Инсендио

Раз-два-три, два-два-три, три-два-три. Раз-два-три, два-два-три, три-сука-два-три. Раз-два-три, два-два-три, да бля… Антон страдальчески стонет, из раза в раз сбиваясь со счёта, а партнёрша смотрит на него с толикой укоризны, но ничего не говорит. Шаст вроде с ней знаком: блондинка небольшого роста, на курс младше, чем он сам, пару раз пересекались в Колдовстворце. Имени не помнит — хоть убей. Им пришлось встать в пару на репетиции, и если изначально девушка была даже рада такому исходу, то теперь поняла, что Шаст не тот танцевальный партнёр, который ей нужен. — Сорян, — бормочет Шастун. Девушка кивает, и они начинают заново, стараясь не столкнуться локтями с кем-то из стоящих рядом пар. Раз-два-три, два-два-три, три-два-три… Антон ебал этот бал, честное слово. * Цирк. Хогвартс — это большой вычурный цирк, а не школа. Так думает Антон, понимая, что его больше волнует незнание вальсового шага, чем проблемы с собственной магией. Осознание приходит к Шасту в тот самый момент, когда он стоит у Арса в гостиной, и просьба научить танцевать почти срывается с его языка. А потом Антон думает: «Стоп, блять». Стоп. Он сюда не за танцульками пришёл. Вечера у Арса в гостиной стали привычными. Иногда к ним двоим присоединялись Дима и Серёжа, но в такие дни и занятия рунами с нумерологией, и тренировки Антона превращались в соревнование кто кого лучше выстебет. Победителей никто не объявлял, но все знали, что Дима выигрывает из раза в раз. Сегодня в тёплой гостиной старост Арс с Антоном одни, и Попов устал биться с рунами, поэтому предложил Шасту поколдовать. И вот, Антон стоит посередине гостиной, смотрит в пол и думает, как сказать Арсению, что он хочет научиться танцевать. Это полный пиздец. Антон проглатывает эти слова, а потом опускает взгляд на свои руки, на палочку в них. Он долго думал о том, что сказал Арсений по поводу колец и браслетов, но так и не решился снять их в одиночестве, сколько бы не вертел побрякушки на руках. Он поговорил об этом с Димой, и Дима пожал плечами, мол, не узнаешь, пока не попробуешь. Антон прерывисто вздыхает, смотрит на Арсения и говорит: — Мне нужно выпить, прежде чем мы стянем с меня всё это, — он выставляет руки немного вперёд, — и попробуем не разнести в щепки твою гостиную. Арсений удовлетворённо улыбается: он знал, что Шастуну просто нужно время. Знал, что сомнения начнут точить Антона изнутри, как только кто-то озвучит то, о чём он сам говорить не решится, — и это действительно сработало. Арсений приносит пиво, и Антон садится рядом на диван, задумчиво почёсывая подбородок, пока Попов открывает банки. Пшик. Антон крутит кольцо на левом мизинце и нервно сглатывает, не решаясь его снять. Пшик. Арсений садится рядом, передавая Антону банку, и Шаст делает большой глоток, смешно зажмуривая глаза, а потом снова смотрит на свой левый мизинец, будто обвиняя его в чём-то. Попов не выдерживает: эти руки давно его волнуют. Длинные пальцы, виднеющиеся на ногтях широкие лунки, небольшие заусенцы, широкие ладони, тонкие, скрытые от чужих глаз запястья, красноватые следы от собственной магии на коже. Арсения никто бы не осудил, скажи он, что руки Антона — это красиво, потому что вряд ли бы кто-то взялся спорить. Кольца с браслетами только акцентируют внимание, лишний раз притягивают взгляд, и Шастун мог бы носить обычные украшения вместо тех, что призваны забирать его магию — просто для красоты. Арсений не выдерживает, тянется к нему сам, замирая в сантиметре от чужой кожи, и вопросительно приподнимает брови, смотря Антону в глаза. Шастун кивает, а Арсений стягивает кольцо с его пальца, осторожно касается нагретого металла, вспоминая о том, как пару месяцев назад чужие побрякушки оставили ему так и не сошедшие шрамы. В этот раз кольца не жгутся, только отдают тепло. Арсений аккуратно тянет одно за другим, складывая их в ладонь. У Антона почему-то заходится сердце от вида сосредоточенного Арсения, избавляющего его руки от колец. Шаст чувствует себя так, будто его раздевают. Он вздрагивает, когда Арсений касается правой руки. Попов реагирует мгновенно, замирая, но Антон мотает головой — всё в порядке, — и Арс продолжает. Он расстёгивает браслеты, задевая пальцами кожу запястий, и всё, на чём сосредоточен Шастун — это собственное дыхание. Антону противопоказано волноваться, потому что магия начинает сходить с ума, так что он старается не думать о плохих исходах и абсурдности всей ситуации. Процедура занимает не больше минуты, но после того, как Арсений снимает с руки Антона последний браслет, Шастун вдыхает и забывает выдохнуть. Его щёки и кончики ушей зачем-то краснеют, а пальцы немного подрагивают: он ещё никогда не чувствовал себя более беззащитным. Арсений не отводит взгляда от его рук и, задумавшись, проводит пальцем по одному из тонких шрамов. Антон шумно выдыхает в ответ на это, Арсений спохватывается, смущается и отводит взгляд. — Я… прости. Антон поспешно прокашливается, немного отодвигаясь. — Нормально, — говорит он. Шастун медленно сжимает и разжимает кулаки, а потом встряхивает ладонями и пугается сам себя, словно от этого движения у него прямо из пальцев выскочат острые ножи и поранят всех вокруг. «Все вокруг» в данном