Инсендио

Антон просыпается от того, что промёрз до самых костей. Хогвартские пуховые одеяла и балдахины обычно не пропускают холод, и Шаст ёжится, лениво пытаясь понять, что происходит, — но спать хочется сильнее. Он шарит рукой по кровати в надежде ухватиться за одеяло и натянуть его до самых ушей, но ладонь упирается в твёрдый камень. Антон подпрыгивает на месте, открывая глаза. Он не в комнате. Он вообще хрен пойми где: вокруг на много километров тянется серая каменистая местность, сверху угрожающе давит почти чёрное небо, и это всё вообще не похоже на Хогвартс. На Антоне только пижамные штаны и футболка, которую он перед сном совершенно точно не надевал. Шастун заторможено осматривается и обнаруживает около своей правой ладони палочку. На его руках по-прежнему нет браслетов, и это очень плохая новость. Сердце в груди заходится бешеным ритмом: не каждый день просыпаешься посреди не живописного нигде с палочкой в обнажённых руках. Антон чувствует, как голова начинает тяжелеть от обилия информации, а потом делает один-единственный вывод. Турнир Трёх Волшебников начинается прямо сейчас. — Серьёзно? — Антон разочарованно стонет, поднимаясь на ноги: он босой, никто даже не позаботился о том, чтобы его обуть. Конечно, ведь тонкая футболка куда важнее кед в такой-то местности. И что от него требуется? Что-то найти? Куда-то бежать? Видят ли его люди сейчас? Следят ли за ним? Антон нервно ловит губами воздух и осматривается, но местность вокруг одинаковая: на много километров простирается каменистая пустошь, и ей нет конца. Небо повторяет оттенок земли под ногами. Антон царапает короткими ногтями футболку в области солнечного сплетения и всматривается вдаль, делая пару шагов вперёд: мелкая галька протестующе хрустит под ногами. Шастун шипит. Он подхватывает палочку с земли и вертит её в правой руке, понятия не имея, что делать дальше. На нём почти нет украшений, оставленные браслет и кольцо на голых руках смотрятся сиротливо и быстро нагреваются, потому что не справляются с количеством магии. Сердцебиение Антона разгоняет кровь по венам, дышать становится труднее с каждой секундой, а желание позвать на помощь только растёт. Шастуну холодно, но он не знает, как себя согреть. В противовес температуре у Антона горят кончики пальцев, а ещё горит голова, горит в голове — настойчиво, шумно, опаляя черепную коробку, мысли носятся по кругу, не дают сосредоточиться на насущном. Антону будто подсунули сюжет русской сказки вместо адекватной инструкции: пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что. Вот только Антон — не сказочный герой и никаких злодеев убивать не собирается, да и волшебных помощников в виде братьев наших меньших ему не найти. Вряд ли среди каменной пустоши обнаружится случайная прорубь с волшебной говорящей щукой. У Шастуна пухнет горящая голова, а ступни кусает холод, в кожу впивается мелкая галька. Идти вперёд становится трудно не только физически: что-то в груди, под рёбрами, тянет его книзу, к земле, под тяжестью размышлений хочется распластаться на камнях и больше никогда не подниматься, бестолково глядя в серое однотонное небо. Да никто тебя не спасёт, себе не лги. Даже если Антону удастся выбраться отсюда, собственная магия в скором времени прикончит его без внешней помощи: как смертельная болезнь, разрастётся и достанет до мозга, до сердца, задушит его или сведёт с ума. Антон не замечает, как от браслета с кольцом начинают расходиться красные полосы, не чувствует горящего зуда ладоней, потому что всему остальному телу холодно. Потому что низкая температура назойливо обнимает его за плечи. Антон идёт вперёд, но тревога теснит грудь. Шаст ещё никогда так не тосковал по дому. Родители были бы рады сыну в любом состоянии, сколь бы безнадёжным он ни казался. Остальные? Антон отлично понимает, что в конце концов все его бросят. Никто не будет сюсюкаться с так и не научившимся колдовать Шастуном: у Паши есть свои дети, у Димы с Оксаной — свои жизни, а впоследствии наверняка ещё и серьёзные работы. Ира правильно сделала, что ушла от него раньше всех, сняв с себя ответственность за Антона и его нестабильное состояние. Однажды и до других дойдёт, что никаких великих свершений от Шастуна ждать не стоит, — а потом его спишут со счетов. Шаст вспоминает каждый свой проёб: беспрестанные всплески магии в младшей школе, кипа сожжённых под руками бумаг и тетрадок, перевёрнутые вверх дном кабинеты ЗоТИ, заканчивающиеся серьёзными увечьями драки с мальчишками. Неспособность защитить себя от своей же магии, постоянно сломанные палочки, ожоги на руках — своих и докторов, пытавшихся помочь. Ожоги на руках Арсения — тоже проёб Антона. Расставание с Ирой звенит в этой же копилке. Он, блять, ничего не может с собой сделать, и смотрит на весь пиздец сквозь пальцы, искренне надеясь, что всё решится как-нибудь без его участия. Может, проще