, и противный скрежет еще долго отдавался в мозгу, заставляя волосы дыбом подниматься от резкого лязга. Кадр сменился, и в поле восприятия оказались люди. Кричащие, бегущие куда-то люди, много людей. Глаза у всех навыкате, лица перекошены страхом и неусмиримой злобой к врагу. В руках у них — оружие, черные блестящие палки, которые заряжались ненавистью и выстреливали смертью. Там и тут слышались залпы. Летела в воздух земля, камни, корежился металл, разрывались снаряды, в сущие кусочки превращалось все вокруг — деревья, сооружения, техника, человеческие тела. На грязном бетоне — кровь, кровь на траве, выжженной солнцем, кровь на пуленепробиваемой броне машин. Кругом запах гари и паленого мяса, мерзкая трупная вонь вперемешку с тяжелым дымным смрадом. И солнце, которое ласково припекало несколько минут назад перед атакой, заставляя щурить глаза от удовольствия, уже потерялось где-то за бескрайней чадной завесой, и день превратился в ночь.   Едва мне исполнилось девятнадцать, меня призвали как военнообязанного. Я ненавидел военные годы пуще любого времени в моей жизни.   Взрывы. Звезды ясного тихого неба. Душевные разговоры и песни, напоминающие о родине. Земля, сыпящаяся с бруствера за шиворот. Руки в кровяных мозолях от вечного рытья — окопов, траншей, могил, уже неважно. Вши в одежде и снова взрывы, оглушающие до боли, до потери чувств. Взрывы, въедающиеся в самую душу и кромсающие её на куски. Животные крики. Дикий, по-настоящему звериный вой человека, потерявшего все в одночасье.   Первую войну пережила половина нашего взвода. Его остатки раскидало по госпиталям. Я вернулся домой, но не пробыл там и года, как снова вернулся на службу.   Мягкий бесшумный снег падал на землю, застилая все несовершенства военного времени. Трупы. Покосившиеся кресты на старом сельском кладбище в какой-то безвестной оккупированной деревеньке. Проклятая сырость отравляла изнутри, а мороз довершал её работу. И снова — рыть, на этот раз — выкапывать убитых три месяца назад своих на чужой земле. Потом опять рыть и укладывать в землю, хоронить, как положено. Запахом земли пропитались все вещи, сапоги увязали в ней по самые щиколотки. Тухлые помои на обед и талая вода вместо чая. Где же вы, господа офицеры, что привезли с собой на передовую добротный коньяк?..   Вторая война забрала у меня все. Пока мы изнемогали под вражеским огнем, мой родной город бомбили. Как-то раз мне выдали отпуск — не по ранению и не в качестве награды. Простой трехнедельный отпуск, до которого нужно было всего лишь дослужиться. Точнее, просто выжить там, где запросто дохли даже самые живучие крысы. Я вернулся домой, но не нашел его. Родителей тоже. Двухэтажное здание, где мы жили всей семьей, бомбардировали в ночь, тогда, когда все рабочие возвращались с фабрик. До убежища не добрался никто. От ужаса я не помнил себя.   Развалины. Из груды обвалившихся стен одиноко торчала голубая водопроводная труба. Снаряд угодил в угол второго этажа и взорвался, похоронив вместе с собой под разрушенной крышей весь фасад и две обжитые квартиры. Теперь голый фундамент, засыпанный камнями и железными кусками несущих балок, напоминал свежевырытую могилу. Могилу, куда следовало закопать все потаенные надежды, ведь комендант уже велел обратиться в ратушу, где наводили справки о раненых и убитых.   Один человек сказал мне: «Сегодня в огне твой дом, они убивают тех, кого ты любишь, а завтра ты будешь над этим смеяться». Так и было. Уже на следующий день я смеялся в лицо нависшему надо мной отчаянию. Неделей позже меня снова вызвали на фронт, не дав даже опомниться. Дела там были совсем плохи.   Уютная комнатка с высокими окнами на втором этаже. Подачки в пакетах для соседки, любящей доносы. Вино, сыр и консервы — дар друга-благодетеля, которого тоже подорвало снарядом в его роскошной вилле с белоснежными колоннами. Спокойствие, нуар и разговоры о прошлом. Память довольно мурлыкала, когда её вновь касались отзвуки былого.   В родном городе я встретил бывшую одноклассницу, Элизабет Крузе. Её отец умер там, где мы с ней родились. Но она хорошо держалась и казалась мне самым прекрасным существом, что только есть на свете. Истинный ангел. Она обещала ждать меня с фронта. Спустя месяц после того, как я уехал, на передовую пришло извещение. Элизабет забрали. По доносу той самой соседки, которая без подачек превращалась в Цербера. Жизнь ангела оборвалась там же, где и началась. Моё чертово существование продолжалось в чаду и ярости.   И опять громкий хлопок. Боль в запястьях, скованных наручниками. Спертый воздух камеры и торопливые шаги за стеной, к которым часто приходилось прислушиваться, отрываясь средь ночи от беспокойного сна. Уколы, синяки на руках, катетеры. Анализы, бумаги, тревожные голоса; одиночество, высасывающее стремление к жизни из самого сердца. Один против всех. Один из множества лабораторных мышей, подлежащих изучению и экспериментам. Один, потому что мыши запрещались на той территории, где он жил.   Вторая война была проиграна. Разрушались города и села, голодали люди, богатели меценаты, наворовавшие сполна и эмигрировавшие за границу. Последний месяц перед окончанием войны наш взвод угодил в окружение. Никто не выжил. Кроме меня, ведь моя шкура всегда была под защитой «Жизни взаймы». Врач лихорадочно подписывал справку, одну, другую, ставил печать. Сумрачные стены коридоров меж палатами, капельницы, бесконечная череда осмотров. Рост-вес-группа крови. Рост-вес-инфицирование. Врач поднимал жестяной полукруг настольной лампы, просвечивал насквозь глаза, до слез, до одури. Одеться, раздеться, фартук. Клеммы на груди и конечностях. Облучение, кардиограммы. Рост-вес-предрасположенность к заболеваниям. Проверки по кругу, данным исследований никак не могли поверить.   Я не привык к боли. Я боялся её. Больше всего я боялся болезней — способность не могла уберечь меня от них. Особенно, туберкулеза. Вяжущей слабости, жуткого кровохаркания и приступов удушья. Я не привык к боли и потому вынуждал других чувствовать её за меня. Не зная, впрочем, что из-за этого попаду в категорию убийц, опасных для общества.   Работа сердца, работа легких, почки, ЖКТ. В норме. Вестибулярный аппарат, органы чувств… Нигде никаких отклонений, никаких аномалий.   Когда начальство выяснило, что я единственный, кто остался в живых, мне не поверили. Затем заподозрили в измене. Но я был чист, как бумажный лист, и тогда они кое-что предположили. Увы, верно. Меня арестовали под предлогом обычной медкомиссии. Однако она не являлась обычной. Мое тело без моего согласия стало научным образцом. В моей стране не были распространены понятия одаренных. Меня же моя способность не пугала, а, скорее, вызывала интерес. И я не видел подвоха. Тем не менее, арестовавших меня не удовлетворяли результаты осмотров. По этой причине они перешли к более жестоким методам. На мне начали в прямом смысле ставить опыты.   Белый свет резал глаза. Смирительная рубашка неприятно стягивала руки, привязанные к спинке стула ремнями. Не было ни боли, ни чувств. «Жизнь взаймы» действовала, как продолжительная анестезия — туманила разум, стирала память. И напрочь лишала всех эмоций. Под кожу вводили сильнодействующие антибиотики. На изменения химического состава в организме способность не реагировала, но если применяемая доза достигала определенного объема и приводила к смертельной интоксикации, дар срабатывал, и на пол падали за раз два, а то и несколько человек в белых халатах, подсвечиваемые блестящими вспышками. Подопытный экземпляр обводил пустым взглядом потрескавшуюся плитку на стенах вокруг и кричал в бессознательном исступлении. Кричал, потому что не мог сделать ничего больше. Его существо действовало без его воли; механизм защиты срабатывал при малейшем повреждении, но если его использованием приходилось злоупотреблять, страдала психика эспера. Он терял себя, видя вместо людей одни светящиеся силуэты. В памяти образовывались провалы.   В меня кололи какую-то дрянь, били током, резали кожу до внутренностей. Я вопил и извивался, а после перенаправлял всю свою боль на них самих, на мучителей, которых язык не поворачивался назвать соотечественниками. Ассистентов и санитаров скашивало одного за другим; теряли сознание от болевого шока. Я не помнил их, я ничего не помнил. Помнил, что не чувствовал боли, хотя должен был. Но, приходя в себя после каждого опыта, точно знал, что за ним последует новый. И ничего не понимал.   Один раз он видел, он был еще в сознании, видел, как у одного из медслужащих на его глазах толчками захлестала кровь из руки. Это была венозная кровь, которую у Ремарка забирали в ужасающих воображение количествах. Медслужащий выкатил глаза, закашлялся, потом судорожно затрясся и, дергаясь, сполз на пол. Приборы зафиксировали сверхъестественное свечение в зрачках. Всякий раз, когда на экземпляр оказывалось влияние извне, у него загорались глаза и в помещении испытаний наблюдались вспышки. Эти явления нельзя было объяснить — они имели другую, неведомую природу. Предположения подтвердились. Что страшнее всего, — подтвердились и самые опасные из них.   Вскоре до них дошло, что иметь со мной дело может быть рискованно. И они посадили меня. В закрытую камеру без окон, как пленного, как врага народа. Я сидел в ней без еды и воды, не осознавая толком, сколько прошло времени. Когда я в близком к беспамятству состоянии валялся на полу, обессиленный голодом и жаждой, мне открыто объявили смертный приговор. Я забылся и уже не помнил, что было дальше.   Жуткий холод и сырость. Тьма будто сама впитывается в истощенное голоданием тело. Очертания смутны. В беспросветном мраке слабо блеснули бессилием усталые глаза. Сердце могло бы пойти вскачь от панического предчувствия скорой гибели, однако ему не хватало жизненной энергии. Существо угасало, медленно, но верно, тлело, как догорающая лучинка в костре. Раздались шаги. А потом — сквозь маленькое решетчатое окошечко в тяжелой железной двери — голос. «Вы будете жить».   В самый, казалось бы, безнадежный момент меня нашел один человек. Он был приезжим и навестил меня инкогнито. Я не знаю, что он сделал. Наверное, подкупил чиновников или обманом аннулировал приговор. Но я выжил благодаря ему. Благодаря ему же у меня на руках появились билеты в США, статус беженца и поддельные документы. Через неделю я был уже в Лиссабоне и ждал отплытия последнего корабля в Нью-Йорк.   Тихоокеанские ветра, пронизывающие до костей, вялость и одно-единственное одеяло на третьей палубе среди таких же, как он, покинутых, ненужных, плывущих сквозь безбрежное море воды навстречу неизвестности. Одиноких, но безмерно счастливых от осознания: спасены. Война, смерть и горе позади. Новая жизнь в чужих землях, которую следовало бы боготворить, ведь иным повезло куда меньше.   Моим благодетелем оказался не кто иной, как Френсис Скотт Кей Фицджеральд. Каким-то образом он узнал о том, что на территории Европы впервые за долгое время появился одаренный, и дал мне право на существование. Он, если можно так сказать, спас меня. Он же предложил мне вступить в Североамериканскую Гильдию Эсперов. Не имея других возможностей того, к чему можно было бы примкнуть в незнакомой стране, я согласился. Работа в Гильдии, к тому же, приносила удовольствие и высокий доход. Впервые за всю жизнь я почувствовал, какова власть на вкус, почувствовал, что значит быть уважаемым. И забыл, что такое мораль и нравственность.   Одиночка со Старого Света, на новой земле он никому не внушал доверия и не импонировал. Все считали его счастливцем, выскочкой, которому «просто повезло». Он не стремился выяснить, так ли на самом деле и было. Он являлся одним из тех простаков, мечтающих о спокойной жизни в достатке. Большего он и не желал.   Первые поручения были просты: подписать здесь, поставить печать там, заверить у того-то, передать тому-то. Съездить туда, встретить оттуда. Совершенно нудная, не стоящая рассказа канцелярская работа. Однако постепенно задания начали усложняться. Собирание подписей и печатей все больше набирало шулерские обороты. Документы заверялись незаконно, предлагались крупные суммы взяток. Френсис расширял свое влияние, понемногу вводя в игру неисчислимые средства. Государственная полиция и верхи были ему уже никем. Издержки на коррупцию следовало, однако, как-то восполнять, и для этого Фицджеральд и использовал нанятых эсперов. Ремарк стал одним из тех, кому было приказано в прямом смысле слова грабить.   Этот человек был находкой для такого, как Френсис, стремящегося получить все в один миг. Обладая военной выправкой и соответствующими навыками, Ремарк без особых усилий вышел в число его фаворитов; тем не менее, тех фаворитов, что редко получали от него дельное вознаграждение.    — Я поговорил вчера с этим человеком, как вы и просили. Я выполнил все задачи на три недели вперед! Я вправе получить оплачиваемый отгул на два дня! — возмущался Ремарк, бесцеремонно являясь в кабинет Фицджеральда уже который раз по счету. Одаренным разрешалось беспокоить Лидера Гильдии без предварительной записи.   Праведное возмущение, горевшее в его глазах, в одно мгновение тушил категоричный ледяной взгляд Френсиса. Сложив руки под подбородком, он по обыкновению сидел за широким столом, отделанным бокоте, и хранил молчаливое спокойствие в лице.    — Я признателен вам за ваш труд, — невозмутимо говорил он певучей интонацией. — Будьте и вы немного признательны: вы просите меня освободить вас к началу нового квартала, а значит, новой работы. Это нерационально.    — Я отработаю в другое время, — честно пообещал Ремарк и снова столкнулся с твердым взглядом, о решительность которого вдребезги разбивались малейшие попытки протеста.    — Простыми словами нельзя ничего гарантировать. Запомните это раз и навсегда.    — Но…    — Идите, — Френсис посуровел, но продолжал все так же, невозмутимо. — Я дам вам знать, если у меня появится возможность освободить вас на пару дней.   Ремарк покорно кланялся, внутренне сгорая от недовольства.    — Благодарю… — шелестело из его уст всякий раз, прежде чем он покидал кабинет начальника. Начальник был весьма радикален в принятии своих решений. И редко шел на уступки. За это его и почитали в Гильдии.   Ремарк являлся пятым из его подшефных, в ком Фицджеральд видел серьезный потенциал. Он имел представление о способности Эриха и его лояльности и часто размышлял над тем, как бы к нему грамотно подступиться, чтобы заставить того творить вакханалию, не вызывая сомнений, что так часто являлись вкупе с нравственным выбором. Впрочем, после перенесенных страданий Ремарк был не особо капризен и выполнял даже те задания, которые требовали немножечко преступить закон. Поэтому Френсис активно думал, как отодвинуть границу этого преступления дальше, чтобы склонить одаренного из Европы к более вредоносным действиям.   Сгущались сумерки. Инкассаторская машина стояла на публичной парковке. Внутри — двое вооруженных, водитель и сборщик, об этом Ремарку сообщили по рации. Еще два человека сейчас находились в банке; предположительно, они могли оставаться там около пятнадцати минут. Ремарк выслеживал машину с тех самых пор, как она прибыла на парковку. На ней оставляли автомобили клиенты банка и магазинов по соседству, инкассаторы появились здесь временно, непосредственно перед тем, как заехать на частную банковскую территорию. Они удостоверяли подлинность лицензии. Это занимало не очень много времени, так что Эриху следовало бы поторопиться.   