Чужая

В оконное стекло кто-то скребся. От ужаса все во мне так и заледенело. А вспомнив, что моя комната на втором этаже, я вовсе на миг обезумела. К счастью, память тут же подсказала, что окно выходит на козырек над крыльцом. Но легче мне стало ненамного. Дрожащей рукой я повернула лампу так, чтобы она светила прямо на окно. Из темноты на меня смотрел Нацу Драгнил! И при этом вовсе не походил на человека, которого застукали за подглядыванием. Он снова осторожно постучал в стекло, и тут я поняла, что именно от этого звука и проснулась. Вон оно что… Он не подглядывал, он ко мне в спальню пробраться захотел. Странно, но догадка эта почему-то меня вдруг успокоила, страх рассеялся. Я встала и подошла к окну, успев бросить взгляд на свое отражение в зеркале. Чучело то еще: пижама мешком, волосы всклокочены, глаза опухшие. Та часть моих извилин, что еще не сбрендила окончательно, велела не пускать Нацу в комнату. Мало ли чего взбредет в голову психу. А кроме того, Грей за стенкой может услышать что-то, и тогда нам обоим не жить. Я остановилась у окна, горделиво скрестила руки на груди и надменно уставилась на непрошеного гостя. Пусть знает, что я оскорблена до глубины души. Вообще-то я не обижаюсь по пустякам. И уж точно никогда не показываю, насколько обижена. Но на этот раз мне хотелось продемонстрировать свои чувства, пусть Нацу знает, что я ему ничего не спущу. — Люси, прости, — донесся приглушенный голос. Лицо Нацу и вправду выражало раскаяние. А вдруг он на самом деле искренен? Но я не стану торопиться с прощением. А может, и вовсе никогда не прощу. — Чего тебе? — спросила я. — Извиниться. И поговорить… Это важно. Я разрывалась между благоразумием и любопытством. — Пожалуйста, Люси! Наплевав на здравый смысл, я открыла окно, быстренько отошла и села на кровать. Москитную сетку я оставила — пусть сам с ней ковыряется. С поразительной легкостью Нацу вынул сетку, и я тотчас начала подозревать, что он не впервые пробирается в чужие спальни. Осторожно спрыгнув с подоконника, он закрыл окно и оглядел комнату. Я невольно покраснела. У меня вечно страшный кавардак. Повсюду разбросаны шмотки и книги, у стены громоздятся коробки, из которых тоже торчит тряпье. — Так чего ты хотел? — мрачно спросила я. — Прости меня, — повторил Нацу все с той же искренностью. — Я не должен был тебе грубить. — Он помолчал и добавил: — Я не хотел тебя обидеть. — Но обидел, — отрезала я. — Почему? Он облизал губы, вздохнул, но ничего не ответил. Получается, намеренно меня обидел, так? Это была не случайность и не проявление дурного нрава. Похоже, он все спланировал. — Не хочу тебя обманывать. Но, поверь, это вышло ненароком, я не собирался говорить тебе ничего подобного. Большего сказать не могу. — А по-моему, у меня есть право знать, в чем дело! — Я чуть не сорвалась на крик, но вовремя вспомнила про Грея за стенкой. — Я затем и пришел, чтобы все рассказать тебе. Все объяснить. Обычно это так не делается, и мне пришлось сначала позвонить. Поэтому я так поздно. Прости. — Позвонить? Куда? — Это касается того, что ты сделала с Стингом, — спокойно произнес Нацу. Я постаралась скрыть испуг. — Ничего я с Стингом не делала. Не понимаю, о чем ты. — Правда не понимаешь? — Нацу сверлил меня взглядом. — Н-не понимаю… — Все ты понимаешь, — мрачно буркнул Нацу. — Просто сама пока не знаешь, как тебе это удается. — Ну… я просто очень… убедительна, — неуверенно протянула я. Отрицать и дальше было бы глупо, но и признаваться я не собиралась. — Вот именно, — согласился Нацу. — Но сейчас это делать нельзя. — Ничего я не делала! А если и делала, тебе-то что? Собираешься помешать мне? И тут меня осенило, что я могу вот сейчас взять и закончить этот неприятный разговор. Я попыталась сосредоточиться. Нацу качнул головой: — Со мной у тебя ничего не выйдет. Не такая уж это великая сила. Я устала притворяться, что не догадываюсь, о чем речь. — И что это за сила? — спросила я тихо. — Это называется «убеждение», — серьезно сказал Нацу, но понятнее мне не стало. — Технически