было бы себя прикончить, но Антон не настолько смелый, чтобы наложить на себя руки. Наверное, легче подождать, пока это сделают за него. Антон продолжает шаг, а небо над ним чернеет, руки сами достают палочку. Магия жжётся, Антон наконец замечает её следы на руках: воспалённые ветви шрамов тянутся от оставшихся на нём украшений. Безделушки не справляются. Шаст — тоже. Ирино «постарайся не сдохнуть» звучит в голове саркастично и зло, и Антон даже не задумывается, что Кузнецова с ним никогда так не разговаривала. Он не видит света, магия поднимается выше по рукам, сердце бьётся, кажется, уже в горле, и Антона тошнит, кружится голова, он хватает воздух короткими рваными вдохами. Шастун больше не видит смысла во всём этом. Без него у окружения будет гораздо меньше проблем: никому больше не придётся быть рядом только из чувства вины. Антон — обуза, и от него необходимо избавиться. Шастун падает на землю, руки трясутся, а в ушах шумит: паника подступает к груди, дразня нервные окончания. Тишина со всех сторон давит, и Шаст готов снять с себя кольцо и браслет и дать магии разорвать его изнутри. Антон не делает этого, только потому что слышит шорох и резко оборачивается. Либо у него начались галлюцинации, либо один из камней действительно двигается прямо в его сторону. Антону не сразу удаётся разглядеть мохнатое тельце и острые зубы, но когда он видит, что за существо пробирается к нему, всё встаёт на свои места. Антон подскакивает и делает пару шагов назад, осматриваясь. Перед ним обыкновенные погребины, он смутно помнит их со школьной программы. Мелкие демоны, маскирующиеся под камни, навязывают жертве мрачные мысли и дожидаются, пока та упадёт в истощении, чтобы потом… Антон вскрикивает: острые зубы впиваются ему в лодыжку. Погребинов много, и от ближайшего Антон избавляется пинками, а после приходится бежать. Руки пульсируют болью, и Шаст лихорадочно соображает, что делать. Выход напрашивается сам собой: его ладони горят, голова горит, его магия горячая, а значит ему нужен огонь. Должно сработать. Антон останавливается и подпускает демонов ближе, стараясь не идти на поводу у посеянных в груди сомнений. Шастун вдыхает. «Ты никому не нужен. Ты проблема. От тебя необходимо избавиться». Антон крепче сжимает кулаки, насильно возвращаясь мыслями ко вчерашнему вечеру. У Арсения холодные глаза, но нагретые теплом камина ладони и уверенный голос. «Представь, что палочка — это продолжение твоей руки…» Выдох. — Инсендио. …следующее, что он помнит — собственный крик, звучащий словно издалека, разрывающую кости горячую боль и чужую хватку на своём плече. Всё меркнет с хлопком аппарации. * Диме это всё ой как не нравится. Позов смотрит на пустую кровать Шастуна, и ему это всё ой как не нравится: ни идеально заправленная постель, ни груда браслетов и колец на тумбочке рядом, ни оставленные тапки. Есть несколько десятков вещей, которые Дима знает об Антоне, и видит бог, он не заучивал их специально. Просто невозможно не знать привычки человека, с которым живёшь под одной крышей большую часть года. Позов, например, отлично помнит, что Антон любит обычный чёрный чай «без сахара и выебонов», заводит несколько будильников сразу и просыпает все, кроме последнего, грызёт ручки, когда делает домашку, и ненавидит замерзать. И никогда не ушёл бы из комнаты без браслетов. И ни за что не стал бы заправлять кровать с помощью магии — а именно так, очевидно, она и была заправлена сегодня с утра. Диме это всё ой как не нравится, и предчувствие сразу же подсказывает, где Антон и что именно с ним случилось. Позов сгребает в сумку на ремне все побрякушки Шастуна и спешит в столовую (в Большой Зал — пардон), чтобы проверить свою догадку. Ожидаемо: ни Антона, ни Арсения в Зале не находится, зато Серёжа сидит за гриффиндорским столом и хмурит брови в сторону непривычно оживлённо беседующих преподавателей. Дима пытается найти Добровольского, но не видит его в огромном помещении, а потому садится рядом с Серёгой. — Утро, — кивает Матвиенко. — Шаста забрали на первый этап, по ходу, — без приветствий начинает Дима. — Арса, видимо, тоже. — И? Дима не успевает развить мысль, потому что в зал врываются министерские, а МакГонагалл призывает всех к тишине. Далее следует очень долгий монолог о том, как техника Нормальных помогла волшебникам создать кучу новых заклинаний. Диме было бы интересно, если бы он не слышал об этом ещё в Колдовстворце: российские маги одними из первых догадались перенести принцип работы видеокамеры на заклинания и каким-то образом связать всё это безобразие с омутом памяти. Может быть, однажды у магов появится своё телевидение. Скорее всего, в ближайшем же будущем: по крайней мере, к этому всё шло в России. В Англии, видимо, всё гораздо туже. Несмотря на то, что битва за Хогвартс — и за права нечистокровных волшебников, — была давным-давно выиграна, здесь до сих