Вынырнув из-за угла, он торопливо подошел к машине, чувствуя прохладную сталь «черной винтовки»* в руке. Человек с оружием на улицах утопающего в сумраке близящегося вечера городе — казалось бы, явление, из ряда вон выходящее. Ремарк, однако, действовал умело, выученный годами войны: под полами длинной темной шинели винтовку, завернутую в ткань в целях конспирации, можно было легко скрыть, другое дело — Эрих не носил бронежилета, хотя он ему, в общем-то, и не требовался.   Он остановился напротив капота и дважды выстрелил. Броневое стекло инкассаторских машин обычно не было приспособлено под удары из автоматического оружия. Где-то закричали люди, заверещала сигнализация у одного из припаркованных автомобилей. В отдалении завыла сирена. Ремарк понимал, что времени у него мало. Стрельбу наверняка услышали и в банке, и их камеры уже зафиксировали его лицо. К счастью, поднятый ворот шинели все скрывал. Надо торопиться.   По лобовому стеклу паутиной разошлись трещины вокруг пулевых отверстий. Одним патроном убило в голову инкассатора-сборщика, водителя от смерти спасла каска. Не имея возможности защищаться табельным пистолетом через толстое защитное стекло бронированной машины, он стремительно открыл дверь и стал отстреливаться. Эрих понял, что позвать на помощь через радиопередатчик салона он не успел. Значит, все идет по плану.   Две пули из трех попали точно в цель. Глаза Ремарка осветились изнутри, и в ослепительном сиянии пистолетные гильзы полетели назад. Одна из них угодила водителю под ключицу. Он охнул, откинувшись на спину, и выронил пистолет. Ремарк, для верности, выстрелил в него еще раз. Потом обошел автомобиль сзади, очередью выбил замок на дверях багажника, вернулся к лежащему на земле водителю и втащил его труп в машину. После закрыл багажник, убрал винтовку на соседнее сиденье, где все еще, неестественно открыв рот, покоилось тело сборщика, завел автомобиль и уехал.   Быстро, безболезненно и без особых усилий. Он выучился воровать деньги с минимальными затратами для Гильдии. И по этой причине ему все больше и больше симпатизировал Френсис. Ремарк не нуждался в вооруженном отряде для свершения ограблений. Ремарк не нуждался в броне. Все, что ему требовалось, — оружие и аванс на бутылку кальвадоса, который он очень любил. Неприхотливость Ремарка вызывала у Фицджеральда гордость. И где еще он мог бы найти такого невзыскательного подчиненного? Он один мог обокрасть все банки штата Нью-Йорк за несколько дней, отбиваясь от нападающей охраны их же пулями. Эрих поистине представлял для Лидера огромную ценность. Между ними установились почти доверительные отношения. Тогда-то Фицджеральд и решил сотворить из Ремарка соответствующий образ и продвигать этот образ, как один из основополагающих в Гильдии.   Повод был дан достаточно просто: когда Эрих впервые прибыл в Америку с целью регистрации, при нем не имелось никаких личных вещей, кроме поношенной военной формы и старого клетчатого шарфа. Джон Стейнбек стал первым из приспешников Фицджеральда, кто встретил Ремарка в Гильдии.    — Эй, солдат? — окликнул он того. Эрих, ожидающий приема со свертком одежды в руках, вопросительно поднял голову. Джон приблизился. — Это ты — тот самый эспер из северо-западной Германии? О тебе рассказывали.   Ремарк промолчал. Хоть этот светловолосый парень и производил впечатление дружелюбного, говорить с ним не хотелось.    — Ты в самом деле воевал? — продолжал любопытничать Джон. — И сколько людей убил?    — Много, — сплюнул Ремарк. Его желтые глаза потемнели.    — Я смотрю, ты не очень разговорчив, — заметил Стейнбек, скрестив руки на груди. — Меня зовут Джон Стейнбек, я один из тех, кто работает на Фицджеральда.    — Эрих Ремарк, очень приятно.    — М-м, — Джон на мгновение задумался, постучав пальцем по подбородку, и посмотрел по сторонам. Потом снова повернулся к Ремарку. — И как же называется твоя способность?    — «Жизнь взаймы».    — Это, однако, звучит интересно! — Стейнбек спрятал руки в карманы синего комбинезона и нагнулся ближе к сидящему Эриху. — А как она работает?   Тот немного помолчал, подбирая слова. Впервые после долгого перерыва он так запросто разговаривал с живым человеком, не щурясь под ярким светом лампы, что обычно включали во время допросов.    — Оставляет меня в живых, забирая жизни у других людей, если мне кто-то вредит, — вкратце объяснил Ремарк.    — Иными словами, ты перенаправляешь чужую атаку на других и остаешься целым? — спросил Джон и сузил голубые глаза. Немногословность Ремарка ему нравилась. Она рисовала его эдаким скромнягой, который не станет в первый же день работы лезть на рожон и диктовать свои условия. Впрочем, приезжих тихонь здесь всегда любили. А выскочек — ненавидели пуще всего.    — Вроде того.    — Полезная способность, солдат! Она, должно быть, помогала тебе и на войне?    — Я не хочу говорить об этом, — вдруг напрягся Ремарк. Джон округлил глаза, но упорствовать не стал и только выпрямился, неопределенно хмыкнув. Из приемной раздался голос Олкотт.    — Эрих Ремарк, сэр Фицджеральд готов вас выслушать.   Ремарк, плохо ориентирующийся на новом месте, суетливо поднялся и, быстро кивнув новому знакомому, проследовал в кабинет Френсиса. Тот недоуменно почесался и поправил кепку. «Эти европейцы всегда такие странные».   Стейнбек называл Ремарка «солдатом» с самой их первой встречи, и эта своеобразная традиция послужила началом нового культа, на поддержку которого Фицджеральд возлагал большие надежды. Он надеялся, что Ремарк сможет заработать себе авторитет на одном только прозвище. Тем не менее, грабежи приходилось совершать все чаще, и по мегаполису и пригородным территориям понемногу пошли толки. Неуязвимость Ремарка сделала ему имя. Отражение каких бы то ни было атак приводило нападающих в трепетный ужас, а на место преступлений Эрих всякий раз являлся в черной шинели, за что и получил негласную кличку. «Зеркальный солдат», — настороженно перешептывались служащие банков и коммерческих организаций, видя его мрачно бредущий мимо витрин силуэт, и судорожно закрывали двери и окна. Слух о силе Ремарка добрался и до сотрудников охраны правопорядка. Но Френсис постарался и здесь, поэтому Зеркальный Солдат продолжал беспрерывно творить свои темные делишки, вызывая настоящий страх простых мирных жителей, кто обладал мало-мальски приличной суммой на банковском счете. Очень скоро деньги стали отдавать добровольно. А Ремарк под шумок откладывал часть из них в карман и очень скоро разжился на своей работе. Одно ему не очень нравилось — псевдоним напоминал о войне, которую Эрих отчаянно старался забыть.   Пятая Авеню, небезызвестный ювелирный магазин, семь часов вечера. Над Манхэттеном понемногу хмурилась поздняя осень, закрывая небо плотными темными тучами. Последние воскресные посетители покинули здание магазина много времени назад, и добросовестные работники неторопливо приводили его в порядок, до блеска натирая сияющие стекла витрин и мраморные полы под ними. На верхних этажах тоже прибирались — на дорогостоящих предметах интерьера пыль скапливалась весьма часто. Обслуживающий персонал возвращал администраторам именные пропуска; еще одна смена подходила к завершению.   Неожиданно по всей территории первого этажа прошлось едва ощутимое гудение, а затем весь торговый зал огласился пронзительным свистом. Стекла в автоматических крутящихся дверях разбились на мельчайшие осколки и со звоном разлетелись по полу. В помещение вошел человек в темной шинели с серебристым кейсом в одной руке и обрезом в другой. «Черная винтовка» была его излюбленным оружием, хотя и напоминала о военном времени. С ней Ремарк прошел боевое крещение в Гильдии.   Окинув помещение взглядом охотника, наткнувшегося на добычу, он нацелил винтовку на одного из кассиров и решительными шагами проследовал к подсвечивающейся изнутри блестящей стойке с логотипом. Все, кто были в этот момент на первом этаже, в испуге замерли. Сигнализация все продолжала свиристеть. Ограбление такого культового павильона с бижутерией определенно являлось настоящим фурором в истории ограблений. Вполне вероятно скорое прибытие подразделения штурмовой группы со спецвооружением. Впрочем, сегодня Ремарк не торопился.   Он прошел мимо витрин, скрывающих в себе манящие сиянием многочисленных драгоценных металлов и камней украшения, и остановился напротив кассы. По залу пошел шепоток: «Зеркальный Солдат, это же тот самый Зеркальный Солдат!..» Стоящая за кассой девушка в строгой форме потеряла дар речи от страха перед нацеленным дулом винтовки.    — Будьте так любезны, сложите все наличные сюда, — приказал Ремарк, с грохотом опустив кейс на стеклянную стойку, а после прищурился. — Да поживее. За неделю у вас должна была накопиться достаточная сумма.   Девушка дрожащими руками открыла кассу. Ремарк не ошибся: инкассация приезжала только на прошлой неделе, поэтому «на руках» были лишь те наличные, которыми расплачивались в течение прошедших семи дней покупатели. Их, однако же, было довольно много, так что объем купюр получился весомый. Пока девушка перекладывала деньги, Ремарк обратился к еще одному кассиру, поодаль безмолвно прислонившемуся к стеклу с брендом и нервно мнущему бейдж на шее руками.    — Не стойте же столбом, помогите своей коллеге, — безо всякой угрозы в голосе скомандовал Ремарк. Он не стремился напугать этих людей. Он просто выполнял свою работу.   Второй сотрудник присоединился к складыванию денег в кейс, а Ремарк заинтересованно оглядывался вокруг, втайне поражаясь восхитительной отделке ювелирного бутика. Высокие стены с резьбой, длинные, устремляющиеся вверх колонны, с изяществом отделанный хрусталь люстр и бесконечно далекий потолок над головой. Лестницы, винтом уходящие на верхние этажи, и по-королевски убранные диванчики для посетителей. Маленькие голубые коробочки, как символ магазина, складывались в милые рождественские веночки, а со всех доступных глазу возвышений блестели огнями темно-зеленые елочки. Здесь уже вовсю шла подготовка к Рождеству. Все сверкало и переливалось, и мягкий ковролин приятно пружинил под ногами. Атмосфера легендарного фильма так и царила в воздухе. У Ремарка почти перехватило дыхание.   Донесся вой сирены. Полиция уже была на месте. Раздалось шипение рации. Одновременно с грохотом и треском битого стекла в здание ворвался вооруженный полицейский отряд в черных куртках с кисло-желтыми полосами. С улицы кто-то кричал в рупор.    — Вы окружены, немедленно сложите оружие! Повторяю, вы окружены!   Ремарк лениво повернул голову. И впрямь — за разбитыми дверьми магазина виднелось не две и не три, а минимум пять белых машин полиции. С минуты на минуту здесь должна была появиться группировка SWAT. Все офицеры, какие прибыли на место ограбления, были вооружены полуавтоматическими ружьями, значит, могли стрелять очередями. Ремарк фыркнул. Они сами усложнили себе жизнь и облегчили ему задачу.    — Передайте им, что я не уберу оружия, — сказал Эрих, играючи крутя в руках винтовку и тем самым попеременно вводя в оцепенение перекладывающих деньги под его дулом кассиров.    — Немедленно сложите оружие! Это последнее предупреждение, или мы откроем огонь! — донеслось из репродуктора.    — Стреляйте.   Раздались залпы. Как Ремарк и предугадал, в него стреляли очередями, надеясь заглушить мощью атаки восстановительную способность. Подобную же ложную надежду на этот метод позднее возложит и Акутагава, но полиция Нью-Йорка столкнулась с непробиваемостью немецкого эспера раньше. Пули прошли сквозь его тело навылет, заставив Ремарка нехило потрястись на месте под силой их разрывов. Спустя мгновение его объял всепоглощающий свет, и «Жизнь взаймы» отправила пули в обратный полет.   К тому моменту подъехала и группа со спецоружием. Двух офицеров полиции убило на месте. Многие оказались ранены, но ликвидированы — повреждения от световых патронов свалили их с ног и не дали подняться вновь. Досталось и персоналу магазина. Двое консультантов лежали на полу, истекая кровью. Ремарк нахмурился. Те, кто мог еще вести по нему огонь, интенсивно стреляли, разнося в пух и прах все роскошное убранство павильона на первом этаже. Это продолжалось недолго — еще две или три волны. По прошествии их были устранены все высланные отряды. Теперь еще оставалось немного времени, пока те, кто караулил оцепленное здание снаружи, не вызвали подмоги.   В величественных стенах многоэтажного магазина ненадолго воцарилась тишина. Ремарк огляделся и, забрав наполненный кейс, уже хотел было идти, но вдруг остановился и обернулся к одной из консультанток, что, дрожа, сидели под витринами на коленях, дабы хотя бы там укрыться от пуль.    — Простите меня, пожалуйста, за вторжение, — улыбнулся Эрих. На него смотрели с бессознательным ужасом. — Я всего лишь делаю свою работу. Может быть, и вы сделаете свою и подскажете мне кое-что? А я за это сохраню вам жизнь.   Одна из девушек в форменных юбке и блузке, поняв, что обращаются к ней, робко подняла на грабителя глаза. Ремарк улыбнулся шире.    — Не бойтесь, я просто неудачно пошутил. На самом деле я не собирался никого убивать, кроме, разве что, вон тех, — он указал в сторону лежащих хранителей правопорядка. — Понимаете, не люблю, когда мешают работать.   Консультантка испуганно сглотнула.    — Поднимитесь с колен, — более требовательно сказал Ремарк. Она послушно встала на трясущиеся ноги. — Я недавно встретил очаровательную девушку. У неё приблизительно такие же овал лица и шея, как у вас. Если вам не составит труда, покажите, пожалуйста, какие бы вам подошли украшения. Я с радостью их приобрету.    — К-конечно, — пролепетала сотрудница магазина, с трудом держащаяся на ногах от страха. — К нам недавно как раз поступила новая коллекция по случаю Рождества… Если вы позволите…   Она нетвердой походкой подошла к одной из витрин. В глазах Ремарка загорелся неподдельный интерес. Девушка достала ключ и, открыв стеклянные дверцы, сняла с маленькой бархатной подушечки аккуратное зеленоватое колье из серебра.    — Здесь двадцать пять бриллиантов и около пятидесяти страз Сваровски, — сказала она, по рабочей привычке демонстрируя колье. — Крупные зеленые кристаллы выполнены из фианита. Серебро девятьсот двадцать пятой пробы.    — Отлично! — радостно воскликнул Ремарк, который совершенно не разбирался в драгоценностях. — Благодарю вас за помощь в выборе. Должно быть, фианит — дорогостоящий камень вроде бриллианта?   У девушки на лице обозначилось секундное сомнение, но она быстро пришла в себя и спешно кивнула.    — Верно, данная модель смотрится очень богато. И стоит почти столько же.    — Впрочем, не нам с вами об этом думать, верно? — усмехнулся Ремарк, непринужденно забирая колье у консультантки из рук и кладя его в кейс к украденным деньгам. — Что ж, в любом случае, спасибо вам еще раз. Было приятно провести время в вашем чудесном магазине!    — Не стоит благодарности. Заходите к нам еще, — вздохнула девушка, провожая уходящего Эриха глазами.   Тот уже был почти на выходе и перед тем, как уйти, почему-то с любопытством нагнулся над одним из раненных полицейских, что лежал неподалеку от дверей. Собственная пуля ранила его в живот, и свинец при каждом движении причинял адскую боль. Мужчина время от времени постанывал и на виновника своей участи смотрел с обреченным бессилием, словно надеясь, что тот избавит его от мук последним выстрелом из винтовки. Ремарк, однако же, никого добивать не собирался. Он свою миссию выполнил и теперь желал лишь благополучно добраться до дома.    — Знаете, — сказал он раненому, — не называйте меня больше «Зеркальным Солдатом». Не нравится мне такое прозвище.    — И как же нам… вас называть? — прохрипел тот. Ремарк задумался.    — Да как угодно. Зовите хоть… хоть Равиком, к примеру, — эспер улыбнулся. — Да, Равиком. Равик — неплохой вариант.   