это разновидность психокинеза. Умение управлять чужим сознанием. От его обыденного тона мне окончательно сделалось не по себе. Он говорил так, будто мы задание по биологии обсуждали, а не потустороннюю чертовщину. — А ты откуда знаешь про мою силу? Ты что, тоже экстрасенс? Как ты вообще понял, что я управляю людьми? Он пожал плечами: — Опыт. — И откуда он у тебя? — Это сложно. — Он нервно взлохматил волосы. — Для тебя это будет… необычно. Но я тебе не лгал и никогда лгать не буду. Ты можешь этому поверить? — Посмотрим, — уклончиво ответила я. Учитывая, что мы разговаривали всего пару раз, у него и не было настоящей возможности мне солгать. Но сам он, похоже, искренне верил в то, что говорил. Нацу вздохнул: — Ну хоть что-то. Мы молчали. Я нервно теребила прядь волос. Нацу уставился в стену. Наконец он посмотрел на меня и коротко сказал: — Ты подкидыш. Я замерла, потом с трудом выдавила: — И что это значит? Нацу вдруг ухмыльнулся: — А то не понимаешь! Тебя подменили, но ты, разумеется, не в курсе. — Вот это точно, — согласилась я, — не в курсе. — Тебя подкинули, подменили, подсунули вместо другого ребенка. Комнату словно заволокло туманом. В мозгу вспыхнули давние слова отца. Выходит, я и вправду не его ребенок? И это странное чувство, будто я чужая, везде и всюду… Неужели все объясняется так просто и так страшно? И весь тот ужас, который обрушил когда-то на меня отец, на самом деле правда? Но отступать так просто я не собиралась. — Но тебе-то откуда это известно? Даже если все так и есть? — Ну… — Нацу помолчал. — Ты фея. — Фея? Это что, фамилия такая? — И тут же поспешила блеснуть эрудированностью: — Скандинавская? — Нет, — Нацу даже рассмеялся, — феи — это название нашего народа. Объяснить это… в общем, все очень сложно. Мы… что-то вроде волшебников. — Хочешь сказать, я фея? Ну и ну! Горазд же сочинять! Хотя… нет. Все с ним ясно. Он псих. Чокнутый. Окончательно и бесповоротно сбрендивший. Неужели он считает, что я хоть немного похожа на маленких человечков с крыльями из кино? Или на куклу с розовыми волосами и такими же крыльями, которая в отделе игрушек красуется под названием «красотка-фея». — Феи вовсе не похожи на тех человечков, какими их изображают люди, — сказал Нацу, словно прочитав мои мысли. — Поэтому мы предпочитаем не говорить об этом другим. Чтобы хоть как-то отмежеваться от сказок. Итак, ты окончательно убедилась, что я псих, правда? — Ты и есть конченый псих. Меня чуть потряхивало. Не очень-то приятно посреди ночи беседовать с психом, да еще наедине. Надо выставить его из комнаты, но как? Не брата же звать. Какая же я идиотка, сама ведь впустила этого маньяка. — Люси, подумай хорошенько, проанализируй. Ты везде чувствовала себя чужой. Ты слишком вспыльчива. И слишком умна. И очень разборчива в еде. Ненавидишь обувь и обожаешь ходить босиком. Волосы у тебя гуще, чем у большинства людей. Глаза карие, а волосы светлые. — Господи, а это-то при чем? — не выдержала я. — Оттенки земли. У нас глаза всегда цвета земли, — спокойно ответил Нацу. — И у многих из нас кожа чуточку отдает зеленью. — Я вовсе не зеленая! Невольно я поглядела на свои руки, просто чтобы убедиться, что не превратилась в жабу. — Это почти незаметно, — улыбнулся Нацу. — Но ты права, ты не зеленая. Просто очень бледная. Но это пока. А вот если будешь достаточно долго находиться среди других фей, то… — Я не фея! — шепотом заорала я. — Что за чушь! Да все подростки чувствуют себя чужаками. Это ничего не значит! — И все же я знаю, кто ты, Люси. Ты фея. Поэтому я и пришел за тобой. — Пришел за мной? — Я отшатнулась. — Так вот почему ты постоянно пялишься на меня в школе? Ты меня преследуешь! — Да не преследую. Я искатель. Такая у меня работа. Находить подкидышей и возвращать их домой. Из всего нагромождения нелепостей, которые Нацу обрушил на меня, эта последняя почему-то задела особенно сильно. Значит, для него это просто работа? И он ко мне на самом деле ничего не испытывал? Молодец, Люси! Какой-то псих хочет утащить тебя неведомо куда, а