пор существует куча предрассудков, от которых не все спешат избавляться. Поэтому новшество в виде выставленных в холле у Большого Зала экранов все восприняли по-разному: кто-то был рад, что не придётся сидеть на улице и, замерзая, наблюдать, как чемпион твоей школы пытается выжить, а кто-то был этим же недоволен. Диме, в общем-то, абсолютно всё равно, его волновала груда железа в собственной сумке. Антон легко может навредить себе. Он выходит из Зала, как только выдаётся возможность, и прямо на пороге почти врезается в Добровольского. Тот хмуро смотрит в сторону представителей министерства и Диму не замечает в упор, так что Позову приходится его окликнуть. — Павел Алексеевич! Добровольский останавливается и кивает. — Утро. — Здрасьте, — Позов поправляет лямку сумки на плече. — Антона забрали на испытание? Паша кивает. — У меня его браслеты, — просто говорит Дима. — Они не догадались на него их надеть. Добровольский, кажется, свирепеет в секунду, просит Позова подождать в холле с экранами и несётся к преподавательскому столу, как злобный волшебник в воображении всех маленьких детей: полы мантии развеваются, руки сжаты в кулаки, брови нахмурены. Дима садится на подготовленную трибуну и оценивает обстановку. Антон единственный из троих до сих пор не проснулся. * Арсений справляется с заданием блестяще. Его магия слушается хозяина беспрекословно, и он сам, в отличие от Шастуна, не поддаётся панике и эмоциям. Он действует быстро: соображает, где находится, прикидывает, какие заклинания могут понадобиться, чтобы отогнать местную живность, и продирается сквозь болотистую мерзкую местность так, словно делает это каждый день. Несколько раз его кусают за ноги мелкие мерроу, но Арсений не замедляет ход. Он не знает, за чем именно охотится, но не собирается сдаваться, пока не поймёт. Он не в курсе, сколько уже идёт вперёд, отбиваясь от нескольких морских змей и различных норовящих ужалить его насекомых, но вокруг ничего не меняется: тот же пейзаж, та же тишина. Он останавливается на какое-то время и анализирует ситуацию, замечая, как топь потихоньку утаскивает его ниже. Может ли это быть аналогией дьявольских силков? Может, чтобы найти подсказку к следующему заданию, нужно просто посмотреть на условие задачи под другим углом? Арсений расслабляется, позволяя болоту утащить его вниз: Антон бы вдоволь посмеялся над этой ситуацией, если бы видел его сейчас. Арсений не разрешает себе переживать о нём: они всё равно не могут друг другу помочь, разделённые разными заданиями. Попов делает глубокий вдох, прежде чем над его макушкой смыкается вода. * Следить за тремя экранами сразу — непростая задача, а успевать смотреть ещё и за реакцией преподавателей почти невозможно. Но Дима не был бы Димой, если бы не сумел. Добровольский стоит около входа в Большой Зал, подпирая каменную стену и сложив руки на груди. С каждым движением Антона он, кажется, всё больше мрачнеет, в то время как стоящая поодаль МакГонагалл вздёргивает подбородок, когда Попов догадывается о смысле задания. Ей хватает такта не улыбаться победно, в отличие от директора Каармана — тот фактически сияет, когда его ученица сама на себя накладывает заклятие оглушения. Ей нужно справиться с фвуперами — птицами с ярким оперением, чьё красивое пение потихоньку сводит людей с ума. На взгляд Димы Кале досталось нечестно лёгкое задание: слишком очевидно, что чтобы справиться, необходимо просто навредить своему же слуху, точно зная, что в скором времени его всё равно восстановят. Но Кала не понимает, куда идти дальше, так же, как не понимает и Антон. Из них всех только Арсений догадался, что искать нужно не на поверхности. Дима бы пошутил, что Арс в буквальном смысле идёт на дно, или накидал бы реплик про потопленную гордость и самолюбие, — но ему особо не до смеха. Паша нервничает, и это видно невооружённым глазом, а Шаст на экране сутулится и идёт вперёд, невидящими глазами глядя себе под ноги. Антон не замечает, что камни медленно двигаются за ним, а Дима не на квиддичном поле, чтобы крикнуть «Тоха, сзади!» Он начинает понимать, зачем зрителей отдалили от испытаний, — в этом есть честная логика. Есть ещё одна вещь, которую Дима знает об Антоне: за вечными попытками воспринимать всё с юмором, за высмеиванием каждой неудобной и неловкой ситуации, за самоиронией и извиняющейся улыбкой, у Антона есть целая куча комплексов, напрямую связанная и со своим поведением, и со своим волшебством. Как это часто бывает с настоящими друзьями, Дима не задумывался об этом всерьёз, но знает интуитивно, умеет различать напускное возмущение от реальной озлобленности в голосе Антона, понимает, когда Шастун искренен в своих речах, а когда просто вынужден говорить то, что должен. Дима знает, когда Антон ноет о том, что устал, по привычке, а когда действительно устаёт, и сейчас Шастун выглядит не просто заёбанным, — он выглядит