Он перешагнул через лежащего полицейского и проследовал к дверям. Дожидавшиеся наряда подмоги офицеры снаружи ударили по Ремарку из многочисленных помповых ружей. Над городом темнели бескрайние массивы серых туч. Равиком, однако, впоследствии его не называли. Не прижилось.   Очаровательной девушке, кстати говоря, пришлось по вкусу колье из фианитов. А Ремарку пришлась по вкусу очаровательная девушка. Её звали Патриция Хольман. Её мать была англичанкой.   Мы познакомились совершенно случайно. Богатство и авторитет Фицджеральда сводил с ума всех его приспешников. Те, кто был с ним заодно, обычно катались как сыр в масле. Френсис был мастером убеждений, умело склонял на свою сторону, обещал золотые горы. Его влияние не обошло стороной и меня. Благодаря ограблениям я сделал себе состояние из ничего — вилла, шикарные рестораны и казино каждый вечер. Я даже открыл в себе тягу к дорогим спортивным автомобилям. Значительный рывок по сравнению с тем, кем я был два года назад: слабым, исхудавшим, оставленным на произвол судьбы арестантом, приговоренным к смерти по подозрению в измене, которой не было. А была лишь одна моя способность, и за неё-то как раз Фицджеральд и дал мне право жить. Здесь, в Америке, я познал все блага человечества. И ощутил самые греховные желания.   Потому что неотделимы порок и благо, если второе получено быстро и без усилий.   Ремарк водил машину лихо, но не рисковал понапрасну. Как-то раз в шутку объезжая влиятельного вида бьюик на своем кадиллаке с гоночным мотором, он заслужил внимание его владельца. Владельцем оказался какой-то громила-американец, везущий на заднем сидении симпатичную девушку. Той девушкой и была Пат. Так они познакомились. И с последней встречи виделись почти каждый божий день.   Мне казалось, что я влюблялся. Я, однако же, не верил в это; что нужно заядлому нарушителю закона? — правильно, еще больше нарушений закона и бутылка крепкого рома. В моей жизни теперь всего этого было в достатке. В любви я не нуждался. И все же, Пат оказалась во многом лучше этих падких на деньги фей с сорок второй улицы*. С ней я чувствовал себя не так отстраненно в чужом пространстве Нового Света.    — Равик, скажи, почему ты грабишь?   Свет заходящего солнца играл на шторах номера в отеле «Ньютон». Из широких окон был виден отдающий серебром в закатных лучах Всемирный торговый центр, неподалеку от него устремлялись ввысь шпилями Крайслер-билдинг и Конде-Наст-билдинг. Над Бродвеем медленно догорал еще один день, окрашивая горизонт рыжеватым пламенем. Это пламя блестело и в глазах Ремарка, который сидел на пуфе перед окном и задумчиво глядел вдаль. В руке его позвякивали о тонкие стенки стакана кусочки льда в коньяке.    — Почему я граблю?   На журнальном столике у окна стояла тарелка с устрицами, и сыр, и едва начатая бутылка шардоне. Коньяк был на полу, возле кровати; его осталось совсем мало. Коньяк был презентом Ремарку. Он сам не любил коньяк и не желал предлагать его даме. Чарующее ароматом светлое вино, казалось ему, подходило больше.   Пат лежала на кровати, поверх смятых простыней и собранного в ногах одеяла. Иссиня-черные волосы рассыпались по подушке. Пат смотрела в окно. Вечер медленно угасал, дурманя наступающей тишиной ночи.    — Я граблю, потому что мне так сказали. И потом, это весело.   Пат повернулась на спину. Ремарк поболтал остатками коньяка.    — Еще устриц?   Она покачала головой.    — Ты свободный человек, Равик. Ты знаешь, что, если захочешь, будешь жить не так, как тебе указывают.    — Знаю, — Эрих горько усмехнулся. — Только мне нравится такая жизнь. Я не хочу от неё убегать. Деньги портят людей, а я, знаешь ли, родился испорченным.    — Если бы ты делал это лишь ради денег… Ведь ты же убиваешь людей, Равик. Ты убиваешь ни в чем не повинных офицеров полиции. У них тоже семья, дети, счастливая жизнь. И, связавшись с тобой, они теряют все это в один миг.    — Я был на войне, Пат. Война, не кривя душой, — самая ужасная придумка человечества. Смерть одного человека — да, трагедия, а смерть миллионов — статистика. Так зачем эту статистику портить, коли хуже, чем есть, быть уже не может?   Девушка еле слышно заворочалась, притягивая одеяло к себе. С открытого окна веяло вечерней прохладой.    — А ты никогда не задумывался, почему остался жив? — спросила она.   Ремарк сделал глоток и повернулся к ней лицом.    — Задумывался. Наверное, мне просто повезло?   Пат села на кровати, выпрямив спину. Её темные глаза излучали непритворную серьезность.    — Тебе не «просто повезло». Ты спасся благодаря своему дару.    — Что ты хочешь этим сказать?    — Твоя способность забирала жизни других, чтобы ты жил дальше. Других — тех, что были рядом с тобой. Другие умирали ради тебя, Равик. Тебе никогда такое не приходило в голову?   Ремарк задумался.    — По-твоему, я выжил, потому что моя способность…    — Ты бессознательно лишал жизни людей, которые воевали, как и ты. Им всего лишь не посчастливилось оказаться рядом с тобой во время атаки. Ты убивал их, сам не зная об этом.   Он немного помолчал, обдумывая услышанное. Да, он представлял, что «Жизнь взаймы» имеет какую-то особую природу, она делает его неуязвимым, только какой ценой? Он убивал, он много и осознанно убивал, когда шел в наступление, когда оборонялся, когда отстреливался от преследований, когда защищал свой дом. Он убивал, однако совсем не подозревал о том, что его дар мог стать причиной смерти тех, кто всегда был с ним рядом. Значит, все, кого он знал и считал товарищами, его однополчане, командиры, медсестры, все они проложили ему чистую, прямую дорогу к счастливой жизни за океаном, окропив её собственной кровью. Он пошел буквально по их головам, не имея ни малейшего понятия о принесенной ими жертве. Он и подумать не мог, как бесчеловечна, оказывается, его способность. Может быть, все это время он был жутким монстром, который невольно заставлял умирать других людей? От этого осознания неприятно защемило в груди.    — Я был убийцей… — медленно проговорил Ремарк. — Что ж, на войне мы все — убийцы. Её для того и устроили, чтобы безнаказанно убивать. Я… — он посмотрел на Пат. Её лицо выглядело расслабленным, но все еще хранило молчаливую серьезность, — я не люблю говорить о военном времени. На войне я потерял семью, друзей, любимую девушку. Поэтому я стараюсь не вспоминать прошлого. Не все ли равно, что там случилось и как я остался жив? Главное, это позади, а мы с тобой сейчас здесь, в Нью-Йорке, оставленные кем-то, потерянные и одинокие. Посмотри вокруг: вечер, и небо, и вино, а ты разводишь моралистскую полемику и думаешь про войну и смерть. Неужели тебе доставляет удовольствие говорить об этих ужастях?    — Совсем нет, — вздохнула Пат. — Просто понимаешь, важно то, что ты думаешь не о произошедшем, а о будущем. Как ты хочешь смотреть на вещи: как убийца, как гангстер? Или же…    — Я никогда никого не хотел убивать, Пат. Всю жизнь желал быть миротворцем, но судьба распорядилась по-своему. Я совершаю преступления, граблю, убиваю, что ж, все это — просто приказы, которые нужно выполнять, чтобы платить за веселье. Это часть моей работы, и я ничего не могу с этим поделать.   Девушка усмехнулась, но на лице её обозначилась отчего-то сильнейшая тоска.     — Работа не может властвовать над человеком. Когда это происходит, он превращается в бездушное существо, машину, которая все делает по указу. Ты не должен загонять себя в клетку ответственности, Равик. Как ни крути, мы одиноки, но независимы. И мы имеем право поступать так, как сами того хотим. Сами, строители своей судьбы. Если ты не хочешь убивать — не убивай. Если хочешь угонять машины и пить кальвадос — угоняй машины и пей, — она потянулась за бутылкой на столике. Потом взяла бокал и налила себе половину. Светлая жидкость бесшумно покатилась по стеклянным стенкам. — Хочешь быть миротворцем — будь им. Никто не остановит. Мы свободны. Командовать друг над другом люди могут только в армии. Здесь мы свободны. Поэтому-то так важно знать, кем ты сам себя считаешь и что ближе тебе самому — порок или добродетель.    — Что мне ближе?.. — эхом повторил Ремарк. — Мне ближе спокойная жизнь, Пат. Я думаю, она нужна каждому.    Пат смотрела на вино в руках.    — Разве может быть спокойной жизнь убийцы?    — Пожалуй, что и может, если он потом раскается, — Ремарк пожал плечами и поставил пустой стакан со льдом на столик. —  И потом, тебе ведь известно: моя способность убивает людей без моей воли. Я не желаю им зла, просто они нападают первые.   Пат долго молчала. Потом отпила немного из бокала.    — На войне тоже нападали. И погибали все. Кроме тебя.    — Ах, ты опять за свое, — поморщился Ремарк. — Перестань, я прошу тебя.    — Нет. Ты просто боишься признать свою вину, поэтому и не хочешь вспоминать. И дело даже не в тех лишениях и потерях, которые тебе выпало перенести. Дело в тебе самом.    — Что ж, если я признáю, что являюсь убийцей, кому от этого станет легче?    — В первую очередь, тебе, Равик. А уж потом — всем тем офицерам полиции, кто в будущем заслужит гибель от своей же пули благодаря твоему дару.   Ремарк посмотрел на девушку исподлобья.    — Предлагаешь мне отречься от моего ремесла?    — Снова нет. Но скоро ты сам поймёшь, что и оно не может стать хлебом насущным. В жизни есть более важные вещи.    — Не спорю, — и как тяжело было слышать подобное человеку, который с самого момента прибытия в Америку привык думать, что они, эти вещи, для него — запретный плод в поле недосягаемости.   Пат сделала еще пару глотков.    — Не хочешь вспоминать войну, так? Зачем тогда носишь шинель?   Ремарк растерянно покачал головой, пригладив чуть растрепанные каштановые волосы. Он и в самом деле не знал. Просто так повелось.     — Избавишься от прошлого — будет легче вступить в настоящее. И забыть о том, кого и по чьей воле ты когда-то убивал. Тебя никто не сдерживает в твоем самоопределении. У тебя есть средства. Ты, как никто другой, близок к ответу на вопрос, кто ты сам. Так действуй. Смени стиль, заведи собаку, отправься в Иллинойс на кадиллаке. Будь тем, кем хочешь быть, и былое не стеснит тебя.   Ремарк с насмешкой повернулся к Пат. Он не верил, что она говорит это всерьез. Неожиданно девушка поднялась с кровати и проследовала к шкафу. Шелковая ткань сорочки невесомо струилась по плечам, обрисовывая изгибы тела. Эрих даже залюбовался этой чудной картиной. В лучах заходящего солнца Пат казалась изящной статуей, выточенной из мрамора. Она непринуждённо открыла двери шкафа и замерла.    — Что ты хочешь сделать? — поинтересовался Ремарк, несколько удивленный её движениями. Пат тряхнула головой, словно отгоняла от неё непрошеные мысли.    — Я хочу, чтобы ты отказался от этой дурацкой шинели. Она как будто делает тебя связанным по рукам и ногам.   Ремарк засмеялся. Коньяк хорошо на него действовал. Эрих вообще любил выпить и делал это умело, со смаком.    — Ладно, и что, по-твоему, я должен носить вместо шинели?   Пат раздвинула вешалки внутри шкафа и пробежалась по одежде глазами. Выбор её не особо впечатлил. На плечиках и висело-то всего — вышеназванная шинель, какое-то серое пальто, старый ношеный пиджак и черные брюки со стрелками, не глаженные так давно, что стрелки, казалось, вот-вот потеряются в скопище других складок. Девушка с минуту обдумывала что-то, известное лишь ей самой, а затем выудила пальто и показала его Ремарку.    — Да ну хотя бы это пальто. Выглядит, между прочим, очень сносно. Кто тебе его подарил?   Ремарк еще раз усмехнулся. Его забавила решительность Пат. Он до последнего был уверен, что она по-прежнему шутит, и потому не хотел спорить.    — Забрал у одного мецената, когда решил его обокрасть. Подумал, хорошая ткань, добротная, сойдет на подстилки у сидений в машине.   Пат улыбнулась. Потом подошла к Ремарку и накинула пальто ему на плечи.    — Обокраденный меценат знал толк в модной одежде. У этого пальто весьма популярный нынче фасон. Только дурак может сплавить его на подстилки.    — Значит, по-твоему, я дурак? — Ремарк взял её за руки притянул к себе. Пат сначала играючи поддалась, но почти сразу развернулась и невесомо выскользнула из его чуть грубоватой хватки.    — Разумеется, нет. Ты ведь этого еще не сделал.   Эрих тоже улыбался. Патриция чертовски ему нравилась, но он и сам не понимал, из-за чего. Может, она была стройна, или, как и он, потеряла родителей в детстве, или, может, иногда вдруг заговаривала о таких смелых вещах, которые он не умел и не хотел понять.    — Хорошо, похожу еще немного с клеймом ученого человека.   Пат промолчала, но темные её глаза смеялись. Очарованному их красотой Ремарку тоже хотелось смеяться. Она снова повернулась к шкафу и приподнялась на носочки, выискивая что-то на верхней полке.    — Вместо шинели — пальто, уже хорошо. Только этого, думаю, будет маловато. Что еще у тебя есть интересного?   Она спросила, не оборачиваясь, однако Ремарк даже понятия не имел, что должен был ей ответить. В этом номере он квартировался около недели, потому что его цель на ближайшее время находилась где-то в районе Блумингдейла, и было весьма удобно её отсюда выслеживать. По этой причине личных вещей у него на руках оставалось немного — пара сменного белья да бритвенный станок с щеткой; обедал Ремарк чаще всего вне номера, и еды заказал из ресторана отеля специально для Пат, зашедшей к нему на огонек. Так что из «интересного» в шкафу не было ровным счетом ничего. Патриция, тем не менее, упорно продолжала что-то отыскивать и даже протянула вверх руку в стремлении достать это что-то с полки. Ремарк следил за ней с сомнением.    — Не думаю, что… — начал было он, но Пат, в конце концов, добилась своего и вытащила из шкафа какую-то черную тряпку. Позже Ремарк разглядел в ней свой старый клетчатый кашемировый шарф, который привез из Германии. Наверное, впопыхах случайно захватил его с собой, когда заселялся в «Ньютон». Ничего удивительного.    — Какой чудесный шарфик! — воскликнула девушка, разворачивая шарф в руках. — А он у тебя откуда?    — Это отцовский, — бросил Ремарк. — Взял с собой, когда иммигрировал в Америку. Зачем — трудно сказать. Пожалуй, что и на память.    — Но ведь и в самом деле великолепно смотрится, — Пат подошла к Эриху и дважды обмотала шарф на его шее, оставив концы свободно висеть. — Почему ты его никогда не надевал?    — Забыл, наверное, — признался Ремарк. В общем-то, это была чистая правда.    — В пальто и шарфе у тебя куда более приятный вид, — заметила девушка. — Если хочешь, чтобы тебя перестали за глаза звать «солдатом», то тебе следует составить о себе соответствующее впечатление.   Ремарк снова расплылся в улыбке, обвивая её руками за бедра и привлекая ближе. Она больше не ускользала и не сопротивлялась, а лишь мягко гладила его по волосам, прищурившись с выражением истинного довольства на лице. Она и впрямь верила, что измененная внешность поможет Ремарку забыть прошлое и начать новую жизнь с чистого листа. И она почти не ошиблась.    — Впечатление?.. — мурлыкал он, ласково перебирая ткань сорочки пальцами и утыкаясь носом в живот Пат. Он чувствовал её, живую, так близко, как будто она была частью его самого, он чувствовал, как часто бьется её сердце и трепетно бежит кровь по венам, и как легкие наполняет и опустошает воздух. — Впечатление — это, конечно, хорошо, но шарф не закрывает лица по сравнению с воротом шинели, а мне, знаешь ли, гораздо спокойнее творить беспредел анонимно.    — Равик, все ведь и так знают, кто ты такой. Зачем тебе скрывать лицо? — Пат провела ладонью по его щеке, покрытой трехнедельной щетиной.    — Мне… спокойнее, — повторил он уже совсем расслабленно в предвкушении скорого блаженства. Девушка вдруг отшагнула назад, убрав руки, чем несказанно огорчила Ремарка.    — Тогда давай пойдем и купим тебе шляпу! — предложила она совершенно неожиданно. Глаза её светились истым воодушевлением. — Пускай она и не закроет лица целиком, но хотя бы поля будут отбрасывать на него небольшую тень, — Пат склонила голову набок и спросила заискивающе. — Ведь… тебе же нравятся шляпы?    — Раз ты так считаешь, ничего не имею против.   Ремарк поднялся с пуфа и заключил её в крепкие объятия, ощущая жаркое дыхание на своих губах. Солнце над Манхэттеном понемногу скатывалось к горизонту. В бутылке на полу еще остался недопитый коньяк.   Мы действительно в тот же день пошли и купили шляпу. Вернее, Пат купила и подарила её мне. Обычная фетровая шляпа коричневого цвета, какую в тогдашнем Нью-Йорке носил каждый более-менее уважающий себя франт. Поменять шинель на пальто было первым шагом к новому Эриху Ремарку. Вторым стал выбор оружия, не имеющего отношения к военным тяжбам. Роль моего компаньона после осточертевшей уже винтовки перенял дальнобойный охотничий «Дезерт Игл», достойная пушка, которую я, впрочем, не всегда использовал по назначению. Чаще всего вскрывал им замки дверей и сейфов. Иногда отбивался от автомобильной погони, стреляя по колесам полицейских машин. Пистолет не обладал чересчур громоздкими для автомата размерами, его было удобно прятать, и отдача в сравнении с мощными ударами винтовки почти не ощущалась. Я быстро приноровился к новому оружию, а вскоре уже практически с ним не расставался и не желал ничего другого. Френсису это, конечно, не слишком понравилось, но какое мне было дело до него? Пат права: я свободен и ни перед кем не остаюсь в долгу. Обстоятельства, однако, скоро заставили меня понять, как сильно я на самом деле ошибаюсь.   Как-то раз они и впрямь поехали в Чикаго, где в округе Хэрви жил один знакомый Пат, Теодор Драйзер. По слухам, он тоже был эспером, но в Гильдии не состоял; никто почему-то ни разу не видел его способности в действии. Сестра Драйзера, по имени Керри, несколько лет назад переехала в престижный район Беверли. Она работала актрисой, ныне весьма известной и востребованной, хотя начинала свою карьеру с дешевых мьюзиклов в кабаре. Керри, в основном, и спонсировала брата, а тот преспокойно сидел себе в своей уютной одноэтажной усадьбе, писал публицистику и время от времени подкреплял таким образом авторитет видного критика. Он частенько обличал в работах прессу и спекуляции госаппарата, и за это его почитали многие общественные деятели. Драйзера отличал его натуралистский взгляд на вещи. Пат порекомендовала его Ремарку, как своего давнего приятеля, и они провели много времени вместе, обсуждая глобальные философские проблемы. Ремарку нравилось общество Теодора; с ним было о чем поговорить. Тот тоже симпатизировал Эриху во многом оттого, что он на старый солдатский манер говорил прямо то, что думал, не юлил и не лукавил.   Драйзер представлял из себя приземистого, полноватого, круглолицего человечка с решительным взглядом, пронизывающим насквозь. Теодор был единственным американцем, который импонировал Ремарку. Он носил смешной клетчатый пиджак и точно такие же брюки с подтяжками поверх светлой рубашки. Все движения его были размашисты, манера говорить — нетороплива. Он не имел привычки болтать чересчур много лишнего, чем обычно страдало большинство публицистов. Статьи, которые он писал, уважали за деловитость и особый, немного суховатый стиль, враз уводящий читателя в самую суть проблемы.    — Вы, в общем-то, неплохой человек, господин Ремарк, — говорил Драйзер во время их частых бесед. — Мне не нравится только то, что вы посвящаете себя не тому, чему следовало бы.    — По-вашему, я не должен работать на Гильдию? — спрашивал его Ремарк. Тот, усмехаясь, неопределенно пожимал плечами.    — Гильдия, друг мой, — вещь очень и очень щекотливая. С ней надо вести себя осторожно. Ко мне однажды явились посланники оттуда, тоже пригласили вступить в их доблестные ряды.    — А вы?    — Отказался. Понимаете ли, мне нравится размеренная жизнь на одном месте. При всем желании я не хотел бы покидать Чикаго, а Гильдия в ближайшее время не планирует открывать здесь свои филиалы. Так и враждуем: я не хочу приезжать к ним, они не хотят идти мне навстречу.    — И все-таки, чем же так плоха работа в Гильдии?    — Я не говорю, что она плоха. Я всего лишь считаю, что она не подходит такому, как вы, — на этих словах Ремарк скрещивал ноги и придвигался поближе к краю кресла у камина, чтобы лучше слышать собеседника. Он был заинтригован. — Вы смелый человек, так? В прошлом военный. У вас за плечами — значительный объем опыта. Вы мыслите незаурядно и питаете слабость ко многим хорошим вещам. Гильдия привечает лишь тех, кто живет своим даром, кто преклоняется перед ним, как перед личным божеством. А вы вполне могли бы обойтись и без этого.    — Хорошо, и чем же, в таком случае, мне следовало бы заниматься?    — Писать книги.    — Что?! — Ремарк удивленно откидывался на спинку кресла. Пламя в камине, отражавшееся в его желтых глазах, жадно бурлило, поднимая кверху свои длинные языки.    — Из вас вышел бы неплохой писатель, Ремарк, — продолжал Драйзер. — Вам лишь нужно усесться поудобнее, разложить по полочкам все то, что вы пережили, все эпизоды, все мгновения, и написать о них. Спокойная жизнь вне сует и глобальных конфликтов, вроде моей, — это ваше призвание. Недаром все те, кто обладает мало-мальским могуществом, частенько уходят на дно, чтобы даровать голодным хищникам наверху возможность разорвать друг другу глотки.   Ремарк смеялся.    — То, что вы называете «спокойной жизнью», у нас величают «прозябанием в подполье». Выкопать нору и сидеть в ней, как крот? Нет уж, увольте. Я скорее помру от скуки, нежели осознáю, в чем мое истинное предназначение.    — Вы хотите знать, в чем ваше предназначение? — Драйзер приподнимал брови.    — Не только мое, но и моей способности. Я, знаете ли, разрываюсь между тягой к миролюбию и жаждой авантюр. Я бы и рад не работать на Гильдию, но она обеспечивает меня хоть каким-то ориентиром; она делает «Жизнь взаймы» полезной и дает мне смысл жить, управляя её силой. Как видите, не так уж я и независим от своего дара, как вам кажется.    — Что ж, раз ваша цель — поиск предназначения, могу посоветовать вам кое-что другое. Действуйте, рискуйте, призывайте способность в самых разных ситуациях. Наблюдайте, как она ведет себя, подмечайте детали. Анализируйте. Рано или поздно вам откроется её смысл. Но помните, что мощью дара никогда нельзя злоупотреблять. И, помимо прочего, имейте ввиду: даже Гильдия не вправе раскрыть весь ваш потенциал, пока вы сами того не захотите. А я ведь все еще убежден, что вы созданы ради чего-то большего, чем работа на преступников-одаренных. Экспериментируйте. Я уверен: однажды и вам доведется найти свое место в жизни.    — Благодарю вас, — Ремарк склонял голову. — Не желаете ли рюмку кальвадоса?..   Разговоры с этим человеком грели мне душу, ведь он верил в меня, как никто другой. К тому же, Пат прислушивалась к его мнению очень часто и потому во всем поддерживала его точку зрения, а значит, поддерживала и меня. Они вдвоем видели во мне скрытые возможности и были исполнены уверенности, что мне следовало поступить так, как они советовали. И я верил им в ответ. Грандиозные размышления Драйзера кружили мне голову; я в самом деле почти перестал сомневаться в том, что не я должен Гильдии, а Гильдия должна мне. Я почувствовал свободу кончиками пальцев. И все чаще стал отдаляться от своих обязанностей в угоду личным желаниям.    — Сэр Фицджеральд, — Ремарк опустил на столешницу ладонь, прижимая к ней лист с заявлением, — разрешите попросить вас об одной услуге.   Лидер Гильдии, не торопясь, повернулся к нему лицом, сидя в удобном кресле и, как всегда, пронизывая насквозь хитрым взглядом.    — О какой же?    — Я хочу отказаться ото всех срочных миссий на ближайшую неделю.   Небесно-голубые глаза потемнели в одно мгновение.    — На каком основании? — Фицджеральд угрожающе повысил голос и подался вперед, скрестив пальцы.    — Они противоречат моим убеждениям.   Френсис долго молчал, и лицо его не выражало в этот момент совершенно никаких эмоций. Ремарк ощутил, как похолодели его руки. Затянувшаяся пауза не предвещала ничего хорошего.    — Вот как… — наконец, отозвался Фицджеральд и туманно посмотрел перед собой. — Вы не сообщали об этом, когда вступали в Гильдию.    — Все верно, — кивнул Ремарк. — Просто тогда еще у меня их не было.   Френсис снова выдержал несколько секунд тишины и холодно проговорил:    — В любом случае, я вынужден отказать вашей просьбе.   Ремарк удивленно приподнял брови. В глубине его души постепенно пробуждалось безотчетное возмущение.    — Почему это?    — Когда вы заключали с нами контракт, то, видимо, как и многие до вас, не обратили внимания на мелкий шрифт с обратной стороны договора, — пояснил Фицджеральд. — Его копия сейчас у вас на руках?    — Н-нет, — пробормотал Ремарк, чувствуя, что его подловили именно на том, в чем он плохо разбирался. Френсис приторно улыбнулся, без сомнений уверенный в своем превосходстве.    — Жаль, — с деланным огорчением произнес он, — в моем распоряжении есть только оригинал, и, если желаете, я могу вам его показать.   Лидер сделал вид, будто собирается подняться из-за стола; Ремарк остановил его.    — Не надо. Я верю вам на слово.   Льстивая улыбка вновь расплылась на лице Фицджеральда.    — Гильдийцы никогда не лгут, — сказал он. — Согласно записям мелким шрифтом, при вступлении в нашу организацию вы даете обязательство выполнять все до единого поручения, что были направлены вам на рассмотрение. Формально вы, конечно, вправе отказаться, однако для этого необходимо соблюдение одного очень важного условия.   Глаза Ремарка засветились надеждой.    — Какое условие? Назовите его, и я сделаю все, что угодно!    — Вас должны убить во время исполнения предыдущих миссий, — мурлыкнул Фицджеральд, после чего сполна насладился беспомощной растерянностью, вмиг овладевшей лицом подчиненного. Ремарк выглядел так, словно через пять минут его должны были увести на эшафот. — Вряд ли вы по своей воле сделаете что-то подобное. Хотя, если осмелитесь, я нисколько не возражаю: условия договора соблюдены, отказ от заданий легален. Все в рамках дозволенного.    — Но это же обман и насмехательство чистой воды! — воскликнул Ремарк. Его снова обуяло вдруг угаснувшее было возмущение.    — Мелкий шрифт — коварная штука, господин Ремарк, — непринужденно усмехнулся Лидер, сладко щуря глаза. — Не вы первый попадаетесь на эту удочку.    — Но вы должны были хотя бы предупредить меня об этом! — в отчаянии воззвал Ремарк к голосу разума, однако равнодушное молчание стало ему ответом.    — Гильдия никому и ничем не обязана — зарубите себе это на носу, — заявил Фицджеральд, вальяжно откидываясь на спинку кресла. — Если у вас все, извольте покинуть кабинет.    — Подождите! Наверняка в моем положении есть какой-то другой выход, — из последних сил сопротивлялся Эрих. — Могу я поговорить с госпожой Олкотт?..    — Она секретарь и не располагает подобной информацией, — голос Фицджеральда явно стал жёстче. Ремарк вздрогнул, и, услышав за спиной шаги, боязливо обернулся. По обе стороны от дверей кабинета выступили члены вооруженной охраны с автоматами. — Идите, пока мне не пришлось применить силы.    — Слушаюсь, сэр, — подавленно ответил Ремарк и понуро поплелся на выход, свесив голову.   У дверей в коридоре его уже поджидал Джон Стейнбек, зажимавший зубами какую-то соломинку. Он, по-видимому, был завсегдатаем этих мест, у которого давно в привычку вошло ошиваться неподалеку от кабинета Лидера.    — Эй, солдат, — окликнул он Ремарка, — чего пригорюнился? Эрих остановился и рассеянно мазнул по эсперу взглядом, все еще не соображая после неудавшегося разговора с Фицджеральдом, кто перед ним стоит. Джон подошел ближе, беззаботно сдвинув кепку на покатый лоб.    — Босс снова повышения не дает? — участливо спросил он. Ремарк протяжно вздохнул, медленно подняв и опустив плечи.    — Не в этом дело…    — А в чем тогда?   Ремарк замер и перевел пристальный взгляд на американца. Тот, казалось, выглядел еще дружелюбнее, чем при их первой встрече, и будто готов был внимательно выслушать абсолютно все, о чем Эрих ему поведает. И Эрих, неожиданно, решил довериться этому малознакомому человеку. Как ни крути, здесь он был единственным, кто проявил мало-мальский интерес к его скромной персоне.    — Я хотел отказаться от поручений, — с жаром начал Ремарк, заискивающе глядя Джону в румяное, по-детски круглое лицо. — В конце концов, имею же я право! Я ведь свободный человек, в конце концов!   Стейнбек отпрянул и неловко улыбнулся, взявшись рукой за затылок.    — Ну, да, наверное, — неуверенно подтвердил он, безмерно далекий от всей этой правовой философии.    — Вот видите! Вы тоже знаете о том, что никто не смеет ограничивать нас, наемных работников, в выборе сферы деятельности! Это противоречит основам демократии!..    — Погоди-погоди, — Джон постарался немного умерить пыл собеседника, так как тот разогнался чересчур быстро, сбив его своими эмоциональными восклицаниями с толку, — но ты же хотел отказаться от поручений, так?    — Да, отказаться, потому что не имею желания их выполнять и вообще считаю их негуманными, — изрек Ремарк.   Стейнбек криво усмехнулся, перекатив соломинку меж зубов, и поправил лямку комбинезона.    — Хех, по-твоему, кому-то до этого есть дело? — в лоб спросил он Эриха. Тот малость подрастерял горячую уверенность.    — Должно быть… — менее твердо пробормотал он. — Ведь Гильдия всегда заботится о своих подчиненных, разве нет?    — Кто тебе это сказал? — Джон уперся руками в бока. В его синих глазах плясали искры смеха.    — Никто; просто так принято считать…   Стейнбек расхохотался. Ремарк хмуро глядел на него исподлобья, пока сам не начал кое-то осознавать. Отсмеявшись, парень с соломинкой нагнулся ближе к нему и вкрадчиво проговорил:    — Запомни, солдат, даже если ты состоишь в организации, не она работает на тебя, а ты — на неё, — он выпрямился и, разведя руки, повернулся сначала в одну, а потом в другую сторону. — Мы все — должники Гильдии хотя бы потому, что вступили в неё. Один неверный шаг — и она попросит свой долг обратно. Вот как здесь принято считать, дружище. Я бы посоветовал тебе не играть с огнем и спокойно делать свою работу. Пока ты послушно бредешь в узде, никто тебе слова дурного не скажет. Вздумаешь брыкаться, — на тебя найдут управу, уж поверь. Гильдия никогда не прощает долгов.   Сказав это, Джон снова натянул кепку до бровей и, сплюнув соломинку, махнул Ремарку на прощание.    — Бывай, солдат. И не забывай, что здесь, на континенте, у Гильдии везде есть уши.   