ты распереживалась, что его поведение объясняется вовсе не романтическими побуждениями. — Я понимаю, переварить такую информацию сразу сложно, — продолжал Нацу. — Извини, что вот так на тебя все обрушил. Обычно мы ждем, пока подкидыш повзрослеет. Но если ты уже сейчас используешь силу убеждения, значит, тебе пора возвращаться домой. Ты слишком быстро развилась. — Это как? — Я в недоумении уставилась на него. — У тебя на удивление сильные паранормальные способности. Все феи обладают ими, но у тебя они запредельно сильны, хотя ты еще недостаточно взрослая. — У них… у феи… есть способности? — Я нервно сглотнула. — И у тебя тоже есть? А вдруг? Неужели?.. От испуга даже перехватило дыхание. — Говори честно, ты можешь читать мои мысли? — Нет, мысли я читать не умею. — Не ври мне! — Тебе я врать бы не стал. Ох, как же он все-таки привлекателен! Если бы не это, было бы гораздо проще игнорировать его слова. И если бы не чувствовала странную связь с ним. Но так сложно смотреть ему в глаза и не верить тому, что он говорит. Но с другой стороны, как можно принимать за чистую монету всю эту ерунду? Ведь если Нацу не врет, то, выходит, отец был прав, выходит, я не человек, а жаба! Не хочу быть жабой! И не буду. И не позволю морочить себе голову. — Я тебе не верю. — Люси, — голос Нацу звучал как-то непонятно, — ты же знаешь, что я не вру. Странно, но я это действительно знала. — Да… Но мой отец сумасшедший, и еще одного психа в свою жизнь я не пущу. Так что уходи! — Люси! Я вскочила, встала перед ним. — А ты что, вообразил, будто сначала можешь смешать меня с дерьмом на балу, затем посреди ночи залезть ко мне в комнату и заявить, что я фея из сказки? А я поверю каждому твоему слову и запрыгаю от радости? Неужели ты и вправду так думал? И что я должна была, по-твоему, сделать? — Вернуться со мной в общину, — сказал Нацу растерянно. — Ух ты! — Я ухмыльнулась. — Другие так и поступали, — обескураженно ответил Нацу. Другие… Этим он меня окончательно оттолкнул. Может, я и готова была подыграть его бредням, но после намека, что он уже опробовал свои чары на других девчонках, весь мой запал пропал. С психами я еще могу поладить, но с бабниками — увольте. — Уходи, — сказала я твердо. — Обещай хотя бы подумать над моими словами. Так случилось, что тебе сложнее, чем другим. Поэтому я дам тебе время на размышление. — Он шагнул к окну, открыл створку. — Но знай, там ты не будешь чужой. Там твоя семья. Просто подумай. — Обязательно. — Я одарила его саркастичной улыбкой. Нацу перелез через подоконник. Я подошла, чтобы закрыть за ним окно. Он повернулся ко мне. Нас разделял лишь оконный проем. В глубине его глаз словно тлело темное пламя. От этого взгляда я оцепенела, как загипнотизированная. Интересно, а Стинг так же себя чувствовал, когда я его обрабатывала? — Чуть не забыл, — тихо произнес Нацу. Его лицо было так близко, что я ощущала его дыхание. — Ты сегодня была очень красива. Еще секунду он помедлил, а затем отвернулся, ухватился за ветку дерева, растущего рядом с домом, и через миг уже стоял на земле. Порыв ледяного ветра ворвался в комнату, я захлопнула окно и плотно задернула шторы. Как в тумане я доплелась до кровати и рухнула в постель. В ушах все еще звучали последние слова Нацу… Остаток ночи я почти не спала, а в краткие минуты забытья мне пригрезились зеленые феи, явившиеся похитить меня. Но в основном я просто пыталась разобраться в своих мыслях, однако лишь окончательно запуталась. Разумеется, я не поверила ни единому слову Нацу, но как было бы здорово, окажись я и вправду особенной. Везде и всегда я чувствовала себя чужой и никому не нужной. До недавних пор только с Греем у меня были хоть какие-то общие интересы. За окном рассвело, сквозь шторы в комнату пробрался тусклый свет, защебетали птицы. Я встала, не в силах больше валяться и изводить себя дурацкими фантазиями. Тихонько, чтобы не разбудить Грея и тетушку, спустилась на первый этаж. Грей и так завел привычку вскакивать раньше всех, чтобы приготовить мне завтрак, а потом