случае — это целый Арсений, и он не боится от слова совсем. — Как ощущения? — спрашивает Попов. — Непривычно, — Антон ведёт пальцами правой руки по левой, чешет запястье, обводит косточку. У Арсения от этого зрелища тесно в груди, он вдруг поднимается с места, только чтобы отвлечься. Антон осторожно вытаскивает из кармана палочку и сосредотачивается на ощущениях, прикрывая глаза. Магия в руках чувствуется острее, она щекочет кончики пальцев, и Антон на пробу взмахивает рукой. — Акцио. Вместо того, чтобы приманить одно из колец со стола, Антон приманивает все свои побрякушки сразу, и они с неожиданной силой атакуют его ладонь. Антон шипит и матерится, а Арсений только брови вопросительно поднимает. Он складывает руки на груди, кусает нижнюю губу и запускает мыслительный процесс. Наблюдать за тем, как в голубых глазах загорается нехороший огонёк идеи — извращённое удовольствие. Арсений говорит: — Может, тебе просто не нужна палочка, — и почти захлёбывается собственным восторгом. — Серьёзно, может, твоему волшебству просто не нужен проводник. Может, палочки сбивают его ток, или ты просто не понимаешь, сколько магии нужно вложить в палочку, чтобы всё правильно сработало. Ты же сам говоришь, что чувствуешь её, да? Попробуй сделать что-то руками, без всего. Без палочки тоже. — Ты ебанулся? — Антон выгибает бровь. — Очень мало волшебников могут использовать беспалочковую магию, и то она распространяется далеко не на все заклинания, и… — А ты пробовал? — Нет. — Ну так попробуй. Антону нечем крыть. Он вздыхает, поднимается с места и встаёт на середину комнаты, оставив палочку лежать на столе. Арсений смотрит пытливо, и, стоя посреди его гостиной, Антон чувствует себя максимально нелепо и глупо, кончики ушей продолжают гореть. Шастун вздыхает, собираясь с мыслями, и без какой-либо траектории взмахивает голыми руками. — Вжух? Разумеется, ничего не происходит, а Арс закатывает глаза, но попробовать и правда стоило. Если бы вместо вычурных заклинаний на латыни магия бы послушалась мемного высказывания прямиком из две тысячи шестнадцатого, Антон бы гордился этим всю оставшуюся жизнь. Арсений бегло осматривает руки Антона раз, наверное, в сотый за сегодняшний вечер, и предлагает другую тактику. — Может, попробуешь наколдовать что-то привычное? Антон хмурит брови. — Опять Инсендио? — Необязательно, — мотает головой Арс. — Попробуй что-то, что ты часто используешь в быту… ты вообще используешь заклинания в обычной жизни? Мне кажется, я ни разу не видел. — Видел. Сигареты поджигаю палочкой. И ещё огоньки в банках делать умею. — Почему всё связано с огнём? Арс знает, что уходит от темы разговора, но не может не спросить, ему действительно интересно. Антон пожимает плечами и неловко чешет нос. — Она жжётся. Магия в смысле. Я её чувствую, и она жжётся, в детстве я от этого с ума сходил, — Шаста передёргивает от неприятных воспоминаний. — Боялся, что если совсем сниму кольца, снова будет плохо, но пока нормально. Арсений не понимает, и это написано у него на лице так явно, что Антон вздыхает и пускается в более подробные объяснения. — Это как когда ломаешь себе что-то. Сначала думаешь, что умрёшь от боли, а потом привыкаешь, через какое-то время забываешь, что без гипса ходил. Я просто привык к тому, что чувствую, но если сосредотачиваюсь на этом, немного схожу с ума. В детстве думал, что все так чувствуют свою магию, но оказалось, что это не так, — Антон вздыхает, поправляет чёлку и снова смотрит на Арсения. — Разница между тобой и мной в том, что твоя магия — естественная часть тебя, а мне мою как будто случайно подсунули. Она словно не должна мне принадлежать, но нам приходится уживаться, иначе пиздец. Арсений подхватывает пиво со столика и делает пару глотков. Его мозг кипит: как магия вообще может ощущаться чужой? — И ты постоянно это чувствуешь? Каждый день? Антон кивает и больше не смотрит Арсению в глаза, выискивая что-то интересное на полу и на шнурках своих кроссовок. Он перекатывается с пяток на носки, потом неловко смеётся и разводит руки в стороны. — Так и живём. Арсений даже не думал о том, почему именно Антону так импонируют маггловские вещи, но теперь всё становится понятным. Шастуну просто хочется быть максимально обычным, чтобы не чувствовать ежедневно давление снаружи и жжение изнутри, не знать о магическом мире и не быть постоянно кому-то должным. Это можно понять, как и то, почему Антон так усердно бегает от чужой помощи — не хочет быть обязанным. Не хочет случайно ранить тех, кто пытается помочь. Арсению вдруг становится неловко за все те шутки, которые он позволял себе в сторону маггловских привычек Антона, и он чувствует желание извиниться, но знает, что Шастуну это не нужно. А ещё знает, что Антон вдруг ему доверился и позволил помочь, и это надо ценить, надо не проебать шанс. Поэтому Арсений собирается с мыслями и возвращается к тому, ради чего они здесь. — Попробуй наколдовать что-то привычное, вот, к чему я вёл. Часто поджигаешь сигареты — представь, что поджигаешь одну прямо сейчас, но без палочки или зажигалки. — Это звучит, как бред, ты же понимаешь? Арсений пожимает плечами. — Знал бы ты, сколько раз на дню я это слышу, — улыбается он. Антон