как живой мертвец. Почти убитый навязанным негативом, медленно переставляющий ноги и не замечающий разрастающихся следов на своих руках. Дима никак не возьмёт в толк, почему никто не остановит испытание: по Антону видно, что ещё минут пятнадцать, и он просто взорвётся. Тем временем Арсений позволяет себе провалиться вниз окончательно и обнаруживает, в честь чего и был организован весь сыр-бор: в каком-то подземелье, темнота которого послушно расступилась под Люмосом, висит золотая клетка с маленькой птичкой внутри. Арсений едва касается прутьев, как его вместе с трофеем переносит прямо в холл у Большого Зала. Слизеринцы подскакивают, младшекурсники заходятся аплодисментами, МакГонагалл сухой ладонью сжимает юношеское плечо, одобрительно улыбаясь и кивая. Антон на экране падает на землю. * Это было довольно просто, и покусанные мерроу лодыжки, многочисленные укусы болотных насекомых, грязная пижама и затхлый запах не представляли из себя большой сложности. Арсений даже не успел понять, что происходит, когда его перенесло обратно в Хогвартс. Он хотел только двух вещей: сходить в душ и вырубиться на ближайшие сутки под двумя тёплыми одеялами, чтобы не чувствовать промозглого, мерзкого холода болот. Арсений, немного дезориентированный в пространстве, не сразу понимает, что остальные два чемпиона до сих пор не справились с заданием, и картина, открывшаяся ему, не блещет позитивным настроем. В то время как Кала пытается продраться сквозь пёстрый лес неизвестно куда, Антон бежит от преследующих его камней — Арсений поначалу не догадывается, что это погребины. Попов даже не пытается вникнуть в то, как работает такая странная, похожая на принцип телевидения у магглов, магия, не пытается ничего уточнить у МакГонагалл, не ищет взглядом Серёгу и Диму — нет, Арсений просто смотрит на то, как Антон останавливается, уставший, выбившийся из сил и с такими синяками под глазами, какие у самого Арса появляются только после трёхнедельного недосыпа. Попов словно смотрит на всё происходящее в замедленной съёмке: вот Шаст останавливается, позволяя тварям подобраться ближе к себе, вот прикрывает глаза, сосредотачиваясь. Его губы шевелятся, и Арсений каким-то шестым чувством понимает, что именно хочет сделать Шастун. Одними губами Попов шепчет единственное выученное ими вместе заклинание — Инсендио, но что-то идёт не так. Огонь, вырвавшийся из палочки, больше похож на адское пламя, окружающее Шастуна кольцом. Рот Антона открывается, и Арс понимает, что он кричит, на его лице застывает болезненное выражение. Шрамы на коже Арсения почему-то реагируют на вышедшее из-под контроля чужое волшебство, горят так, что Попову приходится прикусить щеку изнутри. Шаст падает на колени, палочка в его руке ломается пополам, а в следующую секунду Попов слышит хлопок аппарации. На мгновение на экране появляется Добровольский, хватает Антона и переносит его обратно в замок. К тому моменту, как идеально начищенные ботинки Паши касаются каменного пола, Шастун уже без сознания. Экран отключается, и холл погружается в тишину. * В первый раз Антон просыпается от адской боли в руках и не может заставить себя открыть глаза, вместо этого страдальчески хрипит и старается не задохнуться. Он слышит английскую речь, но не разбирает голоса, попытки разомкнуть веки не увенчиваются успехом. У Антона в голове только одна ясная мысль: он всё проебал. Он всё проебал, участвуя в ебучем школьном соревновании, и облажался так сильно, что теперь ему больше не помочь. Он так и задохнётся в своей боли — жалкий, дурной, не способный даже глаза открыть. Руки словно разрывает изнутри, кости выламывает, но чья-то холодная ладонь ложится Шасту на лоб, и он успокаивается, больше не мечется по кровати в поисках чего-то осязаемого. Антон хватает губами воздух, слушая, как кто-то шепчет над ним заклинание за заклинанием, чувствуя, как боль в руках потихоньку притупляется. Тело перестаёт гореть. Медсестра убирает руку, и Антон снова проваливается в забытье. Во второй раз он просыпается не из-за болезненных ощущений, не из-за чувства, что сейчас умрёт от холода, — и это уже неплохо. Вокруг никого нет, все больничные койки по соседству пусты, а у кровати его, конечно, никто не караулит: они же не в ёбаных мелодрамах, чтобы кто-то глаз ночами не смыкал из-за переживаний за него. Антон ёрзает на постели, укладываясь поудобнее, и приподнимает руки: поверх слоя белоснежного бинта на запястьях и пальцах привычно красуются кольца с браслетами, вот только кожу до сих пор неприятно саднит. Антон пытается сжать руки в кулаки, но ничего не выходит, и он обессиленно роняет их поверх одеяла. И что делать? Сказать «айм сори, мисс медсестра, кен ай гоу?» Антон и правда бы с удовольствием ушёл отсюда: в больничном крыле холодно и одиноко, а у Арса в гостиной до сих пор есть банки пива. Интересно, как там Арс? И долго ли Антон