отвезти в школу. Пусть выспится хотя бы в выходные. Мне отчаянно хотелось найти подтверждение того, что мы настоящие брат и сестра. Всю свою жизнь я пыталась доказать обратное, но после слов Нацу все во мне восстало против этого. Грей — мой брат, и никак иначе! Они с Элис пожертвовали всем ради меня. Я изводила их бесконечными капризами и выкрутасами, но они всегда любили меня. Ведь это что-то да значит? За диваном я отыскала наглухо заклеенную коробку, на которой каллиграфическим почерком Элис было выведено: «На память». Тетя никогда не распаковывала эту коробку, мы так и перевозили ее с места на место. Под дипломами брата, документами тетки и стопкой фотографий с выпускного Грея обнаружилось несколько фотоальбомов. Одного взгляда на обложку было достаточно, чтобы понять, какие из них приобретала Элис. Она выбирала альбомы в цветочек, горошек или с каким-нибудь веселеньким орнаментом. Матери принадлежал только один — в потертой однотонной коричневой обложке. В самом низу я нашла потрепанную голубую тетрадку и осторожно достала ее вместе с альбомом матери. Это оказалась не тетрадка, а мой детский альбом. И голубого цвета он был потому, что результаты УЗИ показали, что мать ждет мальчика. Внутри даже лежал немного поцарапанный снимок УЗИ, на котором врач обвел деталь, ввергнувшую всех в заблуждение. В нормальной семье это стало бы предметом шуток, но только не у нас. — Ты должна была родиться мальчиком, — не уставал повторять отец. Многие матери ведут детский альбом, но редко кто забрасывает его, не успев начать. Однако мой отец не оставил в альбоме своей дочери, ни единого слова, поэтому то после смерти матери, в этом альбоме нечего нет. Все записи были сделаны либо матерью, либо Элис. А еще тут были отпечатки моих ножек, данные о росте и весе, а также свидетельство о рождении. Я осторожно прикоснулась к листку, словно пытаясь убедить себя, что мое рождение — реальность, а не выдумка. Я родилась в этой семье, что бы ни думали мы с матерью по этому поводу. — Чем занимаешься, милая? — раздался негромкий голос Элис, и я вздрогнула. — Извини, не хотела тебя пугать. — Тетушка зевнула и провела рукой по растрепанным волосам. — Ничего страшного, — пробормотала я и проворно запихнула голубую тетрадку в коробку, будто устыдившись чего-то. — Почему так рано вскочила? — Я у тебя то же самое хотела спросить, — улыбнулась Элис. Она опустилась на пол рядом со мной. — Слышала, как ты встала. — Она кивнула на коричневый альбом, лежавший у меня на коленях: — Затосковала? — Даже не знаю. Элис погладила коричневую обложку: — Ты тогда совсем малышкой была. Я раскрыла альбом. Снимки шли в хронологическом порядке. Первые страницы были посвящены детству Грея. Увидев фото матери, тетушка хмыкнула, затем осторожно дотронулась до снимка и заметила, что она была очень красивая. Мы редко вспоминали о ней. Таким образом мы избегали разговоров о отце и его сумасшествии. Мы старались забыть обо всем, что случилось в первые шесть лет моей жизни, в том числе и отца. На большинстве фотографий в альбоме был брат. Мама, отец и Грей выглядели до нелепости счастливыми. Все трое темно волосые, голубоглазые. Словно сошли с рекламы. Но стоило появиться моим фотографиям — и отца как подменили: вечно хмурый, угрюмый. На самом первом снимке мне было всего-то несколько дней. Я — такой умильный карапуз в комбинезончике с голубыми паровозиками, а отец смотрит на меня, как на мерзкое насекомое. — Ты была такой милой малышкой! — засмеялась Элис. — А первый месяц щеголяла во всем голубеньком, потому что ждали мальчика. — Это многое объясняет, — пробормотала я. — А почему мне новую одежду не купили? Деньги ведь были. — Даже не знаю, — вздохнула Элис. — отец твой так решил. Он порой был очень странным. — А как меня собирались назвать? — Хм… — Элис щелкнула пальцами. — Майкл! Майкл Хартфелий. Но ты родилась девочкой, всех обманула. — И откуда взялась Люси? Было былогичнее назвать меня Мишель, что имени зря пропадать? — Ну… — Элис задумалась, глядя в потолок, — мать была