Эрих удрученно смотрел ему вслед. Ему казалось, что прежний благоговейный трепет, который вызывала в нем, простом армейском парне, могучая североамериканская организация, понемногу твердел и раскалывался на остроконечные куски, больно задевающие по самонадеянности. В самом деле, и чего он только желал? Пока Ремарк здесь, работает среди таких же, как он, и бросается в пекло по первому указу, ему нечего и мечтать о свободе. А он-то думал, что, раз уж ему позволено колесить по штатам на кадиллаке и пить дорогие вина, он уже может распоряжаться своей жизнью, как ему вздумается. Куда там. Оказывается, судьба его стала предопределена с того самого момента, как он впервые ступил на землю после многодневного круиза из Испании. Нет, даже еще раньше — когда Фицджеральд прошептал в стенах камеры, что он, Ремарк, выживет во что бы то ни стало. Выжить было главным смыслом, но Френсис подарил ему этот смысл, и Эрих принялся искать новый. И нашел, но напрасно: теперь Гильдия руководила не только его поступками, — его мыслями и им самим в придачу. Ремарк в панике понял, что надо срочно вырываться из этой порочной клетки. Он был слишком горд и свободолюбив, чтобы всю оставшуюся жизнь, пусть и в роскоши и процветании, но батрачить на какого-то смазливого блондина, хотя тот и спас когда-то давно его шкуру. Пат показала ему, каким на самом деле должен быть человек, к чему он действительно должен стремиться на протяжении долгих лет. И Ремарк чувствовал: стать таким и стремиться к этому невозможно, когда ты постоянно совершаешь преступления по велению чужой охоты. Поэтому он решился на бунт. И сделал вид, словно напрочь забыл о данных обязательствах.   Этот шаг был роковой ошибкой. Они выследили меня, когда я гулял с Пат по Бэттери-парку поздно ночью. Я не видел, кто напал на нас и откуда, но точно знал: это были гильдийцы. Я слышал о том, что в организации есть какой-то специальный снайперский отряд, работающий под эгидой стрелка-эспера. Наверное, в тот вечер именно он и руководил этой операцией. Сначала прозвучал предупреждающий выстрел, потом я ощутил, как руку насквозь прошила пуля. «Жизнь взаймы» сработала без промедлений. Я не видел, стреляли в Пат или нет, но, когда все закончилось и залпы прекратились, я нашел её на асфальте неподалеку. Она лежала при смерти, вся в крови.Через двадцать минут скончалась у меня на руках, так и не дождавшись приезда скорой. Мне казалось, я уже испытывал что-то похожее прежде. Будто снова вернулся в родной дом после войны и не застал отца с матерью живыми. Я дорожил Пат, ведь с ней чувствовал себя не таким одиноким. А теперь снова остался один. Один, безвольный наемник, работающий на ораву убийц, гордо именующих себя Гильдией. Из-за этой поганой Гильдии я лишился последнего, что было мне ценно.    — Проклятье! Да чтоб ты сгорел в аду со своей чертовой организацией! — Эрих резко распахнул дверь просторного кабинета, буквально ворвавшись внутрь. Длинные концы шарфа развевались за его плечами. Френсис как ни в чем не бывало стоял у окна, повернувшись спиной к входу. Грубость Ремарка он воспринял как нечто, само собой разумеющееся. — Я ненавижу вас всех!   Ремарк прошелся по настеленному ковру, нарочно сильнее топая, чтобы на нем остались грязные следы. Глаза его метали молнии, сведенные зубы скрежетали от обуявшего гнева.    — Успокойтесь, — бесстрастно отозвался Лидер, не поворачивая головы. — Присядьте, вы не в себе.    — Я не в себе?! — Ремарк рассвирепел на ходу и уже готов был броситься на Фицджеральда с кулаками, ибо находился в паре метров от него. — Иди сюда, сволочь, я покажу тебе, кто из нас на самом деле не в себе!   И вновь, будто из неоткуда, вынырнула личная охрана Френсиса. Двое широкоплечих амбалов в смокингах схватили Эриха под руки и держали на месте, не позволяя добраться до проклятущего начальника. Ремарк скалился и пытался вырваться, однако тщетно — даже сильный боец вроде него не мог совладать с такими здоровяками. Осознав, что сопротивление бесполезно, Эрих беспомощно обмяк. Физическое и нервное перенапряжение его утомили. Только желтые глаза светились диким огнем негодования.   Френсис отвернулся от окна и немигающе посмотрел на Ремарка, с двух сторон поддерживаемого конвоирами.    — В чем заключается ваша претензия? — равнодушно спросил Лидер, скрестив руки на груди.    — Вы убили её! — вскричал Ремарк полным отчаяния голосом. Он больше не вырывался, но горе потери заставляло его напрягать связки, выплескивая все скопившиеся на душе переживания. — Ты убил! Ты и твоя дрянная Гильдия! Вы натравили на нас снайперский отряд!   Фицджеральд задумчиво постучал пальцем по губам. Затем вздернул острый подбородок; светлая уложенная челка картинно опустилась на лоб.    — Ты прав, я приказал Твену атаковать тебя. Но я не велел никого убивать. Вспомни: он стрелял по конечностям, а не в корпус.    — Какая, к черту, разница, куда он стрелял, если Пат мертва?! Зачем вы убили её?! Она была ни в чем не виновата!    — Пат? — Френсис нахмурился. — А это кто еще?    — Патриция Хольман, — Ремарк сглотнул, чувствуя, как дрожит голос. — Мы вместе гуляли по парку, когда началось нападение. И вы зачем-то выстрелили в неё!   Фицджеральд хмыкнул.    — Твену было приказано стрелять только по тебе. Ко мне не поступало сведений о том, что он целился в какую-то Патрицию Хольман.    — Ты лжешь! — Ремарк подался вперед, точно голодный зверь порывался добраться до жертвы, но сзади его крепко держали, заломив руки. — Этот твой Твен специально выстрелил в неё! Зачем?! Зачем вы её убили?! Что сделала она вам, подонки, что вы лишили её жизни?! — он снизу вверх глядел на рослого Лидера, зло сузив желтые глаза, и желчно процедил. — Она работала в вашей Гильдии? Она не выполняла заданий? В чем она провинилась, гаденыш?! — Ремарк снова перешел на крик, которого Фицджеральд, казалось, совершенно не слышал. — Отвечай! Я не уйду, пока не узнаю!    — Мы никого не убивали, — железным тоном повторил Френсис, сведя брови к переносице, мгновенно остановив поток истерических возгласов Ремарка. Тот только судорожно хватал ртом воздух и смотрел на босса с истинной ненавистью, словно только что поднялся с глубин преисподней. — Вы столько лет работаете в качестве одаренного и до сих пор не знаете, как действует ваша способность? — Ремарк молчал, гневно скалясь. Он пока не понимал, к чему клонит Лидер. — Вы получаете урон, но остаетесь невредимым, потому что «Жизнь взаймы» перенаправляет его на окружающих, так?    — Да, — сдавленно подтвердил Эрих. В пылу борьбы темные волосы в его прическе растрепались и теперь спадали на лицо, мешая видеть гадкую рожу Френсиса. — И причем здесь…    — Притом, что кроме вас и вашей Пат на том месте в парке никого не было. Вы гуляли вдвоем и не могли видеть, где находился снайпер. Он выстрелил в вас, но ваша способность перенаправила урон на вашу девушку. Вы сами убили её, сделав отраженный выстрел смертельным для неё.   У Ремарка сперло дыхание от возмущения.    — Это наглая ложь! Я не мог… Вы не могли… Это было нарочно подстроено, чтобы я чувствовал себя убийцей! Это вы убили Пат! Вы!..    — Вы, господин Ремарк, забываете о том, что вы и есть убийца, — слащаво произнес Фицджеральд, делая акцент на последних словах и заглядывая тому в ослепленные яростью глаза. — Неопасной для жизни пулей, которая попала вам в руку, вы убили собственную девушку. Почему? Из-за способности. Вы убили её из-за дара. Трагично, не правда ли?    — Лжешь! Я не мог!..   Фицджеральд с притворным сожалением покачал головой.    — Да, ни одному эсперу, даже самому могущественному, пока еще не повезло со способностью так, чтобы он мог жить вместе с ней спокойной жизнью. Мы вынуждены постоянно расплачиваться за дар личными утратами. Драма, достойная, чтобы о ней сложили религиозный сюжет, не находите?    — Сволочь! Пытаешься выставить меня убийцей?! Да ты сам… Мерзавец, сколько людей ты свел в могилу чужими способностями!    — В том-то и дело, что не я сводил их могилу. Мои подчиненные, эсперы, добровольно уничтожали их, а выигрывали от этого мы все. Вы тоже уничтожили ту девушку. Сами уничтожили. Даром, — он кисло прищурился, и от этого прищура у Ремарка по спине пробежался холодок. — Я уже говорил, и повторю еще раз, и не устану повторять снова: мы никого не убивали. Смерть Патриции Хольман — или как её звали? — это ваша вина и только ваша.    — Но зачем вы… стреляли в меня? — хриплым от безнадежности голосом спросил Ремарк. — Ведь вы же знали… Вы знали, что так случится…    — Честно говоря, я понятия не имею, кто такая эта ваша Пат. Дата и время атаки были известны за несколько недель. Мы не имели представления о том, где и с кем вы будете находиться. Сведений о сопровождающих вас к нам не поступало также. Марк Твен располагал точно такой же информацией, что и мы, — глядя в сторону, задумчиво ответил Френсис, вероятно, под «мы» подразумевая себя и Олкотт. — А нападение Гильдии должно было стать сигналом.    — Сигналом? — не понял Ремарк.    — Да. Сигналом к тому, что на вас могут начать охоту, — Фицджеральд перевел посуровевший взгляд на Эриха, и слова его твердыми камнями ударили того по ушам. — Вы просрочили пять заданий. Это дисциплинарное нарушение не может остаться безнаказанным. Впредь будьте готовы к тому, что вас объявят невыездным и запретят передвигаться по стране.    — В таком случае… в таком случае, я расторгну контракт с вашей Гильдией!    — Контракт можно расторгнуть только по причине смерти либо наемника, либо работодателя, или же при банкротстве Гильдии. Боюсь, что на ближайшее время не намечаются ни первое, ни второе, ни третье, — с ледяным спокойствием промолвил Лидер. Ремарк понял, что оказался в безнадежном, по сути, положении.    — Мы еще посмотрим, — только и процедил он от безысходности, злобно сверкая глазами.    — Уведите его, — бросил Фицджеральд и вновь повернулся к окну. Ремарк еще долго что-то кричал, пока два охранника тащили его под руки к двери, но Френсис даже не вслушивался в его бессмысленные вопли. Он уже сообразил, что столкнулся с бунтарской натурой, и натуру эту следовало как-то укрощать, — она, как бы то ни было, представляла ему огромную ценность.   Но натура не укрощалась. Ремарк не желал становиться марионеткой в чужих руках. Он не хотел быть использованным. Раз такое уже случилось с ним в армии, и он был сыт этим по горло. Он мечтал о свободной жизни. Он мечтал сам строить свою судьбу. А теперь… мечтал еще и о том, чтобы вновь увидеть Пат.   Я похоронил её на тихом кладбище в Бронксе, а через несколько дней собрал вещи и уехал из Нью-Йорка на кадиллаке. Проезжая мимо аэропорта Джона Кеннеди, я слышал выстрелы. Это были негласные предупреждения о том, что дорога туда была мне закрыта. Френсис следовал своей стратегии и с помощью эсперов оцепил все зоны, которые могли бы позволить мне сбежать из-под контроля Гильдии. Я находился на грани срыва. Я не знал, что предпринять. Я скорбел о Пат и в отчаянии отправился в единственное место, где мог почувствовать себя в безопасности. Я поехал в Чикаго.   Пока Ремарк ехал по трассе (а путь занимал весьма много времени — почти сутки), никто не гнался за ним в открытую, однако каждым нервом, каждой клеткой своего тела он ощущал, что его преследуют. Верно говорил Стейнбек: у Гильдии везде есть уши. Эти слова до сих пор звучали в голове Ремарка, поэтому он, как параноик, буквально шугался каждого куста, фонарного столба и полицейских машин, которые точно из ниоткуда выныривали на встречную полосу.   Добравшись до Честертона, Ремарк нашел ближайший таксофон и связался с Драйзером. Тот с неизменным радушием поприветствовал старого знакомого и понимающе выслушал его невеселую историю. Разговор в любой момент могли подслушать, поэтому Драйзер лишь дал короткие, доходчивые распоряжения Эриху и попросил встретить его в округе Хэрви. Проницательный публицист враз смекнул, в какую ситуацию угодил его незадачливый протеже и согласился помочь ему без лишних вопросов.   Ремарк ясно представлял себе, что Френсис уже вынюхал его предположительное местонахождение, так что лишь вопрос времени, как скоро он нарвется на отряд преследования. Эспер только очень надеялся, что сможет сбежать из Чикаго раньше, чем его поймают. Ведь, по словам Драйзера, Гильдия все еще не располагала своим филиалом в этом городе, хотя радоваться было еще рано: вполне вероятно, что неощутимое влияние Фицджеральда негласно распространилось через Мичиган вплоть до самой Северной Дакоты, и немецкого одаренного уже разыскивали в соседних штатах. Следовало срочно поторопиться, поэтому Ремарк что было сил вжимал ногу в педаль газа, разгоняя свой кадиллак с гоночным мотором до предельных скоростей. Он почти не спал в пути и окраин Хэрви достиг в пятом часу утра притом, что еще около сорока минут занимало добраться до аэропорта. Пока Ремарк ехал, обдумал весь дальнейший план действий. Он должен каким угодно образом попасть на любой самолет, идущий рейсом на восток. Плевать, куда и в какую страну, главное, чтобы подальше от этой проклятой Америки и Гильдии, контролирующей здесь всех и вся. По таксофону Драйзер сообщил, что знает хороший обводной путь к грузовым терминалам, и к тому же, в аэропорту О’Хара работал его проверенный товарищ, так что, если Ремарку повезет и они прибудут туда вовремя и без задержек (и не будут остановлены эсперами Гильдии), уже к вечеру следующего дня он окажется в другой части земного шара.   На улице Е-154 Ремарк остановил машину. Открылась правая передняя дверь, и на сидение, кряхтя, загрузился массивный Драйзер, после поправив свой извечный клетчатый пиджак. Одновременно с мужчиной кто-то сел назад, и Ремарк увидел в зеркале обаятельное женское личико в обрамлении густых светлых волос.    — Хорошо, что вы обратились к нам напрямую, — вместо приветствия сказал Драйзер и пожал Ремарку руку. Затем кивком головы указал на девушку на заднем сидении. — Это моя сестра. Называйте её Керри.    — Рад познакомиться, — через плечо кинул Ремарк и, сняв автомобиль с ручника, погнал дальше по дороге.   Керри не ответила, уткнувшись в экран рации в руках. Насколько Эриху позволяло заметить стекло заднего вида, она была роскошно одета и вызывающе накрашена. Длинное красное платье облегало её стройные бока, а открытое декольте подчеркивало пышный бюст. Между ключицами что-то ярко блестело, должно быть, дорогостоящее колье, однако Ремарк не стал приглядываться. Тонкие плечи укрывала белоснежная накидка.    — Вы не волнуйтесь, Керри просто предвзято относится к мужчинам, — пояснил Драйзер, намекая, вероятно, на холодное молчание девушки. Ремарк усмехнулся. — Как-то раз её обманул один коммивояжёр и бросил на произвол судьбы, а потом за ней увязался какой-то чиновник, потерявший должность. Привез в Чикаго с украденной в своей конторе крупной суммой, а, потратив все, заставил саму зарабатывать на хлеб.    — Жестоко, — заметил Ремарк.    — Тео, я вызвала машину к «Маленькой Италии», — вдруг обратилась Керри к брату. — Мы ведь поедем по южной стороне, мимо Гайдпарка?   Тот кивнул.    — Да, доберемся через центральный город. В такую рань на улицах мало машин.    — Вы уверены, что это безопасно? — с сомнением спросил Ремарк.    — О, абсолютно. К тому же, Керри из предосторожности прихватила с собой кое-что, — только тут он заметил серебристый кейс на коленях девушки.    — Оружие? — удивился Эрих.    — Не просто оружие, — самодовольно поправил Драйзер. — Крупнокалиберный карабин с диоптрическим прицелом. Да еще пара гранат на всякий пожарный.    — Я смотрю, вы основательно подготовились. И так оперативно…    — Мы слышали о назревающих конфликтах в Гильдии, — задумчиво произнес Драйзер, глядя на проплывающие мимо фасады домов в стекле кадиллака. — Поэтому я еще на прошлой неделе перевез Керри поближе к моему дому. Что-то подсказывало мне, вы тоже будете здесь замешаны. Чутье не обмануло.   Ремарк горько усмехнулся. Они некоторое время ехали в тишине, пока Драйзер снова не заговорил.    — Надеюсь, вы тоже захватили с собой пистолеты?   Эрих покачал головой.    — В моей вилле кто-то побывал до меня. Они стащили все боеприпасы, благо, не заметили тайной пробоины в стене, где я хранил «Дезерт Игл». Теперь он со мной, но, к сожалению, у меня осталась лишь одна обойма.    — Это не страшно, будем до последнего надеяться, что даже она не пригодится, — успокоил Драйзер. Они снова недолго помолчали. — К слову, мы сожалеем о вашей утрате.   