провалялся без сознания? Шаст по привычке оглядывается на тумбочку, чтобы подцепить с неё телефон, а потом вспоминает, что в долбаном Хогвартсе не работают нормальные человеческие вещи. Зато здесь крадут детей прямо из кроватей, чтобы запихнуть их на долбаное задание, ничего толком не объяснив и спустив на них демонов, загоняющих людей в затяжную депрессию. Как только Антона настигают воспоминания, его ногу простреливает мимолётной ноющей болью, и Шаст, кое-как скинув одеяло, осматривает затягивающийся шрам от мощного укуса одной из тварей. Вот откуда взялась эта тяжёлая тоска на сердце, вот почему его мысли сошли с ума во время этого дурацкого испытания. Антон не уверен, сколько времени проходит, прежде чем он слышит шёпот нескольких голосов и чьи-то шаги. — Очнулся? — усмехается Дима, падая на стул рядом с кроватью. — Неплохо ты нас всех напугал. — Меня дисквалифицировали, я надеюсь. Антон давит из себя улыбку, хотя ему совсем невесело: по взгляду ребят сразу понятно, что они боятся что-то ему рассказать. Дима чешет подбородок, а Арсений теребит манжет рубашки, косясь на руки Шаста в бинтах. Серёжа закатывает глаза. — Хрен там, от тебя теперь не отстанут. Ты спалил к чертям всю площадку и всех погребинов. Дима смотрит на Серёжу осуждающе, а тот только плечами пожимает. «Не надо было ему говорить так резко». «Он всё равно узнал бы». Антону некомфортно, потому что всё внимание приковано к нему, а молчание разливается так вязко и неуютно, что хочется просто куда-нибудь сбежать. Хочется в гостиную Арса, и Антон понятия не имеет, почему. Наверное, из-за пива. — Чего покисли? — Антон по новой растягивает губы в улыбку. — Всё нормально, я живой. Что там ещё произошло? Долго я спал? — Пару дней, — пожимает плечами Арс. — Ты сломал палочку и… Попов поджимает губы и кивает на руки Антона. — Ерунда, — отмахивается Серёжа. — Сказали, что быстро заживёт. — Вы не помогаете, — бормочет Шаст. — Что случилось? — Твоя магия сломала и палочку, и тебя самого. Эти идиоты не подумали, что на тебя нужно надеть браслеты, прежде чем выкидывать в незнакомую местность. Магия взбесилась из-за воздействия погребинов и твоего резко изменившегося эмоционального фона, оставшиеся на тебе украшения не справлялись с поглощением излишков, и в конце концов ты просто… взорвался. Кости в твоих руках почти буквально покрошились. Хорошо, что их вообще удалось восстановить. Дима поправляет очки. Тон его голоса ровный, во взгляде нет и намёка на сочувствие, и Шаст ему за это благодарен. Молчание снова затапливает помещение, а Арсений никак не оставит в покое свои манжеты. Почему-то это очень нервирует, и Антон, откидываясь на подушки, страдальчески стонет. — Можно мы уже уйдём отсюда? Я с ума сойду, если меня сейчас не выпишут, здесь реально смертная тоска. Арсений уходит за медсестрой, чтобы спросить, как быть дальше, а та в свою очередь выдаёт Шастуну огромный монолог о том, что ему делать нельзя, а что можно, и рассказывает про негативное воздействие укуса погребина на человеческий организм. Побочные эффекты: мрачные мысли, вспышки гнева, желание навредить себе. Потрясающе, просто потрясающе. Мало того, что Антон не в состоянии держать палочку, — блядь, да у него даже нет больше палочки! — так теперь ему и задумываться о жизни категорически противопоказано. Выздоровеет ли он к началу следующего квиддичного матча? Выздоровеет ли он вообще когда-нибудь? Арсений немного притих, и всё то время, пока они идут до гостиной Колдовстворца, косится на руки Антона. Шастун не выдерживает, оттесняет Арса немного в сторону и приподнимает брови. — Чего? — Ты заглядывал под бинты? Антон коротко мотает головой. — Твои руки… — Арсений выглядит не просто обеспокоенным, он выглядит напуганным до чёртиков. — Я никогда такого раньше не видел. Это был полный пиздец, Шаст, тебе нужно что-то делать со своей магией. Ну, конечно. Разумеется. Теперь-то вся школа знает, что Антон Шастун — главный фрик на деревне или городской сумасшедший. Как угодно, в самом деле, итог всё равно один: Антон проебался. Неудивительно, если Арсений и вправду начнёт его бояться. Неудивительно, если вообще все начнут его бояться: так и должно было случиться с самого начала. Его бросят. Шастун чувствует, как теряется в собственных мыслях, злится сильнее и выплёвывает: — А то я, блядь, не знаю. Арсений не успевает ничего сказать, потому что Антон уходит вперёд, почти что сбегает по направлению к гостиной русских. Шаст не понимает, какие мысли его, а какие навязаны демонами, не понимает, его состояние действительно настолько патовое, или это погребины так действуют до сих пор. Он не прощается ни с Серёжей, ни с Арсом, прежде чем растворяется в дружелюбном гомоне гостиной. Дима виновато жмёт плечами. Кот Васька встречает Антона едва ли не с восторгом — единственный из всего Колдовстворца. * Антон готовит себя к разговору с