смеётся в ответ, немного расслабляясь. Всё по-прежнему в порядке: гостиная Арса — безопасная зона, Арс — безопасный человек. Шастун делает вдох и, сгибая руку в локте, соединяет средний и большой пальцы. Он сосредотачивается на покалывании в подушечках, на привычном жжении под кожей и старается перестать волноваться. Щёлк — и между пальцами Антона на несколько мгновений появляется пламя, точь-в-точь, как от зажигалки. Шастун теряет концентрацию, переводя ошарашенный взгляд на Арсения, и огонёк гаснет. — Я сейчас один это видел? — испуганно уточняет Антон. — Не один. Арсений удивлённо улыбается, сокращает расстояние между ними и смотрит пристальнее. — Сможешь повторить? Антон пожимает плечами и снова концентрируется на ощущениях. Щёлк — и пламя ненавязчиво греет кожу. Проходит несколько секунд, прежде чем Арсений сбивает огонёк своим дыханием и говорит: — Охренеть. Антон с ним солидарен. — Что это за заклинание? Что ты произнёс в мыслях? — Ничего, — говорит Шастун. — Просто представил, как работает и выглядит зажигалка, а дальше ты сам видел. У Арсения почти пол из-под ног уходит: вот так легко? Ни сложных формулировок, ни долгого обучения невербальной магии — ничего. Просто взял и представил, блядь. — Мне кажется, тебе стоит сказать об этом Добровольскому, — предлагает Арсений. — Потому что если ты можешь просто представить, а потом щёлкнуть пальцами и сделать… Это пиздец. Антон неловко чешет шею. — Для интеллигенции ты слишком много материшься. — С кем поведёшься, от того и наберёшься. — Ой, Арс, — Антон отмахивается от него. — Не выпендривайся. Давай ещё попробуем? Арсений кивает: попробуем, хотя колдовать будет только Антон. * — Паша! — Антон едва ли не с ноги выбивает дверь в класс, где сидит Добровольский, и тот невольно вздрагивает, отрываясь от своих бесконечных записей. — Хочешь фокус? В смысле, Павел Алексеевич, хотите фокус? Антон заносится внутрь, усаживается на одну из парт и говорит: — Смотри… те. Добровольский удручённо вздыхает, но послушно откладывает ручку и откидывается на спинку стула. — Валяй. Антон проделывает всё то же самое, что и с Арсом в гостиной старост час назад: щёлкает пальцами перед лицом, чтобы показать огонёк. Паша только теперь замечает, что на Антоне совсем нет ничего из украшений, но не успевает задать вопрос, потому что Шастун начинает говорить. — Арсений предложил снять украшения и попробовать поколдовать вообще без палочки, и вот! — Антон немного вытягивает руку с колеблющимся огоньком, а потом разжимает пальцы, и магия рассеивается. — У меня пока не вышло ничего, кроме этого, но… Антон размахивает руками в воздухе и улыбается, делясь предположениями о том, как можно выстроить тренировки и в каком отсеке библиотеки лучше порыться, чтобы найти информацию, но чем с большим восторгом Антон рассказывает о случившемся, тем сильнее мрачнеет Паша, и в какой-то момент он прекращает болтовню своего ученика коротким движением руки. — Никому не рассказывай, — отрезает он. — Носи кольца с браслетами и никому не рассказывай о том, что умеешь. Антон приподнимает брови: чего? Он годами мучился, понятия не имея, как справляться со своей магией, а теперь, когда наконец нашёл способ, Паша хочет заставить его дать заднюю? — В смысле? — В прямом, — Паша кладёт локти на стол и упирается сложенными ладонями в подбородок. — Не нужно, чтобы кто-то знал о том, что ты умеешь колдовать без палочки, Антон. Ничем хорошим это не кончится. Шастун хочет возмутиться, порывается встать с места, чтобы сказать Паше всё, что он думает о подобной поддержке с его стороны, но дверь в кабинет открывается. — О, — вошедший левитирует книги на стол к Паше и, подойдя к Антону, треплет его по волосам. — Привет, малой. Сказать, что Шастун охуевает — не сказать ничего. * Несмотря на прямую обязанность следить за детьми и раз в неделю вести свои курсы, в Хогвартсе у Паши куда больше свободного времени, чем в Колдовстворце, поэтому он и посвящает всего себя своему проекту по татуировкам с различными магическими эффектами. Он может часами сидеть в кабинете, корпеть над работой и не замечать ничего вокруг, но в конце концов выбивается из сил. Ему нужен свежий взгляд со стороны, нужен человек, который знает его предмет и понимает, чего именно он хочет добиться. Паша думает, что обратиться к Эду за помощью — отличная идея, потому что никто не разбирается в татуировках лучше, чем его бывший ученик. Эд выпустился из Колдовстворца несколько лет назад и уже держит первый в Москве тату-салон для волшебников. В основном его просят набить защитные руны, которые, конечно, оказывают некий эффект, но обычно он недолговечен и напрямую зависит от того, как сильно человек верит в такого рода волшебство. У Эда довольно много посетителей, но он очень тщательно, и, следовательно, медленно набирает сотрудников, не доверяя своё искусство каждому мало-мальски хорошо рисующему волшебнику. Он бы с удовольствием припахал к своему делу Пашу, но тот вечно занят своими ненаглядными детишками. Эд пару раз замещал Добровольского в Колдовстворце, но дети как-то слишком радостно реагировали на его внешность и правильно полагали, что любое озорство сойдёт им с рук. В итоге уроки превращались в