Ремарк поджал губы, чувствуя, как поперек горла встает ком.    — Благодарю вас, — через силу ответил он, стараясь не выдать слабость дрогнувшим голосом.    — Пат была хорошим человеком, — с неприкрытой грустью продолжал Драйзер. — Нам ли не знать, что все хорошие всегда уходят рано.    — Верно, — прошелестел Ремарк, плавно поворачивая. Они ехали по широкой пустынной трассе, пролегающей сквозь частный сектор. Сейчас автомобиль хорошо просматривался с вертолета, однако признаков преследования все еще не было.   На какое-то время в машине снова установилась тишина. Драйзер смотрел в окно, Керри тихо задремала на заднем сидении — от равномерного гудения мотора начинало укачивать. Тогда Ремарк решился задать Теодору, которого он без прикрас мог бы назвать мудрейшим из всех своих знакомых, вопрос, который мучил его со времен смерти Пат.    — Сэр Драйзер, могу я спросить вас кое о чем?   Прикорнувший было публицист встрепенулся и повернул голову к водителю.    — Разумеется.    — Вы тоже считаете, что это я убил Пат?   Драйзер немного помолчал. Затем прокашлялся и, не глядя на Ремарка, сказал:    — Честно говоря, я думаю, вас подставили. Хотя, исходя из ваших слов, господин Фицджеральд и не знал о том, что вас будет двое, это мало его оправдывает. И потом, теперь уже никто, кроме лично снайпера, не докажет, в кого именно он стрелял. В теории, да, он попал только в вас, а ваша способность навредила Пат.    — Значит, вы не отрицаете, что я мог стать причиной её гибели?    — Нет, не отрицаю; но и убили её не вы, а ваша способность. Готов поспорить, вы бы никогда не сделали этого по своей воле.    — Ясно, что не сделал бы… — тоскливо произнес Ремарк, чуть не ударив по рулю от досады. — Но как же мне жить дальше с осознанием того, что по моей вине погиб близкий и дорогой мне человек?    — Я уверен, вы найдете ответ на этот вопрос по ту сторону океана. Там у вас наверняка будет время все обдумать. Сейчас надо торопиться.    — Вы правы, — вздохнул Эрих. Ему, однако, казалось, что он понемногу начинал понимать смысл слов Пат, которые она говорила ему, расспрашивая о том, как и по чьей воле он убивал на войне.   Они въехали в город. У Чайнатауна, печально глядящего на дорогу тусклыми в утреннем свете витринами, Ремарк хотел было свернуть на развязку над рекой Чикаго, но не успел. Он вдруг резко вывернул руль, до боли выгибая руки. Машину дернуло, раздался залп, — это лопнула шина у ведущего колеса.    — Черт! По нам стреляют! — закричал Ремарк.   Залпы повторились, и теперь уже можно было видеть вдоль ограждений кучки людей в черных бронежилетах. Эрих готов был поручиться: это спецназовская группировка, подкупленная Фицджеральдом. Автомобиль занесло на полной скорости, и кадиллак летел поперек пустого шоссе, визжа шинами. Ремарк что было силы давил на тормоз, пока не пришлось остановить машину вручную. Всех троих качнуло, а после в треснутое лобовое стекло они увидели, что окружены.    — Эрих Ремарк, выходите из машины! — зазвучало через рупор, и Эрих, взяв чемодан, скорбно повиновался. Бодрый вид Драйзера, однако, внушал ему слабую надежду на то, что они еще смогут вырваться.   Перед Ремарком в окружении бойцов SWAT стояли двое: человек, похожий на священника, и дама с зонтиком. Он точно знал, что видел эту парочку раньше, возможно, когда всех эсперов Гильдии созывали на общее собрание штаба. Почему Френсис прислал за ним именно их, Эрих предположить не мог. Особенно у него вызывал опасения этот тип в темных одеяниях с крестом — как-то раз он и Ремарк пересеклись на задании, и этот угрюмый, молчаливый мужчина совершенно не заслужил приязни Эриха.   Последней кадиллак покинула Керри. В рассветных сумерках блеснул гладкий ствол автомата.    — Положите чемодан на землю! Повторяю, положите… — закончить приказ командир спецотряда не успел, потому что по нему очередью ударило из карабина. Солдаты начали стрелять в ответ; замерцали яркие вспышки пороха, все заволокло дымом, и Ремарк перестал видеть, что творилось вокруг.   Он на корточках сидел возле кадиллака, кашляя от пыли и смотрел на Керри, которая вышла по левую сторону от автомобиля. Облегающее платье с разрезом до колена обнажало одну ногу, которая прочно стояла в боевой позиции. Керри стреляла так уверенно, словно не работала актрисой, а провела добрый десяток лет на службе. Однако удивляться было некогда, нужно было уносить ноги в этой неразберихе, и немедленно.   Как понял Ремарк впоследствии, Керри вызвала подмогу к району Маленькой Италии, а подмога поравнялась с кадиллаком, поэтому-то среди спецназа произошла небольшая заминка. Кто-то взорвал дымовую гранату, и это позволило бежавшим выиграть одну-другую минуту ценного времени. Керри достала «лимонку» и, зубами вынув чеку, пустила снаряд вперед. Прогремел оглушающий взрыв, так что даже асфальт под ногами задрожал. После девушка обернулась к Ремарку, тряхнув вьющимися по плечам волосами. На бледном в сумерках лице сверкнули её бархатные глаза.    — Машина уже подъехала, она под развязкой. Прыгайте вниз и удирайте. Мы разберемся со спецназом.   Ремарк, который не успевал поражаться скорости происходящего, торопливо кивнул и, обогнув свой автомобиль, помчался за Драйзером, который в пелене дыма был уже на полпути, чтобы спуститься на нижнюю автостраду с верхнего шоссе. Вместе они бегом слетели по железной лестнице и завалились в тесный, поджидающий их додж. Водитель тут же нажал на газ, и машина резво тронулась с места, за секунды набирая умопомрачительную скорость. «Неплохой разгон, — подумал Ремарк. Через несколько минут стрелка спидометра перевалила за двести. — Эта железка может и с моей потягаться при хорошем тюнинге».   Они мчались по Юнион Авеню, с нижней дороги вновь поднявшись выше, и мимо стремглав пролетали многоэтажные дома и торговые склады.    — Что будет с кадиллаком? — спросил Ремарк Драйзера. Тот улыбнулся.    — Сестра Керри о нем позаботится.    — Вы не рассказывали мне, что она умеет стрелять. Керри сотрудничает с местными гангстерами?    — Смею вас уверить, нет. Мы не занимаемся преступной деятельностью; только если к нам без дела суются всякие проходимцы вроде ваших бывших коллег по Гильдии.    — Вот как, — Ремарк через силу выжал из себя улыбку. Все-таки этот Драйзер и его родственница — те еще темные лошадки. Однако он был рад, что они с радостью решили оказать ему услугу.    — Если напишете книгу — не стесняйтесь отправить её мне. Я с радостью порекомендую ваш труд любому американскому издательству, — вдруг сказал публицист и тепло улыбнулся.    — Обязательно, — с той же теплотой ответил ему Эрих. Он не знал теперь, как повернется жизнь, а сейчас, по правде сказать, даже перспектива книгописания осчастливила его больше, чем само происходящее.   Додж миновал еще несколько развилок и перекрестков, потом свернул налево у Гладстоунпарка и рванул напрямую через Норвуд. Теперь они ехали вдоль живописного леса с густой темной зеленью. До аэропорта оставались считанные километры. Внезапно послышался лязг железа. С потолка автомобиля посыпались искры, и Ремарк, мигом сообразив, что происходит, отпихнул Драйзера в сторону, крича:    — Прыгайте из машины!   Сам он открыл дверь несущегося на полном ходу доджа и, держа чемодан с единственным пистолетом, с закрытыми глазами вылетел на асфальт. Спустя секунду машину напополам разрезало гигантское алое лезвие в том самом месте, где сидели Ремарк с Драйзером. Вероятно, лезвие задело бензобак, и почти сразу же додж подорвался, гигантской вспышкой взрыва осветив деревья вокруг. Что стало с бедным водителем, оставалось лишь догадываться и ужасаться этому.   Ремарк, приземлившийся на бок после падения, стремительно поднялся и огляделся кругом, выискивая Драйзера. Тот лежал немного в стороне, однако вскоре, к облегчению Ремарка, закашлялся и медленно поднялся на колени. Лицо его с одной стороны покрывала сажа от взрыва.   Напротив Эриха стоял тот самый священник, и красное лезвие угрожающе покачивалось над его головой. Из темноты позади один за другим появлялись спецназовцы. Некоторые из них держали наготове молоты-метеоры.    — Думал, сможешь улизнуть от нас так просто? — хмурясь, произнес священник, и лезвие в воздухе приняло вид паутины, стрелой ринувшейся к Ремарку. Тот испуганно увернулся, оказавшись возле Драйзера, и потащил того вдоль трассы на блестящие в предутреннем тумане отсветы аэропорта.   Снова раздались выстрелы, но Эрих, как мог, направлял урон в сторону стрелявших своей способностью. Драйзер, крупный и потому менее мобильный мужчина, чем он, наконец, пришел в себя и просипел:    — Я смогу их задержать. Бегите к грузовому терминалу что есть сил. Там найдете человека в красном шейном платке и передадите ему эту записку, — Теодор сунул Ремарку клочок бумаги с непонятными цифрами и именами. — Он даст вам форму экипажа и скажет, куда положить чемодан с оружием. Бегите, у вас все получится.    — Вы знаете, куда летит самолёт? — оглушенный непрекращающимися взрывами, закричал Ремарк и взмахнул свободной рукой, чувствуя, что в него попало сразу несколько пуль. Глаза загорелись ярким светом, и пули отправились туда, откуда прилетели.    — Во Францию, — ответил Драйзер и остановился. Потом повернулся лицом к атакующему человеку в темной рясе. Полы его пиджака сильно колыхались от поднявшегося вдруг ветра. — Способность: «Американская Трагедия»!   Ремарк ощутил слабое гудение, которое прошлось по земле, и крепче вцепился в чемодан. Значит, Пат все же не ошиблась, сказав ему, что Драйзер тоже одарен. Эрих посмотрел на нападавших. Они почти сливались с окружающим лесом, но по белым буквам на бойцовской форме Ремарк понял, что многие из них почему-то лежат на земле ничком, зажав уши. Священник, тот, что распилил машину своим лезвием, в ужасе схватился за голову и закрыл глаза, что-то крича.    — Моя способность создает шумовые галлюцинации, ненадолго парализуя врагов, — прокричал Драйзер, видя непонимание на лице Ремарка. — К сожалению, работает она только в окрестностях Чикаго. Если я не прекращу действие способности, резь в ушах заставит этих людей сойти с ума и, возможно, приведет их к смерти. У нас осталось еще несколько минут. Бегите же, пока есть возможность!   Ремарк спешно кивнул и ринулся дальше по трассе. Он не чувствовал ног и бежал вперед, покуда хватало сил. Он не видел и не слышал того, что осталось за спиной, там, где они с Драйзером разошлись. Теперь впереди лишь одна дорога — в аэропорт. Важнее всего сейчас было добраться до станции Роузмонт, а там сесть на поезд и доехать прямиком до грузового терминала. «Американская Трагедия» Драйзера на время обеспечила Ремарка свободой от преследования. Он прекрасно представлял себе: никто не стремился его уничтожить — с его способностью это было невозможно, — однако целью гильдийцев он стал из-за личных счетов с Фицджеральдом. Теперь тот готов был пойти на все, что угодно, лишь бы не упустить Ремарка из своих цепких лап, и потому отправил ради достижения этой цели эсперов из Нью-Йорка. Что ж, Эрих понимал: ему объявлена война, и исход этой войны заключался в том, удастся ли ему сбежать из Чикаго или же нет.   Жаль только кадиллак, верой и правдой служивший ему столько лет.   Судьба даровала мне шанс, и уже утром следующего дня я был в Париже. Оформил себе новые поддельные документы и обосновался в отеле для незаконных иммигрантов. Хозяйка отеля была прекрасной женщиной: она не сдавала своих постояльцев полиции и ничего за это не требовала. Я на время залег на дно. С Драйзером я больше не связывался, хотя и был уверен: у него и Керри все в порядке. С такой могущественной способностью Драйзер, находясь в Чикаго, в любой момент был в безопасности и мог призвать силу огромного мегаполиса, чтобы одолеть врагов. Потому-то он отказался вступать в Гильдию, что располагалась в другом городе. Зато враз стало понятно: уважают его не только за целомудренность критических статей.   Через несколько дней после приезда Ремарк, измотанный непрекращающейся паранойей слежки, устало ввалился в бар отеля «Энтернасьональ», где остановился, и, подозвав бармена к стойке, попросил бутылку кальвадоса. «Хорошо, — думал он, — с Гильдией теперь покончено, по крайней мере, пока, но что делать сейчас и куда податься?» Этого он не знал и в отчаянии своего незнания хотел забыться в компании кальвадоса, тем более, что где, как не во Франции, этот напиток отличался завидным качеством.   Усевшись за стойку, Ремарк положил шляпу на столешницу слева от себя и задумался. Перед ним поставили бутылку и стакан со льдом, до краев наполненный коричневатой жидкостью. Еще одна проблема беспокоила Эриха: наличные деньги убывали со страшной скоростью, а в Европе, тем более, после недавней войны, никто не собирался снабжать его лицензией на совершения преступлений. Здесь никто пока еще про него не знал, а, услышав о его страшной силе, с большой вероятностью сдал бы государству, как врага народа, от чего Фицджеральд когда-то его уберег. Теперь Френсис перестал быть его благодетелем, и впервые в жизни Ремарк осознал, что здорово просчитался, возвращаясь на родину безо всяких средств и даже цели существования.   Зачем он бежал? Ради чего? Ради будущей спокойной жизни? Но кто даст ему эту жизнь, если он, в прошлом обычный солдат, не обладает ни связями, ни работой, ни образованием? Он простой бандит, какими кишмя кишат нынче улицы, и для него лучшим решением стало бы прибиться к одной из группировок и влачить свое жалкое существование вместе с ней до конца дней своих. Но Ремарк был горд и после печального опыта с Гильдией так и не отважился подступиться ни к одной из преступных организаций Франции. Хотя, полагал он, в будущем это неизбежно: иного выхода судьба ему не предоставит. А деньги заканчивались, и теперь вся надежда Ремарка оставалась на пластиковую карту, которую он по чистой случайности спрятал вместе с пистолетом в стене и по чистой же случайности взял с собой. Сколько денег было на счету этой карты, он не знал, потому что, будучи обладателем счастливой и роскошной жизни в Нью-Йорке, открывал множество счетов с картами и на все из них хаотично перечислял разные суммы. Теперь Ремарк молился, чтобы мало-мальски приличную цифру назвал ему банк, если он отправится туда, когда останется совсем на мели.   Эрих отрешенно взял стакан и поднес его к губам. Потом вытер рот и стеклянным взором посмотрел на стол.    — Вы эспер, да? — спросил его кто-то по-английски. Ремарк непонимающе обернулся. Говорившим был довольно приятный на вид смуглолицый мужчина с длинными платиновыми волосами в хвосте. Он спрашивал Эриха, не глядя на него, а в руке держал рюмку водки. Польской, здесь подавали только такую.    — У меня что, на лице написано? — огрызнулся Ремарк и хлебнул кальвадоса. Потом снова вытер губы.    — Нет, просто люди с такими глазами, как у вас, никогда не бывают обычными, — ответил незнакомец и повернул голову. Словно в подтверждение его словам, свет тусклых лампочек над баром отразился в его алой радужке. Ремарк отпрянул.    — Вы правы… Я одарен, — со вздохом сказал он. — И этот проклятый дар испортил мне всю жизнь. Сделал меня монстром, загубившим самое дорогое, что у меня было…   Эрих стиснул зубы в тоскливой досаде и сжал стакан в ладони, да так сильно, что он, казалось, вот-вот треснет.    — Ну-ну, не нужно отчаиваться, — ободряюще посоветовал незнакомец. — В конце концов, мало кого из эсперов обходит беда вроде вашей. Все несчастны, кто обладает способностями.    — Наверное, мне нет смысла продолжать эту жизнь, — тихо проговорил Ремарк, глядя на сжатый стакан. — Я уже давно лишился того, что давало мне повод жить. Теперь я… совсем одинок. И я не могу существовать с даром, который причинял вред тем, кого я любил когда-то.    — Подождите торопиться, наложить на себя руки вы всегда успеете, — незнакомец одним махом опустошил рюмку и попросил еще. — Тем более, что на одних утратах жизнь не заканчивается. Иногда судьба предлагает нам не только потери, но и подарки.   Ремарк фыркнул и промолчал. Он уже давно не верил в подобные увещевания.   В такой поздний час в баре было подозрительно мало народу. Чуть слышно играла музыка в приемнике, блестели дешевые гирлянды под потолками, и все располагало к душевным беседам. Ремарк не знал человека, который с ним говорил, он видел его впервые, но по мягкому картавящему выговору мог точно определить, что перед ним сидел француз. Возможно, что и эмигрант, после войны вернувшийся домой, как и он, Ремарк.    — Простите, вы служили? — осмелился он спросить незнакомца. Тот едва заметно качнул головой.    — Да, приходилось.   Значит, перед ним такой же обделенный счастьем бывалый вояка. С этим можно было поговорить. Ремарк даже решил, что, может, при случае выложит ему все, что на душе скопилось — кому, как не незнакомому человеку лучше и проще понять чужие проблемы. Тем более, что человек этот и сам явно был настроен на непринужденную беседу.    — Кальвадос? — спросил он, указывая на бутылку возле Ремарка. Тот кивнул.    — Люблю, знаете ли, яблочный бренди. От него запах северных плантаций и свободы.   Незнакомец одобрительно усмехнулся.    — Как вас зовут? — спросил он.    — Эрих Ремарк.    — Эрих Ремарк, а вы бывали когда-нибудь в Японии?    — Нет, не приходилось.    — А я бывал. Представляете, история: среди якудз города Йокогамы работал один человек, наемный убийца, который умел стрелять из пистолета, но никогда не убивал. Смешно же, правда? — работать в мафии и при этом ни разу никого не убить. Он хотел когда-нибудь написать книгу и считал, что, убивая, потеряет право это сделать.    — Занятно, — согласился Ремарк и плеснул в стакан еще кальвадоса. — Правду говорят: у всех японцев какая-то особая жизненная философия.   Незнакомец облокотился на стойку бара, подперев правую щеку рукой, и задумчиво посмотрел в известковый потолок. Выбившиеся из хвоста волосы падали ему на высокий красивый лоб, и тени от них напоминали маленькие царапины на коже.    — Сейчас мне почему-то кажется, что этот человек смог бы вам помочь, поделившись этой философией.    — Вы так думаете? — враз оживился Ремарк. — Мне стоит его найти?   Француз как-то криво усмехнулся и уклончиво ответил:    — Самое главное для вас сейчас — обрести новую цель, верно? Всем нам нужны цели. Все мы должны к чему-то стремиться. Но что делать тем, кто достиг всего, что было возможно, и так и не обрел вечного покоя?   В голосе его звучала такая безмерная горечь, что Ремарк даже в недоумении повернул к нему лицо. Неизвестный уже поднялся с места и стоял, уперевшись ладонями в спинку барного стула. Глаза его отсутствующе смотрели куда-то мимо столешницы.    — Простите? — не понял Эрих и вопросительно проводил удаляющуюся фигуру взглядом. Волосы в широком хвосте незнакомца картинно нисходили до правого плеча. — Вы уже уходите?   Француз молча прошел мимо стульев к выходу из бара. Когда спина его почти скрылась из-под тусклого освещения лампочек, Ремарк крикнул:    — Хотя бы скажите, как ваше имя?   Незнакомец остановился. Потом посмотрел на Ремарка через плечо, блеснув красными глазами.    — Андре Жид.   На следующее утро мне сообщили, что вышеупомянутый Андре Жид ночью повесился у себя в номере. Я почему-то ощутил неприятное чувство; человек, который так рьяно призывал меня не сдаваться, опустил руки буквально спустя несколько часов после нашей обнадеживающей беседы. Мне стало совестно. Я не знал ни его, ни его истории, но сам, не ведая причин, чувствовал свою вину в смерти Жида. Позднее портье принес мне какую-то бумажку на мое имя, которую нашли на столе в его комнате. В ней значился неизвестный адрес и имя: Лилиан Дюнкерк. Я прочел адрес внимательнее и увидел приписку «Монтана». Так назывался один из санаториев в Швейцарии. Что-то подсказывало мне, что эта записка — якобы продолжение нашего с Жидом разговора. Ей он просил меня съездить к этой неизвестной Лилиан и тем самым одарил стимулом к дальнейшей жизни. И я решил, решил продолжать жить ради него. А почти на другой день, в качестве дани памяти и уважения к этому мудрому человеку, купил билет на поезд и умчал на юго-восток.   Лилиан Дюнкерк оказалась прехорошенькой бельгийкой, медленно умирающей в палате для легочных больных от туберкулеза. Поставленный диагноз загнал её в клетку страха перед неизбежной гибелью, и от этого Лилиан потеряла всякую охоту к жизни. Сутками она почти ничего не ела и не спала, существуя, словно в кошмаре наяву. Честно сказать, Ремарку Лилиан понравилась, и он, помня о словах Жида, решил во что бы то ни стало доказать ей, что даже страшная болезнь не повод хоронить себя заживо.   Ремарк проводил с ней целые дни, водил гулять мимо горнолыжных курортов и площадок для гольфа, катал на санях, кормил креветками в близлежащих ресторанах и угощал бордо. Но это — пока хватало денег. Когда к нулю стала приближаться и цифра, остававшаяся на счете карты, Ремарк всерьез задумался. А после, как на удачу, услышал о намечающихся тысячемильных гонках через всю Италию. Не мудрствуя лукаво, записался в участники. По-хорошему, водителей должно было быть два на один автомобиль. Ни машины, ни напарника у Ремарка не было, зато ему посчастливилось стать заменой одному из гонщиков, отказавшемуся от соревнований по причине неожиданной травмы ноги. Таким образом, он впервые оказался за рулем настоящей гоночной машины, о чем мечтал, казалось, с того самого момента, как обзавелся кадиллаком в Америке. И удача улыбнулась ему: в гонке «Милле Милия» он и его товарищ стали шестыми из пятиста участников.   За ходом гонок Лилиан наблюдала, живя в специально снятой для неё вилле на Сицилии. Часть полученного гонорара за вход в десятку лучших покрыла оплату этой виллы, а на оставшиеся деньги Ремарк увез девушку в Венецию. Они ели деликатесы и пили дорогое вино, гуляли по лучшим местам города и любовались им, плавая в гондольере. Потом купили патефон с пластинками и вместе слушали французские романсы, которые так любила Лилиан. Эрих хотел, чтобы она-таки познала прелесть существования, а заодно желал убедиться, что эта прелесть и впрямь существует, иначе почему он до сих пор не последовал примеру Жида и не застрелился из своего Дезерт Игла?.. Однако в Венеции у девушки случился приступ. Они срочно отправились обратно в «Монтану», врачи которой не пообещали никакого улучшения. Лилиан лежала на кровати, кашляла кровью и слабела на глазах. Ремарк был в шаге от того, чтобы потерять голову от безысходности, но ради больной держал себя сдержанно. Ему казалось, что, если Лилиан умрет, Ремарк до конца своих дней не сможет спать спокойно. Однако за несколько дней до её гибели между ними состоялся странный диалог.    — Эрих, ты знаешь, что самое обидное в смерти? — вдруг спросила Лилиан, лежа на больничной кушетке. Её глубокие синие глаза смотрели как бы сквозь Ремарка и из-за темных пятен под веками казались неестественно большими на бледном аккуратном лице.    — Нет, — отозвался Ремарк.    — Мне кажется, самое обидное — это невозможность оставить в памяти живых тех, кого ты любил. К примеру, когда я умру, никто и никогда не узнает, что я тебя любила, — у эспера кольнуло под сердцем. Он не мог признать, что отвечал Лилиан взаимностью, хотя и питал к ней симпатию. Но сейчас все это было неважно, потому что дороже было уцепиться за её жизнь, растянуть до максимальной точки отсчета, — а пока я жива, я могу проявлять свою любовь по отношению к тебе, и ты это почувствуешь. Ведь правда? — она с надеждой поворачивала голову и с искренней улыбкой щурила глаза. В эти минуты она почему-то как никогда напоминала Ремарку Элизабет, одноклассницу и подругу детства, с которой они когда-то мечтали об общем семейном счастье. Только это было давно, и Элизабет уже много лет нет в живых, а есть еще эта девочка Лилиан с бронзовыми кудрями и бездной синих глаз, но и она умирает, а он, Ремарк, совершенно бессилен что-либо сделать.    — Правда, — кивнул Эрих. Он сидел на стуле напротив, широко расставив колени и уперевшись в них локтями. За окном контрастным ахромом светились горные склоны в белоснежном окаймлении снегов и черноте хвойного леса. — Мы не ощущаем, как мертвые любят нас. Хотя и верим в то, что это так.    — Мы только верим… — прошептала Лилиан в угол подушки и закрыла глаза. Ремарк молчал. Если она уснет, будет даже легче. Во сне уходить просто и безболезненно. Однако спустя минуту девушка заговорила вновь. — Мы верим, а кто поверит в нас? В нас и в нашу любовь к тем, кого мы любили?    — Для того и существуют память и сердце.    — Но сердце ведь тоже рано или поздно умирает. А память ускользает из разума с возрастом. Нет ничего прочного, ничего вечного…    — Есть, — возразил Ремарк. — Ведь придумали же люди писать книги и дневники.    — Но кто станет их читать, если, говорите вы, жизнь так быстротечна? Людям нужно что-то более емкое для того, чтобы хранить свои воспоминания и призывать их в один момент.    — Что ты имеешь ввиду, Лилиан? — Ремарк непонимающе приподнял брови. Девушка улыбнулась, и эта слабая улыбка будто враз согнала с её лица мрачную пелену недуга.    — У тебя были родители, Эрих?    — Конечно.    — Ты любил их?    — Да. Что за вопрос!    — И у меня были. И я тоже их любила. И теперь я чертовски жалею, что после моей смерти ничем не смогу о них напомнить этому миру. Ведь у меня даже нет документов. После войны все перепуталось…   Ремарк сглотнул. Он не мог подобрать слов ободрения и не знал, чем ответить. Лилиан, казалось, чувствовала его смятение. Поэтому продолжала с легкой улыбкой.    — Знаешь, почему меня назвали Лилиан? Отец до войны жил в Нью-Йорке, и там у него был роман. Не с мамой, конечно. Но зато он сумел выразить свою память к той женщине через моё имя. Как ты это находишь? Ловко придумано, ведь так?    — Верно… — протянул Ремарк. В голову ему закралась странная мысль, но он отогнал её до поры, до времени. — Лилиан, скажи, а что связывало тебя с человеком по имени Андре Жид?    — Андре Жид? Ах, Андре… — девушка протяжно вздохнула. — Он дальний родственник по маминой линии. Моя мать была француженкой. Можно сказать, кроме него у меня больше никого не осталось.   «У тебя не осталось никого, кроме меня, — мрачно подумал Ремарк. — А у меня осталась лишь ты, но и это ненадолго… Как отвратительно, все-таки, устроена наша жизнь». Он не стал говорить ей о смерти Жида. Только спросил, долго ли тот воевал. Лилиан покачала головой и закашлялась. Пятна крови капали на подложенную под голову салфетку.    — У Андре был конфликт с государством. Его объявили предателем и изгнали из страны. Я в это время спасалась от голодной смерти в оккупированной Бельгии вместе с матерью. А потом оказалась здесь. Прошло уже четыре года, но с тех пор я ничего не слышала об Андре. А откуда ты знаешь про него?    — Это ведь он попросил меня тебя навестить.    — Вот оно что… Надеюсь, у него все хорошо.    — У него все отлично, — с нарочитой бодростью произнес Ремарк, чтобы не вызвать подозрений, но Лилиан уже его не слышала, погрузившись в собственные размышления.    — Я рада, Эрих, что мы познакомились благодаря ему, — она снова улыбнулась, и в уголках глаз её блеснули капли слез. — Я почти не знаю тебя, я не знаю, откуда ты приехал и как меня нашел. Но я рада, что мы встретились. Ты научил меня кое-чему. Да, все мы смертны и жизнь конечна. И именно поэтому нужно прожить её так, чтобы каждый день казался насыщенным до предела. Зачем страдать и мучаться, если в итоге все закончится одним — гробовой крышкой?    — Лилиан… — хотел было одернуть её Ремарк от неприятных мыслей, но вскоре и сам понял, что это глупо, а в словах девушки явно скрывалась доля истины.    — Вот что я хочу сказать тебе напоследок, Эрих: проживи эту жизнь дотла, рискуй каждую секунду и помни, что у неба нет любимцев. Все мы равны, все едины. Я люблю тебя. Прощай…   А дальше — словно в дымном чаду. Взволнованные крики, торопливые шаги, белые халаты и бесцветный пейзаж молчаливых гор. Ремарк не чувствовал боли, не чувствовал холода, не хотел есть, не слышал и не видел ничего вокруг. Он лишь понимал, что кричал без остановки, кричал, напрягая легкие и голосовые связки, но никак не мог выдавить из себя вопль, и оттого кричал беззвучно, как душевнобольной. И по лицу градом катились слезы, и в палате витал стылый дух одиночества, хотя их пока еще было двое, просто она — на время — уснула вечным сном. Время и вечность, думал Ремарк, — такие гадкие создания.   Эта девушка была ему никем, он знал её всего несколько недель, но отчего тогда так горестно стало на душе с её уходом?.. Он долго не находил себе места, покинул «Монтану» и блуждал по городам Швейцарии в поисках чего-то, чего и сам не знал. Он бродил мимо витрин, спал под дождем на лавочках и глазами провожал полет голубей. А потом вдруг неожиданно вспомнил, что в Венеции, когда гулял с Лилиан по магазинам, та приглядела ему одно модное кремовое пальто-тренч, но, так как экземпляры для продажи закончились, его пришлось заказать по почте. Из Италии доставка почему-то осуществлялась только в Цюрих, поэтому Ремарк, едва об этом подумав, решительно перекочевал туда и, заплатив за покупку, сменил свое старое серое пальто на тренч. А потом, пораскинув мозгами еще немного, вернулся во Францию, где попросил фальсификатора, с которым уже имел дело при изготовлении поддельного паспорта, изменить его имя. Таким образом, эспер со способностью «Жизнь взаймы» стал зваться Эрихом Марией Ремарк, где Мария звучало в память о его матери.   Потом для меня наступило время скитаний. Я колесил по Европе, ел что попало, спал где попало и думал о чем попало. Когда деньги заканчивались, грабил мелкие магазинчики по дороге, иногда навещал черные рынки ради пополнения боеприпасов. Потом и это мне осточертело. Я искал избавления, избавления от всего — способности, грехов и призраков прошлого. С содроганием вспоминал войну, с отвращением — Гильдию, и с тоской — то, что когда-то было мне так важно. А затем вдруг неожиданно снова прокрутил отпечатавшийся в памяти диалог с Жидом. По его словам, тот неизвестный наемник из Йокогамы мог мне помочь, но я почему-то сильно в этом усомнился. По этой причине мне показалось необходимым в последний раз позвонить Драйзеру; я хотел услышать его весомое мнение либо хотя бы получить напутствие или ответ на вопрос, стоит ли игра свеч. И каково же было мое удивление, когда я, стоя в таксофонной будке, слушал в трубку его торопливый взбудораженный голос… Драйзер сообщил, что Гильдия пала, Фицджеральд повержен, и эсперы Америки теперь могут вздохнуть полной грудью. А все из-за какого-то малоизвестного на западе Вооруженного Детективного Агентства и сотрудничавшей с ним преступной организации. Пораженный узнанным, я поблагодарил Драйзера и осмелился узнать о доблестных героях, одолевших в два счета такое мощное объединение, как Гильдия. И удивился во второй раз, осознав, что в деле замешена та самая Йокогама, о которой раз уже упоминал Жид. Тогда я принял решение: раз карты сходятся, сама судьба велит мне отправляться в Японию. И, собрав свое скудное барахло и остатки награбленных денег, я договорился с одним случайно встретившимся контрабандистом о провозе взрывчатки и оружия, купил билет на самолет, от скуки взял патефон и отправился в новое путешествие.