Добровольским пару дней, но всё равно понятия не имеет, что ему сказать. «Здравствуйте, Павел Алексеевич, вы такой мудак, это пиздец». или «Привет, Паш, ты облажался с выбором любимого ученика». или «Ну какого хуя, Добровольский, какого хуя?» Ни одна из этих версий не кажется Антону рабочей, так что он тупит около двери преподавательского кабинета пару минут, прежде чем решается постучаться. Он злится на Пашу — да, очень, — но Шастуну стыдно, что он не справился с заданием. Он пытался винить в этом всех вокруг, но не себя, сваливал всё на обстоятельства, но прекрасно понимал, что все беды случались и продолжают случаться, только потому что Антон — упёртый баран, не имеющий никакого желания совершенствовать собственную магию. Он только доставляет всем проблемы. Антон… Антон мотает головой из стороны в сторону, отгоняя от себя депрессивные мысли, — это всё ненастоящее и ненужное. Он здесь, чтобы спросить у старшего товарища, как жить дальше, даже если и понимает, что старший товарищ и сам в душе не ебёт. Он не стучится. Паша спит за рабочим местом и вздрагивает, когда слышит хлопок двери. Антон не может не улыбнуться: сколько раз он заставал Добровольского спящим за учительским столом в Колдовстворце. Паша всегда занят чем-то новым, и его достижения в области рун ценятся во всём магическом пространстве, а имя напечатано в учебниках на разных языках. Паша неустанно трудится, и до сих пор бьётся над проектом зачарованных татуировок, о котором Шастун недавно рассказывал Арсу. Добровольский позволяет себе зевок и кивает Антону. — Что-то хотел? Шаст вздыхает и поправляет чёлку, сверкая белыми бинтами, которые режут Паше взгляд. — Я сам не очень понимаю, зачем пришёл. Знаю ведь, что тебе нельзя рассказывать про Турнир, просто… Паш… Бля, Павел Алексеевич… Ой. Видит бог, Добровольский пытается сохранить серьёзное выражение лица и строгий взгляд, но у него не выходит, и он не выдерживает, смеётся, утыкаясь лбом в ладонь. — Горе ты луковое, Шастун, а не человек. Нормально всё. Не справился с первым заданием — справишься со вторым. — Гладко стелете, — усмехается Шаст. — Как поживает Ваш проект с татуировками? Паша позволяет перевести тему и ещё долго рассказывает Антону, как именно собирается воплотить в жизнь идею вечных оберегов, а потом говорит, что такие вещи могли бы здорово помочь в колдомедицине, и пускается в объяснения подробностей. Шастуну действительно интересно, он наклоняется над записями, задаёт вопросы и предлагает варианты решения проблем. Наклёвывавшийся конфликт изживает сам себя, и перед тем, как Антон уходит, Паша говорит: — Рад, что ты в порядке. Антон кивает. — Спасибо, что вытащил меня. На этом они и расходятся — каждый в своих мыслях. * Бинты снимают ещё через сутки, и у Антона на руках тонкие вязи шрамов тянутся до самых локтей. Медсестра утверждает, что через какое-то время это пройдёт, но выглядит при этом так неуверенно, что Антон ей не верит. Первым делом он идёт к Арсению. Антон даже примерно не знает пароль от его гостиной, поэтому садится около портрета прямо на холодный пол, медленно сжимая и разжимая кулаки. Заново привыкая к ощущениям. Стараясь не думать о том, что Попову захочется выгнать его, едва они увидятся. Потому что это не его страх — это побочный эффект. Вместо Арсения на горизонте появляется староста девочек, про чьё существование Антон вообще забыл. Она хмурится, видя Шастуна, шепчет пароль и дожидается, пока портрет пропустит её внутрь. А затем возвращается. — Ты заходишь или нет? Антону не нужно повторять дважды, и уже через несколько секунд он валится на мягкие подушки дивана, слушая удаляющиеся шаги. Арсений появляется в гостиной минут через тридцать, когда Шаст уже успевает бездумно вчитаться в какую-то древнюю книгу про историю Хогвартса. Его пальцы достаточно окрепли, чтобы переворачивать странички, — и на том спасибо. Антон щурит глаза, когда Арсений тормозит прямо перед ним, а потом поднимается с места и выдыхает: — Покурим? Арсений молча кивает. Они выходят из гостиной в тёмные коридоры. * Антон облокачивается на перила поясницей и выхватывает из пачки сигарету, тянется за зажигалкой и матерится. Забыл. Арсений понимает с полуслова. — Давай я, — отзывается он. Антон зажимает сигарету между губами, пока Арс аккуратно поджигает её кончиком палочки. Шастун затягивается так глубоко, что начинает кружиться голова. Хорошо. Это хорошо. Арсений упирается в высокие перила локтями и смотрит вдаль, пока Шастун делится с башней своим дымом, и молчание почему-то не убивает настрой поговорить. Антон делает ещё одну затяжку и просит: — Дай посмотреть. Арсений не строит дурачка, вместо этого оборачиваясь и обнажая предплечье: метки от магии Антона никуда не делись и даже не уменьшились. — Посвети, пожалуйста, — тихо просит Шаст. Арсений слушается, и Антон осторожно берёт его руку в свою, наклоняется, зажав зубами