балаган, а Эд с удовольствием отвечал на вопросы про татуировки, восседая на учительском столе. Именно на одном из таких занятий он и познакомился с Антоном. Парень сначала едва не сорвал урок своим поведением, а потом невозмутимо подошёл к Эду и спросил, куда делся Паша. Выграновский тогда ему чуть по челюсти не съездил за беспардонное поведение, но потом махнул рукой: сам несколько лет назад был таким же, если не хуже, — не ему осуждать. — Эй, малой, — окликнул Эд Антона, когда тот был уже в дверях. — А ты куришь? Шастун прищурился, силясь понять, не пытаются ли его подловить, но Пашин выпускник не выглядел так, словно сейчас же сдаст его директрисе. Вернее, он сам выглядел так, будто его надо сейчас же сдать директрисе. Поэтому Антон кивнул, а через десять минут они уже курили за территорией школы, и Эд рассказывал про свой только что открывшийся тату-салон. Так и подружились: Антон часто задерживался у Паши допоздна, а Эд забегал за советами и заодно пытался помочь Добровольскому с его головоломками по проекту и стебал Антона за количество побрякушек и неумение пользоваться магией. Антон в ответ говорил, что салон «Скруджи» держится наплаву только за счёт симпатичной, хоть и частично татуированной мордашки владельца по имени Эдик. Паша всё это слушал с таким видом, будто не понимал, откуда у него взялось ещё два ребёнка. Сейчас, следя за ошарашенным взглядом Антона, Добровольский только хмурится: Эд не вовремя. Ему надо поговорить с Шастуном. Объясниться и объяснить, почему никому не стоит знать, чему он начал учиться. Антон теряет интерес к Паше. — А куда цацки потерял? — сжимая чужую ладонь, спрашивает Эд, а потом притягивает Антона ближе к себе и приятельски хлопает по плечу. Шаст рад видеть старого друга, его появление немного оживляет картину вечно мрачного Хогвартса. Антон уже предвкушает, как местные преподаватели и снобы вроде Арсения (и всего его факультета, по словам Серёжи) будут смотреть на Эда, с головы до ног покрытого татуировками. Зная Выграновского, носить мантию он не будет точно, как и придерживаться правил школы в принципе: он здесь не в качестве ученика и не в качестве преподавателя. Самое удобное положение. Антон бросает взгляд на Пашу и снова усаживается на парту, отмахиваясь. — Да так, решил отдохнуть. — Это правильно. Эд больше не заостряет внимание на руках Антона, расспрашивая его про жизнь. Шаст морщится во время повествования о Турнире Трёх Волшебников, а Выграновский ржёт и называет его восходящей звездой. Антон раздражённо закатывает глаза. — Выграновский, я тебя сюда работать или о жизни болтать позвал? — недовольно бормочет Паша. — Не нуди, — беззлобно огрызается Эд. — Я Антоху, вон, сто лет не видел. — Насмотришься ещё, пока курить будете, шкодники малолетние. — Шкодники… Антон загибается от смеха, хватаясь ладонью за плечо Эда, и на секунду Паше кажется, что он снова дома. И всё бы ничего, да только голые руки Антона режут взгляд. * Честно? Стоило сфотографировать Арсения в тот момент, когда Эд подошёл к Антону в столовой и привычно потрепал того по голове, пробормотав своё хриплое «Доброе утро, малой». Стоило сфотографировать и Антона, потому что тот выглядел так, словно ему двенадцать, а мама лезет с поцелуями прямо перед пацанами: ну отстань, ребята же смотрят. Дима фыркает, оценивая масштаб катастрофы: Арс действительно застывает с ложкой в руке, провожая взглядом Выграновского, а Шаст мучительно краснеет и утыкается взглядом в свой омлет. Собственно, Серёга привычно спасает ситуацию. Милосердный, думает Дима. Сам Позов с удовольствием бы понаблюдал за продолжением циркового представления. — Это ещё чё за тип? — возмущается Матвиенко. Антон вздыхает, находя в себе силы поднять взгляд. — Эд. Пашин помощник, мой друг. — И что он здесь делает? — резонно спрашивает Арсений. Молодец, держится, выходит почти буднично и едва ли заинтересованно: включил всё своё графско-слизеринское поведение и не подаёт виду, что вот-вот лопнет от вопросов. Дима иногда чувствует себя так, будто он в долбаном детском саду. — Помогает Паше, очевидно, — бормочет Антон, — чем ты слушаешь? Разговор так и протекает в стиле «вопрос-ответ», но Шастун — не самый хороший интервьюируемый, так что ничего нового об Эде никто так и не узнаёт. Дима наконец сдаётся: — У Эда свой тату-салон в Москве, и он приехал помочь Паше с проектом о защитных татуировках. — Я тебе в библиотеке рассказывал, помнишь? — обращается к Арсу Антон. — Паша хочет использовать не только символы, но и рисунки, и буквы, и вообще всё, что возможно, поэтому они бьются над дизайнами и вариантами комбинирования. Хотят сделать базовый набор татуировок. — С волшебным эффектом? Как у пожирателей когда-то? — Ну да, — Антон кивает. — Сначала научатся делать всякие штуки, нужные почти всем, а потом будут ждать индивидуальных заказов. Это их общий план, насколько я понял. Арсений кивает, и обстановка как-то сама собой постепенно разряжается. Попов спрашивает: — Вы бы хотели тату? — А ты уже в пиар-агенты салона Эда заделался? — тянет Дима. Арсений усмехается, и Позов буквально слышит это «я мог бы». Конечно, мог бы. Вообще всё мог бы, это же Арсений, он как папа из той песни: плавает