***

 — … И вот теперь я здесь, сижу перед вами, как пойманный заяц, — глубокомысленно подытожил Ремарк свой рассказ, глядя смеющимися из-под полей шляпы глазами на толстое пуленепробиваемое стекло перед собой. Он все еще был один в маленькой тесной комнате с низким потолком, и свет хлипкой лампы падал на него треугольником.   За стеклом метнулась в сторону какая-то тень, а затем подвинулась ближе к нему. С обратной стороны отразились тонкие черты обаятельного лица, обрамленного темными кудрями.    — Вы уверены, что рассказали все, что было вам известно? — спросил Дазай, и голос его прозвучал непривычно холодно, словно напоминал о давних временах, когда его обладатель служил на стороне преступности.    — Да, я не умалчивал ни о чем, теперь вы знаете всю мою подноготную.    — Вы явились в Йокогаму для того, чтобы найти Оду Сакуноске, верно? — заметив непонимание Ремарка, Осаму пояснил. — Мафиози, который ни разу не убивал, хотя и носил с собой оружие.   Иностранец неспешно кивнул.    — Изначально — да, но тот молодой человек из Портовых якудз сообщил мне, что господин Сакуноске погиб. Теперь, если вы позволите, я обращусь за помощью к вам, как к его доверенному лицу.    — Конечно-конечно, только сперва разрешите узнать, насколько вас осведомили перед приездом сюда.    — Меня никто не осведомлял, информацию о поражении Фицджеральда и настоящем положении дел в Йокогаме я искал самостоятельно.    — Прекрасно. И как хорошо благодаря этой информации вы знаете Мафию?    — Я в курсе, где расположена штаб-квартира. Имею представление о способностях некоторых членов мафии. Приблизительно знаю её численность.    — Что вам известно о Вооруженном Детективном Агентстве?    — Организация правопорядка, в которой работают эсперы. Ни с кем из них, кроме вас, мне еще не доводилось столкнуться лично.   Дазай прищурился. Коварная улыбка медленно растекалась по его лицу.    — Мои вопросы исчерпаны. Ваша очередь.   Ремарк плавно отклонил голову назад, как бы свысока глядя на стекло перед собой. Руки его, в неестественном положении покоившиеся на коленях, все еще придавали ему пугающее сходство с недвижимой куклой.    — Я спрошу у вас прямо: достоин ли жизни человек со способностью вроде моей? Есть ли смысл вечно оставаться неуязвимым в бою, но при этом заставлять других испытывать нестерпимую боль? И… последнее, о чем я хотел услышать от вас… Существует ли возможность избавиться от гнета дара?   Дазай долго не отвечал, в задумчивости постукивая пальцем по подбородку. Потом медленно прикрыл темно-карие глаза и открыл их вновь.    — Вы прекрасно знаете, что на то, о чем вы спрашиваете, нельзя сходу дать ответ. Но насчёт последнего вопроса я могу вам кое-что сказать. Вы правы, многие эсперы, измучившиеся от своей участи, искали способ освободиться. И такой способ, уверяю вас, есть. Я расскажу вам его секрет в обмен на одну услугу.   Ремарк кисло усмехнулся.    — Если ваша просьба не абсурд сродни того, что предлагал мне Лидер Гильдии, то я готов совершенно на все, — ехидно произнес он, обнажая зубы в ухмылке. — Мне больше нечего терять.    — Нет-нет, я не сомневаюсь, что в этот раз выполнить то, о чем я прошу, не составит вам ни малейших усилий.    — Тогда я согласен, — сказал Ремарк. Замок в двери щелкнул, и арестант мог свободно выйти из тесной комнаты в кабинет, отделенный стеклом.    — Подойдите сюда, — скомандовал Осаму. Эрих покорно открыл дверь и подошел к японцу. Тот стоял у компьютера возле противоположной стены и, нагнувшись ближе к экрану, просматривал какие-то списки в базе данных. — Посмотрите, — Ремарк заглянул через плечо Дазая и увидел на белом фоне две фотографии в анфас и профиль. — Разрешите представить вам: Изуми Кёка.  

***

Кёка неспешно шагала вдоль одного из многочисленных коридоров логова мафии. Заяц был при ней уже несколько дней, в течение которых она ни разу не выпускала его из рук и даже спать ложилась, укладывая игрушку на футон рядом с собой. Девочка не могла нарадоваться тому, что больше ей не приходится прыгать на табуретках и безмолвно ждать помощи от всяких мимо проходящих громил-мафиози.   Так как господин Акутагава больше не занимался её воспитанием (у него просто зубы сводило от тупости Изуми), Кёка попала под негласное покровительство Коё и поэтому периодически выполняла разные её мелкие поручения. Сейчас она шла, сама не зная зачем, в кабинет Озаки и уже почти достигла лестницы наверх, как вдруг осознала, что проход туда почему-то закрыт. Кёка недоуменно дернула за ручку, ни на секунду не отпуская плюшевого зайца, но дверь не поддалась. Тут за её спиной раздались пугающе одинокие шаги.   Кёка резко обернулась, расширив от невольной боязни глаза, и прижала зайца к груди сильнее. Перед ней стоял высокий незнакомый человек, похожий на Дазая-сана, но не являвшийся Дазаем, потому что Дазай никогда не носил шляп и шарфов, а еще у него не было такого широкого разреза глаз. Да и лицом этот странный тип от Дазая отличался разительно.    — Здравствуй, Кёка, — вполне себе дружелюбно поздоровался он и протянул навстречу Изуми руку. Та испуганно шагнула назад, поднимая зайца выше к подбородку. Её настораживало его странное произношение. — Меня зовут Эрих Мария Ремарк. Я эспер и приехал издалека.   Кёка молчала. В подобных случаях ей вообще было не свойственно много говорить. То ли от страха, то ли от предосторожности, чтобы не ляпнуть лишнего. Она молчала и бесстрастно сверлила незнакомца взглядом по-детски огромных темно-синих глаз. Ремарк, видя её бездействие, списал все на испуг и свое обаяние.    — Знаешь, зачем? — спросил он. — Пойдем со мной, и я покажу тебе, как можно избавиться от способности, — Кёка дернулась и поджала губы. Эспер видел, что его предложение её заинтриговало, однако девочка все еще колебалась из-за робости. — Ведь ты же… всю жизнь мечтала об этом? Твоя способность, она тоже причиняет боль тебе и тем, кого ты любишь, верно? — Кёка молчала, но рот её вскоре начал подергиваться в стремлении горячо подтвердить каждое слово незнакомца. Почему она до сих пор себя сдерживала, оставалось для него лишь загадкой. — У меня тоже есть эта проблема. Так вот, пойдем и вместе решим её! Твой Снежный Демон больше никогда не напомнит о себе, если ты согласишься. Я не обманываю и лишь хочу помочь. Мы с тобой в одной лодке, Кёка.   Неужели… это правда? Способность исчезнет? То, что много лет со дня рождения приносило ей нечеловеческие страдания и заставляло претерпевать самые жуткие физические и моральные муки, просто улетучится, как эфир в воздухе, развеется, как пепел по ветру, пропадёт, как круги на воде? Неужели это возможно? И почему только этот человек не появился здесь раньше и не пришел за ней до того, как начались все эти ужасти, связанные с работой в мафии?.. Где он был, этот странный Эрих Мария Ремарк, но, что самое главное, можно ли ему верить?   Кёка, честно говоря, хотела ему верить. Тем более, что смотрел он на неё так тепло, говорил так ласково, да и выглядел не так, чтоб уж прям очень страшно. Подумаешь, глаза желтые, как у демона, ну и что, у Ацуши-куна вон, тоже такие же, а ведь был же он добр к ней! Значит, этому Эриху, вестимо, можно довериться. Ей, Кёке, после пыток мафии трястись не за что, разве что, только за подаренного зайца, а взамен пообещали зато райскую свободу от дара и благодать. Отчего же не рискнуть? Здесь, в Йокогаме, работая на Мори и безвольно убивая людей способностью, она навряд ли уже обретёт счастье…   Ремарк добродушно улыбался, стоя с протянутой к ней рукой, и терпеливо ждал ответа. Он уже почти обрадовался, заметив на безучастном лице Кёки какое-то шевеление; вероятно, она решилась что-то сказать, но её прервал чей-то противный дребезжащий голос, раздавшийся позади Ремарка.    — Ты еще откуда здесь взялся, ушлепок? Руки поднял и медленно повернулся, живо!   Ремарк раздраженно выдохнул и, выполнив приказ, неторопливо встал лицом к говорящему. Говорящим был длинный худощавый человек в белом халате и фиолетовых очках. Он стоял в окружении десятка вооруженных автоматами солдат в смокингах и недовольно перекатывал лимон в руках.    — Ты кто такой и как пробрался сюда? — с вызовом спросил Каджи, с ладони на ладонь перекидывая ручную гранату, о назначении которой Ремарк, как и положено, совершенно не догадывался. — Шпион Агентства? Или, может, полицейский?    — Я Эрих Мария Ремарк, эспер и по лояльности не отношусь ни к тому, ни к другому. Я одиночка, действую сам по себе и ни от кого не завишу, — сказал иностранец. Мотоджиро ощерился. Сейчас только он заметил, до чего шарф Ремарка был схож с его собственным.    — Одиночка, значит… — проскрежетал он. — А чего шарф такой же, как у меня?    — Смею заметить, не ты один во всем мире носишь шарфы, — Эрих пожал плечами, чем заслужил негодующий взгляд подрывника.    — Не смей язвить, когда находишься на чужой территории! Что эспер-одиночка забыл в штаб-квартире Портовой Мафии Йокогамы?   По взмаху его руки все десять человек с оружием нацелили свои автоматы на Ремарка. Кёка в испуге шарахнулась назад. Эрих предпочел оставить вопрос мафиози без ответа и резонно заметил:    — Вы бы поосторожнее обращались с оружием, а то случайно заденете девочку. Она ведь тоже под прицелом.    — Еще поуказывай мне! — рявкнул Каджи. Потом вдруг обратился к замеревшей от страха Изуми и куда более мягко произнес. — Кёка-тян, отойди от этого хмыря, пока мы не угрохали его вместе с тобой. Вот так, еще шажок назад, — Кёка попятилась, больше опасаясь самого Мотоджиро и людей с оружием, нежели иностранного эспера. Мафиози чуть нагнулся и распростер руки навстречу девочке. — А теперь иди сюда, к дядюшке Каджи-сану. Да не бойся ты, он защитит тебя от этого грязного педофила.    — Я не педофил, — закатив глаза, высказался Ремарк, но в этот раз проигнорировали его самого.    — Кёка-тян, подойди к Каджи-сану, — сквозь зубы настойчиво повторил Мотоджиро, но Кёка, неизменная самой себе, не сдвинулась с места, лишь крепче стискивая зайца. Каджи сплюнул в отчаянной злости. Он легко терял терпение, потому-то и звался подрывником. — Черт, прав был Рю-кун: тупее тебя только куры в курятнике.   Ремарк, все еще стоя с поднятыми руками и с улыбкой наблюдая за сей картиной, насмешливо прищурился.    — Хорошо у вас в мафии заботятся о починенных. Куда ни глянь, кругом доверие и взаимопонимание.   Каджи гневно оскалился. Такая наглая раскрепощенность чужака не в его владениях задела Мотоджиро как преступника до глубины души. Он вытряхнул из рукавов халата еще несколько лимонов и яростно закричал:    — Ты ответишь за свои слова! Огонь по этому ублюдку! Способность: «Лимонная бомба»!   Раздался оглушительный грохот залпов. В Ремарка полетели желтые гранаты и разорвались у ног. Кёку ударной волной отбросило к закрытой двери на лестницу. Она в страхе сжалась в комок и уткнулась носом в зайца, зажмурившись от испуга. В считанные секунды коридор заволокло дымом, и глаза заслезились от едкой пыли, а в горле запершило. Силуэт Ремарка, усеянный многочисленными дырами пуль, засветился, желтые дьявольские глаза загорелись. Стоя в эпицентре зоны поражения, эспер вытянул руки вперед, и сквозь плотную дымовую завесу взвились вверх световые вихри и обрушились на отряд Каджи. Воздух вокруг стремительно нагрелся, и произошел взрыв, сопровождавшийся ослепительной вспышкой.   Когда пелена дыма чуть рассеялась, и стали более-менее видны очертания коридора, Ремарк увидел своего противника лежащим на полу и судорожно кашляющим в кулак. Вокруг Мотоджиро без чувств валялись его товарищи. Ремарк усмехнулся, с деланной небрежностью отряхнув рукава пальто. Каджи быстро пришел в себя. Даже сквозь стекло очков было видно, как расширились от ужаса его глаза. Вид мафиози и в самом деле являл собой печальное зрелище: урон от гранат-лимонов нанес ему значительные повреждения, и теперь белоснежный халат покрывали многочисленные прорехи и подпалины, а лицо и кожу рук и ног усеивали ссадины и ожоги. Мотоджиро ошеломленно приподнял очки до обожженных бровей и в замешательстве оглядел то, что осталось от отряда.    — Они… мертвы? Ты убил их?! — сдавленно прохрипел он, не помня себя от шока.    — Понятия не имею, — бросил Ремарк, который и впрямь не знал, вышел ли отраженный удар смертельным для членов мафии или же нет. Ему было, по большому счету, плевать, ведь он пришел не за тем. Хотя и то, что целый отряд уничтожил сам себя, казалось маловероятным. — Честно сказать, я и не хочу разбираться. Хочу закончить с тем, для чего сюда явился.    — Твою мать… — Каджи лихорадочно попятился, пытаясь подняться на ноги, потом резко вскочил и, шатаясь, понесся прочь по коридору. Он спотыкался на каждом шагу и громко стучал деревянными сандалиями, во всю охрипшую глотку крича. — Твою же мать!   Ремарк фыркнул, глядя ему вслед. Потом обернулся и подошел к сжавшейся в комок Кёке у двери. Она все так же сидела на полу, спрятав лицо за игрушкой, и мелко дрожала, предчувствуя, что по ней вскоре тоже ударят.    — Кёка-тян, — повторил Ремарк ласковое обращение Каджи, и это возымело эффект. Девочка неуверенно открыла один глаз, потом второй, потом перестала дрожать и целиком повернула голову к эсперу. Она была не на шутку удивлена тем, что на нем после прогремевшего минуту назад взрыва не осталось ни царапинки, но до последнего не решалась выразить свое изумление вслух. — Кёка-тян, так ты… согласна уйти со мной?   Ремарк вновь протянул ей руку. Кёка несколько секунд остолбенело молчала, переводя взгляд с ладони на глаза Эриха, а с глаз — на ладонь. Потом слабо кивнула. Лицо мужчины осветилось признательной улыбкой.    — Вот и славно, — мурлыкнул он.   Кёка взялась за его руку, и Ремарк помог ей встать на ноги. На заднем плане вяло пошевелился один из оглушенных солдат.    — Равик-сан, — неожиданно позвала девочка своего нового знакомого, когда они прошли мимо лежащих ничком мафиози через пустой коридор, — можно я… возьму этого зайца с собой?   Ремарк с удивлением посмотрел на игрушку в руках Кёки. Она держала её так крепко, словно в ней были заключены все ценнейшие богатства Вселенной.    — Разумеется, — кивнул он.