сигарету, рассматривает ближе. Под светом Люмоса видны и шрамы на его собственной коже. — Ты же наврал, когда сказал, что они не болят, да? Арсений молча кивает. — Придурок, — бормочет Шаст, отстраняясь. Попов гасит Люмос и единственным освещением теперь служит огонёк сигареты. — Я прошёл испытание, — тихо говорит Арсений. — Не сомневался. — Ты помог. Арсений ухмыляется, рассказывая, как решился посмотреть на проблему под другим углом, жалуется на то, что простыл после испытания, а ещё тараторит, что никак не поймёт, каким образом найденная птица должна ему помочь. Шастун закуривает вторую и в этот раз предлагает и Арсу, но тот только отрицательно мотает головой. — Не курю. — Да я ради приличия предложил, — посмеивается Антон. На воздухе ему становится спокойнее, ветер выгоняет из головы чужие мысли и помогает сконцентрироваться. — Что, говоришь, за птица? — Понятия не имею. Синяя, пятнистая, не очень большая. Не поёт, не разговаривает — только глазами хлопает и ест. — И что будешь с ней делать? — Будем. — А? Антон отвлекается от созерцания темноты башни и поворачивает голову к Арсению, по-прежнему опираясь поясницей на перила. Арсений на него не смотрит, предпочитая зрительный контакт с Чёрным озером. — Будем. Вместе будем думать, что с ней делать. — В смысле? — В прямом, Шастун. Не тупи. Антон пытается сложить два и два, а потом до него наконец доходит: Арсений предлагает ему воспользоваться своей подсказкой, чтобы не облажаться на следующем задании. Шаст теряется, совершенно не зная, что думать. Это жалость? Жест доброй воли? Антон в гробу такое видел. А если это искреннее желание помочь? Шаст выдыхает и отправляет сигарету в последний полёт. Он не знает, почему и на каком именно этапе успел так сблизиться с Арсением. Новые люди всегда интересуют, и в знакомство с ними уходишь с головой, силясь понять человека и наверстать всё якобы упущенное время. Антон не то чтобы понимает Арсения, но ему хочется думать, что да. Почему-то Антон думал, что Арсений очень конкурентный человек. Ошибся. — Не геройствуй, — фыркает Антон. — Заберёшь свой заслуженный приз и не покалечишься по пути. Необязательно делиться им со мной. Арсений наконец смотрит на Антона в ответ, и взгляд у него острый, оскорблённый. Попов выпрямляется. — Это не благотворительность, — отрезает Арс. — Мне кажется, что чтобы пройти следующий этап, придётся объединиться. Они специально развели нас по разным заданиям сначала, чтобы показать, что по одиночке нас легко… ну… — Убить к чертям собачьим. — Почти. Антон смотрит на свои подрагивающие руки, а Арсений немного задирает штанину и снова шепчет Люмос. Все его лодыжки испещрены мелкими царапинами и синяками, и выглядит это мягко говоря непрезентабельно. Антон морщится. — Ай. — Ага. Я тоже пару дней провёл, не вставая с постели, а Кала, кажется, до сих пор ничего не слышит. Арс гасит свет, и Антон больше не знает, что сказать. «Спасибо» — за что? «Прости» — Арсений уже несколько раз слышал. Антон ведёт плечами, потому что чувствует, как начинает замерзать, но он не готов возвращаться обратно. Почему-то хочется в ответ на откровение Арса, на прямое предложение помощи, поделиться тем, о чём он, наверное, имеет право знать. — Ты мне снишься. Ветер, усиливаясь, почти заглушает его слова, но Арсений всё равно слышит. Он ничего не отвечает, ожидая, что Антон продолжит, и Шаст неловко прокашливается, проходится ладонью по шее и звенит браслетами. — С детства. Арсений позволяет себе смешок, потому что это всё смахивает на очередную шутку, но Антон не смеётся в ответ, а ещё смотрит чересчур серьёзно и хмурит брови. — Магия в детстве ночами не давала мне нормально спать, я видел кошмары. Сны ведь, знаешь, ебанутые, и я постоянно куда-то бежал, но там всегда был ты. Вернее, твои глаза. «Такие, сука, чистые, как небо», — сам себе шутит Шаст, зная, что Арс не поймёт. — Объясни? — тихо просит Попов. — Я не знаю, как ещё объяснить. Мне сделали браслеты, а после кошмары сниться перестали. Помнишь, я сбежал с пары Добровольского, когда ты мне бодроперцовое сунул? Я только тогда понял. Но чтобы узнать наверняка, мне надо было поспать ночь без браслетов, а это, сука, страшно, и я долго не решался. А когда решился… Антон вздыхает и пожимает плечами, поэтому Арс продолжает за него. — Тебя забрали на Турнир. — Ага, там уже не до снов было. Пришлось потом вспоминать, и… Арс, это точно был ты. Арсений молчит, а потом вдруг начинает смеяться, сжимая пальцами переносицу. Это и правда полный пиздец, происходящее больше похоже на экшн, а не на реальную жизнь. Мелкому Антону снились глаза Арса — это вообще как? Он ведь не провидец. — Может, просто мой образ наложился на образ из твоей головы, и… — Может, — обрывает Антон. — А может и нет. — Что ещё тебе снилось? — Снег. Было холодно. И ты… — Антон нервно вертит кольца на пальцах. — Ты лежал и просто смотрел