брассом, спорит басом и рубит дрова. И всё с помощью волшебной палочки. — Я бы хотел что-нибудь набить, — пожимает плечами Серёжа. — Идея с разными эффектами классная, почему до этого раньше никто не додумался? Они непринуждённо болтают ещё какое-то время, а потом все вместе выходят из зала. Всё привычно, пока к Антону не подходит какая-то девочка, до этого мявшаяся у двери. На ней жёлто-чёрный шарф (Шастун уже столько раз пошутил про Билайн, что прямая ассоциация Пуффендуя с сотовой связью неизбежна) и съезжающая с правого плеча мантия. Девушка нервно заправляет прядь рыжих волос за ухо. Дима тактично уводит Арсения с Матвиенко чуть вперёд, чтобы не смущать бедолагу, но им всё равно слышен весь разговор. — Антон, — бойко начинает девушка. — Пойдёшь со мной на бал? Дима передумал: вот, когда стоило бы фотографировать Антона. Сейчас, в эту самую секунду, когда Шастун глупо моргает несколько раз, вообще не понимая, правильно ли он услышал английскую речь. Потом, когда до него доходит, Антон поднимает брови и тыкает себя указательным пальцем в грудь — ну что за долбоёб. — Ми? — спрашивает Антон, даже не пытаясь имитировать английский акцент. До, ре, блядь, фа, соль. Девушка кивает. Антон мотает головой слишком активно и говорит, что не может. Не врёт, что у него уже есть пара, вообще ничего не придумывает, просто заявляет: «ай кент гоу виз ю, сорри», — и, краснея, обходит девчушку, снова присоединяясь к ребятам. — Пиздец, — говорит он на выдохе, даже не замедляя шаг. Матвиенко ржёт ему в спину, Дима горестно вздыхает, а Арс приподнимает брови. Честно говоря, причина отказа до конца не ясна даже самому Антону. * Недели перед долгожданными каникулами превращаются в форменный ад: у Шастуна вообще ни на что нет времени. Вдруг оказалось, что всех учеников ждёт полугодовая аттестация, так что теперь все свободные вечера они с Димасом навёрстывают упущенное, пытаясь разобраться в английских текстах. Антон продолжает помогать Арсу с рунами и нумерологией, а Арс продолжает называть их встречи тренировками, даже если за два часа времени они успевают только поговорить о насущном и обсудить планы на ближайшее будущее. Антону пришлось послушаться Пашу: он носит браслеты днём, но стягивает их у Арса в гостиной и перед самым сном. Дима, Попов и Матвиенко знают, что Антону больше необязательно таскать на себе побрякушки, а остальные, даже если и заостряют на этом внимание, не в курсе. Паша не говорит причину такой высокой секретности прямо, но просит довериться, и у Шастуна нет предлогов этого не сделать. Эд говорит, что останется в Хоге до каникул, и Антону от этого немного радостно — теперь есть, с кем курить в башнях и носиться по Хогсмиду в поисках всякой разной контрабанды. В гостиную старост Антон Эда, тем не менее, не зовёт — знает, что Арс будет не в восторге, поэтому и не пытается даже. Между всеми учебными и не очень делами вклиниваются обязательные уроки танцев (которые Антон по прежнему ебал, — вернее, они ебали его) и тренировки по квиддичу, плюс ко всему Шастун днями бегает от любопытных особ, которые всё норовят позвать его на бал. Дима как-то говорит, что во всех девушках Хогвартса проснулся материнский инстинкт, поэтому им срочно нужно пожалеть бедненького Антона. Антон в ответ на это злится и ругается, а потом начинает ненавидеть всю ситуацию ещё сильнее. Он пишет Оксане письмо за письмом и жалуется, что пиздец как хочет домой. Распинается, что съебёт из этой школы, из этой страны, при первой же возможности. По дому его и правда ломает: он скучает по родителям, друзьям и родным районам, по нормальному пиву, по паркам, детским площадкам и тёмным подворотням. Честное слово, Шастун почти понимает всех этих творцов, которые вдали от родины ни о чём больше не могли писать. На него чуть ли не ежедневно нападает ностальгия по стенам родной школы, что уж говорить о доме. Планы съебаться из Великобритании как только появится возможность рушатся, когда Арсений максимально гордо сообщает, что зовёт их отпраздновать Рождество к себе. Первый порыв Шастуна — отказаться, потому что (да, он накидал список причин у себя в голове за пару секунд): а) домой хочется сильнее; б) придётся отложить встречу с друзьями; в) наверняка телефоны у Арса дома тоже под запретом; г) наверняка его родители те ещё снобы и не будут рады гостям; д) наверняка… — Да, крутая идея, — объявляет Дима, и Антон смотрит на него круглыми от удивления глазами. Действительно, просто заебись идея — провести первый день каникул в компании чопорных снобов. Шастун не успевает и слова вставить, а Дима с Арсом уже обсуждают детали. Потрясающе. Об этом он Оксане тоже пишет — не одному же ему страдать. * Бал назначен на двадцать третье декабря, и у Антона ноль идей, как пережить сие событие. Ему приходится согласиться пойти с какой-то девчонкой из Колдовстворца, Юлиной подружкой — то ли Аней, то ли Василисой, то ли ещё как-то, Антон не запомнил. Девушке до Антона, очевидно, тоже нет никакого дела, так что они почти не разговаривают, молча отрабатывая движения, и Аня-Василиса-как-там-правильно не пытается заглянуть Шастуну в глаза. Они условились: один танец, а дальше каждый идёт по своим делам. Девушка, вообще-то, красивая: высокая, статная, огромные серые глаза и ровная кожа — как будто подростковый возраст это в принципе не про неё. Арсений нашёл свою пару для Бала ещё внезапнее: просто пересёкся одним из вечеров с Кейт в гостиной, и та вскользь бросила, что ей не с кем идти. Попов пожал плечами и сказал, что теперь есть с кем. Он усмехается каждый раз, представляя, какие кислые лица будут у слизеринцев, когда они увидят, что Арсений танцует с гриффиндоркой. Впрочем, Попов уже вырос из всех этих межфакультетских войн. Ну, или ему хочется так думать. Серёжа не стал никого слушать и подружился с Топольницкой, так что вопроса о партнёрше у него и не возникало с тех самых пор, как он увидел её на поле в белой форме. Арсений дразнит друга по несколько раз на дню, но тот только отмахивается, не видя ничего плохого в налаживании отношений с Юлей. Дима сам предлагает какой-то девушке пойти на бал вместе с ним, и та соглашается, даже не раздумывая особо. Позов потом рассказывает, что у них с ней в Колдовстворце пересекаются занятия. — Каждой твари по паре, — глубокомысленно изрекает Серёжа. Шутка настолько старая и затёртая, что почему-то вдруг работает. Может быть, сказывается нервное напряжение, но все четверо ещё долго смеются, не в силах угомониться. МакГонагалл, сидя во главе учительского стола, взмахивает палочкой, и на Большой Зал спускаются мелкие снежинки. Арсений вспоминает день, когда впервые увидел студентов Колдовстворца, и усмехается. Не зря всё-таки познакомились. * Арсений, снова ничего не объясняя, тащит Антона к себе после занятий в библиотеке. Он тараторит что-то про следующий этап Турнира, о котором Шастун в последнее время и думать забыл, и Антон морщится, не чувствуя никакого желания о нём говорить. Арсений отмахивается от его возмущений. — Я понял, что за птицу нашёл на первом этапе. Это болтрушайка. — Будь здоров, — хмуро говорит Антон. — Очень смешно. Арсений оставляет Антона в гостиной, а потом приносит крошечную птичку в огромной клетке. Птичка смотрит на Антона в упор и наклоняет голову. — Болтрушайки не поют, — поясняет Арсений, — зато перед смертью выкрикивают всё, что слышали, в обратном порядке. — То есть, этот разговор она тоже воспроизведёт? — Нет, — Арсений неловко чешет шею и смотрит в пол. — Я наложил на неё оглушающее… — Нет на тебя гринписовцев, товарищ староста, — качает головой Антон. — И зачем тебе ее вручили? — Не знаю, но надо бы не проворонить момент, когда она будет, ну… Вдруг что полезное скажет. Антон кивает. Не организаторы Турнира, а какие-то живодёры: наговаривать всякое птицам, чтобы потом спасти чьи-то незадачливые задницы. Шаст аккуратно открывает клетку и одним пальцем гладит птичку по голове. Кроха прикрывает глаза и переступает с лапки на лапку. — Надо её хотя бы назвать, — улыбается Антон. — Мурка? — Она же не кошка. — И что? — И не мурлычет. — И что? Арсений вздыхает. — Ну да, ты прав. Мурка, так Мурка. Антон улыбается, когда с жёрдочки птичка послушно перескакивает на его длинный палец. Остаток вечера он возится с ней, как с самым любимым питомцем, и Арс старается отложить мысли о том, что Мурка — прежде всего подсказка к следующему испытанию, в самый долгий ящик. * Антон почему-то волнуется, когда наступает день икс. Перед Святочным Балом вся школа гудит, младшекурсники визжат и носятся по замку, а старшие прихорашиваются и репетируют. Антон курит, зная, что все слишком заняты предпраздничной суматохой, чтобы бродить по отдалённым башням в поисках нарушителей дисциплины. Шаст смотрит на открывающийся пейзаж и щурит глаза. Его руки сегодня свободны от браслетов и колец, так что он играется с огоньком какое-то время, прежде чем зажечь сигарету. Он почти не заметил, как прошла половина учебного года, несмотря на то, что отношение к Хогвартсу не поменялось: Шастун как считал это место собранием высокомерных идиотов, так и продолжает считать, — но теперь знает, что из любого правила есть исключения. Без связи и интернета тоже бывает весело, и Антон улыбается, вспоминая шумные посиделки на четверых в гостиной, жаркие споры по поводу пустяков и вечные подколы. Мог бы он скучать по этому? Запросто. Шастун коротко смеётся, представляя, что Нормальные друзья думают, не видя его онлайн вот уже несколько месяцев. Макар Антона, наверное, уже похоронил, а Журавль по всему Воронежу объявления развесил: «Пропал долбоёб — оставьте себе». Развесил, зная, что Шастун учится в какой-то модной школе в Москве, но понятия не имея, что эта самая школа устроила ему такую подлянку. Антон стряхивает пепел, медленно затягиваясь снова. До бала остаётся чуть меньше получаса, и Шаст даже не задумывается о том, что от него будет неприятно пахнуть. Партнёрша переживёт, а остальные привыкли. Спасибо, что им хотя бы разрешили надеть костюмы, а не эти самые парадные мантии, о виде которых Антон ровным счётом ничего не знает. Шастун докуривает, поправляет галстук и отправляется в Большой Зал. * Ожидаемо: Арсений выглядит потрясающе в костюме, будто бы, блять, в нём родился. Ожидаемо: Антон путается в собственных ногах ещё до первого танца, едва ли не падая, а партнёрша хихикает, придерживая его за локоть. Ожидаемо: Дима не упускает возможности