в депрессии и отказалась давать тебе имя. Отец тоже самоустранился. Так что имя тебе выбрал Грей. — Ах да! — Я вспомнила, что уже слышала эту историю. — Но почему Люси? — Трудно сказать. Просто ему нравилось это имя. Может, именно поэтому он всегда так тебя защищает. Он тебя назвал. Ты для него самая родная. Я смотрела на фото. Мне года два, и меня держит Грей. Я лежу на животе, растопырив руки и ноги, а на лице брата до идиотизма счастливая улыбка. Он часто носился со мной по дому, держа меня так, словно я летаю. Он называл меня «птичкой Люси», а я заходилась от смеха. По мере того как я росла, внешний контраст между мной и моими родными становился все заметнее. Я совсем не походила на них. Светлые волосы, карие глаза. На всех фотографиях отец выглядел раздраженным, словно он полчаса перед этим яростно ругался со мной. Возможно, именно так и было. Я всегда и во всем ему перечила. — Ты была упрямой девочкой, — признала Элис, глядя на снимок, на котором я позировала, вся перемазанная кремом с торта. В тот день мне стукнуло пять. — И всегда делала все по-своему. Даже совсем младенцем сутки напролет капризничала из-за колик. Но ты всегда была прелестным ребенком. Очень умная и очень забавная девочка. Элис нежно убрала прядь волос у меня с лица. — Ты всегда была достойна любви. Ты ни в чем не виновата, Люси. Ты не виновата в его безумии. — Знаю… Но впервые в жизни я считала, что во всем виновата именно я. Если в невероятных утверждениях Нацу есть хоть крупица истины, то я не дочь своих родителей. А наша очевидная несхожесть — наглядное подтверждение. Но лишь один отец понял это, понял, кто я такая. Чудовище. — В чем дело? — встревожилась Элис. — Что с тобой? — Ничего, — соврала я и убрала альбом. — Вчера вечером что-то случилось? Ты вернулась с бала сама не своя, да и сейчас… В глазах тети Элис было столько беспокойства и любви, что мне стало чуть легче. — Как ты спала? — Просто я… еще толком не проснулась. — Так что произошло на балу? Проблемы с тем мальчиком, да? — Ну… все пошло не так, как я надеялась. Если честно, все вообще пошло шиворот-навыворот. — Этот Нацу тебя обидел? — В голосе Элис зазвучали угрожающие нотки. — Нет, нет, ничего подобного. Он прекрасно себя вел. Но оказалось, что он просто друг. — А-а… В глазах тетушки промелькнуло понимание. — Ничего, деточка, в твоем возрасте всем нелегко приходится. — Не сомневаюсь, — пробормотала я. Сверху донесся шум — проснулся Грей. Элис засуетилась, засовывая альбомы в коробку. Я помогала ей. Грей вряд ли стал бы ругать нас за то, что мы с утра пораньше смотрели старые снимки, но и не обрадовался бы. А меньше всего на свете я хотела сейчас расстроить брата. Достаточно того, что я усомнилась в том, что он мне брат. — Если захочешь, можем снова как-нибудь поболтать о старых временах, — прошептала Элис. — Конечно, когда рядом не будет Грея. — Договорились, — улыбнулась я. Элис встала и потянулась. — Займусь-ка я завтраком. Как насчет овсянки со свежей клубникой? От нее-то ты не будешь отбрыкиваться? — Чудесно, — кивнула я. Ну вот еще одно напоминание о моей непохожести на остальных. Угодить мне с едой всегда было непростой задачей. В младенчестве я даже от грудного молока отказывалась. Еще один аргумент в копилку доказательств моей инакости. — Тетя Элис… Спасибо за все. За то, что… готовишь для меня… ну и все такое. Элис удивленно улыбнулась: — Всегда пожалуйста. Вскоре к нам спустился Грей, изумленный, что мы с Элис умудрились опередить его. Не часто в нашей жизни случались семейные завтраки. Тетя Элис так и сияла от счастья. Пришлось соответствовать и тоже изображать блаженную радость. Кто же они мне? Родные ли мы? Столько мелочей свидетельствовало об обратном. Но они вырастили меня, всегда и во всем поддерживали. Они моя настоящая семья. Только тетя Элис и Грей всегда были рядом. И всегда любили меня, тогда как я вечно отвечала черной неблагодарностью. Так, может, в этом и кроется ответ? И главное доказательство? Они всегда отдавали, а я всегда брала. Я была паразитом.