в небо. Арсений молчит, подозревая, что в небо он не просто смотрел, а смотрел без выражения. Без жизни. Весь вид Антона об этом кричит. — Слушай, сны бывают разными. — Я знаю, но всё равно пиздецки боюсь тебе навредить. Я уже оставил тебе шрамы, и они болят и не затягиваются. Представь, что было бы, если бы ты был на первом этапе где-то поблизости? Арс, я сжёг нахуй всё до последнего камешка. — Но Добровольский остался жив. — Он был подготовлен. А вот министерские едва успели спастись. Они снова молчат какое-то время, Антон буравит взглядом пол, пытаясь понять, не ляпнул ли он чего лишнего. — Надо подумать об этом всём в тишине и спокойствии, — вздыхает Арс. — У меня крыша едет. — Черепицею шурша… Антон вытягивает ещё одну сигарету, а Попов поджигает её, не дожидаясь просьбы. Он — староста Хогвартса и, кажется, насквозь пропах чужим дымом. Арсений даже не задумывается об этом, пока Кейт, столкнувшись с ним у входа в гостиную, не морщит нос. Шаст прощается с Арсением и в шутку желает ночей без кошмаров. Арсений не уверен, что вообще сможет сегодня уснуть. * Дело в том, что у Арсения никогда не было таких друзей, как Антон. Родители не давали сыну дружить с магглами и ограждали от воздействия семей, поддерживающих равенство. Сам Попов начал понимать это далеко не сразу, а когда понял — было уже поздно, в компании не осталось никого, кто мог удовлетворить любопытство Арса к маггловскому миру. Серёже повезло родиться в куда более лояльной семье. Именно Серёга откуда-то постоянно доставал маггловский алкоголь и таскал к Арсу домой всякие новинки техники. Однажды во время каникул они сумели подружиться с магглянкой, и та пустила их домой поиграть в плейстейшн. У Арсения тогда взорвался мозг, а девчонка только смеялась над его удивлением. Родители узнали об этом неделю спустя, и больше в маггловский квартал Арсений наведываться не мог, а на дом наложили чары, не позволяющие пользоваться техникой, — всё, как в Хогвартсе. Арсений для родителей был отличным предлогом познакомиться с местными влиятельными семьями и втереться в их круг доверия, поэтому от Попова ждали полезных знакомств в школе и пафосных речей на различных приёмах и ужинах, с которых Серёга всегда умудрялся сбегать. Арсений смирился с тем, что до выпуска из Хогвартса ему придётся потакать родителям, а вот потом… Потом будет потом. Может, он сбежит из дома, оборвав все связи и контакты. Может, он больше никогда не увидит родителей. С вероятностью в сто процентов Попов не собирался становиться тем, кем его видели предки. Это была холодная война, которую Арсений планировал выиграть, годами прорабатывая свой одиночный мятеж. Мятеж пришёл к Арсению куда раньше, чем он ожидал. Колдовстворец ворвался в жизнь Попова настолько неожиданно, но настолько вовремя, что Арсений едва не начал верить в судьбу. Вокруг появились люди, прямиком вышедшие из окружённого магглами мира, и когда Арсений смотрит на Антона, который вот уже неделю живёт вообще без палочки, он слышит, как в его голове ломаются все навязанные родителями стереотипы и шаблоны. Антон — мальчик-полукровка, родившийся с неимоверным количеством магии. Антон — невероятно сильный волшебник, не знающий, как пользоваться волшебством. Антон — завидующий магглам колдун. Антон — ходячее стихийное бедствие с пониманием собственной неуклюжести. Антон считает себя лишним доказательством того, что даже самый сильный маг может быть слабее маггла. Арсений считает Антона лишним доказательством того, что нет ничего плохого во взаимодействии двух миров — волшебного и Нормального. Он, конечно, не скажет об этом родителям. До поры до времени. Антон Арсению нравится, и он не хочет обманываться, убеждая себя, что это не так. Открытой улыбкой, громким смехом, внимательным взглядом, не вписывающимся в чопорные рамки поведением, — Антон привлекает внимание. Отказом использовать магию там, где можно обойтись без неё, заинтересованностью в скучных рунах и запутанной нумерологии, нежеланием быть избранным, — Шаст интригует. Антон просто нравится Арсению, и Попов не собирается отрицать и бегать от самого себя, как и не собирается кричать об этом направо и налево. Арсений собирается жить с этим: не он первый, не он последний. В конце концов, никто не запрещает Арсу проводить с Шастом время, а Антон, кажется, совсем не против их общения. Беспокоится, вот, за шрамы. Арсений криво ухмыляется, устремив взгляд в тёмный потолок: у него есть одна идея, как облегчить Антону жизнь, и он поговорит с ним об этом в ближайшее время. Как только Антон будет готов тренироваться дальше, Арсений предложит ему кое-что интереснее, чем банальное оттачивание всем известных заклинаний. Ему нужно больше книг. Больше информации. Чёрт возьми, гугл волшебному миру и правда бы не помешал. * Ветер шумит в ушах, а пальцы крепко держат древко метлы: Антон замер в воздухе, предвкушая матч.