позлорадствовать. Ожидаемо: Серёга от Юли взгляда не отводит, даже когда его окликают. Неожиданно: однокурсник Димы с Антохой — партнёр Калы, и смотрятся они настолько по-разному, что привлекают внимание всех присутствующих. Антон думает «ну и слава богу», когда отсчитывает в голове привычные уже «раз-два-три», мысленно повторяя весь предстоящий танец. Арсений стоит совсем близко, по правое плечо, и Шастун хочет пожаловаться на что-то, но Попов его опережает. Произносит: — Не переживай. Антон думает, что Арсению легко говорить, а ещё ужасно хочет извиниться перед Василисой (он выяснил) за свои потные ладошки. Василиса выглядывает кого-то в толпе слишком усердно, чтобы замечать такие вещи. — Я не переживаю, — врёт Антон. Арсений открывает рот, чтобы что-то сказать, и вместе с этим оркестр (блять, целый оркестр ради какого-то школьного бала) начинает исполнять первую, уже осточертевшую композицию. Раз-два-три, два-два-три, три-два-три, и Антон, сбиваясь со счёта, случайно находит взглядом глаза Арсения каждый раз после очередного неловкого поворота. Арсений мягко улыбается в ответ, и Шастун чувствует себя ребёнком, которому обещают, что скоро его ранка перестанет болеть. Перестаёт — как только к танцующим присоединяются остальные, а Антон выпускает из рук чужие прохладные ладони и сразу идёт к столу с пуншем. Пунш, конечно, безалкогольный, но на фантазию Шастун никогда не жаловался. Смотреть на Арсения в этом пижонском костюме издалека — роскошь, и Антон даже не задумывается о том, что, наверное, жёстко палится. Похуй. Сейчас бал, после этого посиделки в гостиной, затем Рождество у Арса, а потом наконец-то домой. Он сможет пережить ещё чуть больше суток ради того, чтобы оказаться в объятиях родного города. * Арсений понимает, что ему пиздец, когда видит Антона, направляющегося к их компании у Большого Зала. Арсению пиздец, потому что Шастун выглядит так хорошо, что больно смотреть: костюмы идут ему безукоризненно, сколько бы Антон ни пытался доказать обратное. Да, толстовки ему идут тоже, но он чаще их надевает, Арсений уже привык. А теперь у него дух вышибает по новой, когда он смотрит, как Антон нервно поправляет галстук и чёлку, а затем дёргает уголком губ, имитируя улыбку. Арсений нутром чувствует, как Шастун волнуется, а потом происходит что-то, что Попов классифицировал бы как «из ряда вон». Антон должен танцевать со своей Василисой, в то время как сам Арс — с Кейт, но на деле оказывается, что вальсируют Шаст и Попов друг с другом. Зрительный контакт — какой-то слишком напряжённый, непривычный, — прошибает током по всему телу, и, однажды попавшись в ловушку чужого взгляда, Арсений не находит в себе сил выбраться. Он сдаётся. Капитулирует. Пошло оно всё к чёрту: Арсений тоже не железный и имеет право позволить себе хотя бы вечер не отводить взгляд. Антон не против. Антон не оступается ни разу за весь танец. * Спустя час в Большом Зале душно так, будто о существовании вентиляции здесь не знают в принципе. Антон бы не очень удивился, честно говоря, но уже настолько устал от своих же шуток про Хогвартс, что старается не воспроизводить их даже в голове. Антон, отплясав своё, сидит на скамейке и потягивает уже разбавленный чем-то крепким пунш: кто-то из знакомых подсуетился и пришёл с флягами. Такой расклад был неизбежен, поэтому Паша предпочитает закрывать глаза на поведение своих учеников, надеясь на их благоразумие (читай: надеясь на то, что они не уснут на двигающихся лестницах). Шаст потерял из виду всю свою компанию, но зато видит, как из зала оперативно выходит Выграновский, и сквозь толпу пытается пробраться за ним. В коридоре воздух куда более свежий, и Антон блаженно делает пару вдохов, прежде чем видит, как Эд заворачивает за угол. Шаст идёт за ним. Нет, в самом деле, мог бы и позвать его, покурили бы вместе. В коридорах темно, хоть глаз выколи, и пусто, поэтому, когда Шаст делает очередной поворот, приходится остановиться: он попросту нихрена не видит и понятия не имеет, куда идти дальше. Он хочет щёлкнуть пальцами, чтобы осветить себе путь (да, теперь и для люмоса палочка Антону больше не нужна), но кто-то очень мощно толкает его вбок. Антон бы упал, если бы не стена, в которую он упирается острыми лопатками. — Какого… Он не успевает договорить, потому что неизвестный напирает весом, буквально вжимая Антона в холодный камень. Шастун от охуения даже забывает голос подать, а потом чувствует чужое дыхание на своих губах. Блять, да это же… — Эд, сука, что за пиздец? Резкий выдох Выграновского щекочет Антону подбородок. — Ты не… — басит Эд. — Не… — Не кто? Не маньяк? Это точно, на маньяка сейчас ты похож. Да отпусти!.. — Блять, я подумал, что ты мой… — Эд осекается и отступает. — Антон? — А кто ещё! Шастун возмущённо шипит, чувствуя, как саднят лопатки. — Извини, — бросает Эд, а потом вдруг смеётся — пьяно, но, кажется, искренне. — Мы просто условились с моим… Выграновский снова глотает ключевое слово, и Антон не выдерживает. — Чё мямлишь-то, с парнем что ли? Ответом Шастуну служит тишина, и он чувствует, как начинает заливаться краской. Эд не хотел ему навредить. Эд хотел его поцеловать. Приняв его за кого-то другого, — но всё же. Пиздец. — Бля-я-я, — тянет Шастун. — Слушай, я не имел в виду, что… Большего градуса неловкости Антон ещё никогда не испытывал: он просто стоит и понятия не имеет, что сказать. Ситуация патовая: его друг только что чуть не засосал его посреди коридора, а Антон по заслугам чуть не обозвал его пидором. Шастун как-то играл в Масяню на телефоне, и Масяня сказала, что у дураков есть право называть других людей дураками, если они знают, что сами дураки. Мысль, достойная игры про Масяню и развития Антона, ничего не скажешь. Выграновский хохочет, хватаясь за плечо Шастуна. — Фантасмагория, блять, — еле выговаривает он. Антон подхватывает чужой смех, просто потому что не знает, что ещё делать. Эд позволяет спустить сложившуюся ситуацию на тормозах и клятвенно обещает никогда о ней не заикаться. На том и расходятся. Шастун задумчиво чешет затылок, пытаясь найти путь к гостиной Арсения. Был ли Антон против поцелуев с Эдом? Точно да. Но потому что это Эд — его друг и старший товарищ, — а не потому что Эд мужик. Сама мысль о том, чтобы поцеловать кого-то своего пола Антона не пугает уже давно, но признаётся он себе в этом только сейчас. — Пиздец, — выдыхает он. Чей-то старый портрет бормочет что-то в ответ на английском. * К тому времени, как Антон наконец находит гостиную, все уже внутри, по очереди сбежали на подпольную вечеринку, о которой договорились Арс и Кейт, пригласив заранее оговоренный круг людей. В гостиной тепло, довольно людно и играет тихая музыка из граммофона. Антон улыбается: кто-то догадался взять с собой в Хог старые маггловские пластинки. Под нежную «Surfer Girl»* хочется танцевать медляк, качаясь в алкогольной бессознанке, и глупо улыбаться, но Антон только сбрасывает пиджак, ослабляет галстук и падает в глубокое кресло. Серёжа ни на шаг не отходит от Юли, а Дима пользуется вниманием сразу троих особ, попивающих что-то жгучее и цветастое из неудобных бокалов. Арсений садится на подлокотник кресла и, хитро улыбаясь, протягивает Антону… — Это косяк? Трынь-трава? Арсений кивает, и Антон даже не раздумывает лишние секунды, суёт самокрутку между губами, поджигая кончик привычным уже щелчком пальцев. Он старается не ходить без украшений, но сегодня всё равно никто не заостряет внимание, что там у него под манжетами. Антон затягивается, задерживает дым внутри и медленно выпускает его, сползая по креслу вниз и упираясь затылком в мягкую обивку спинки. Он лениво разлепляет веки и, глядя на Арса уже немного затуманенным взглядом, протягивает ему самокрутку. Арс мотает головой. — Я… — Давай, — Антон заискивающе улыбается. — Чё ты выпендриваешься? Антон внимательно следит за тем, как Арс перехватывает косяк и прикладывает его к губам. Попов затягивается слишком резко, заходится кашлем и не удерживает равновесие, падая с подлокотника. Он пытается удержаться, но в итоге всё равно ложится спиной на ноги Шастуна. Арсений смотрит на него немного вопросительно, убеждаясь, что всё происходящее — в порядке вещей. Антон в ответ на незаданный вопрос только мягко смеётся. — Тише, умник, — говорит он, выхватывая косяк из чужих пальцев. — Уронишь ещё. Давай помогу. Антон зажимает самокрутку между указательным и большим и аккуратно прикладывает самый кончик к чужому рту. Арсений послушно размыкает губы, задевая подбородком ладонь Антона. Они оба вздрагивают, но Антон не прерывает касание. Арс выжидающе смотрит ему в глаза. — Вдыхай, — и Арсений медленно закрывает глаза, вытягивая из самокрутки дым. Антон убирает руку, кладёт её на грудь Попову, чуть давит тёплой ладонью. — Держи… Держи… Мышцы Арса сокращаются, и Антон командует: — Отпускай. Попов выдыхает, и, когда открывает глаза, Антон понимает, что они оба на одной волне. Арс проваливается в дурман чуть глубже, потому что курит, видимо, впервые, и Антон делает ещё затяг, чтобы его догнать. — Мне будет стыдно наутро? — уточняет Арс. — Узнаешь утром. Антон оглядывается вокруг, немного приподнимая руку с самокруткой, ища желающего её забрать, и в следующую секунду Дима манящими чарами вырывает самокрутку из его пальцев. Антон показывает ему средний палец, получая идентичную реакцию в ответ. Арс смеётся своим глупым смехом, и Антону вдруг неприятно сидеть в костюме. Некомфортно даже смотреть, как мнётся рубашка Арсения, и Шастун не сразу осознаёт, что всё это время играется с пуговицей в районе его живота. — Пойдём переоденемся? — предлагает Шаст, кажется, пуговице. Арс слишком не трезв, чтобы задумываться о подтекстах, поэтому легко соглашается и тяжело соображает, как сползти с острых колен. Они идут наверх примерно две вечности, постоянно задевая разгорячённой кожей холодный камень стен. Арсений выдаёт Антону какие-то лёгкие спортивки и светлую футболку, и Шастуну хватает остатков разума, чтобы уйти переодеваться в ванную. Он мог бы умыться холодной водой, чтобы немного прийти в себя, но не хочет, поэтому напоследок глупо улыбается своему же отражению. Арс уже переоделся, теперь его плечи обнимает простая серая футболка, так непривычно смотрящаяся на заносчивом старосте. Короткие рукава заостряют внимание на тянущихся от пальцев до локтей шрамах, и Арсений смотрит на них, не чувствуя ни капли стеснения. Он разглядывает каждый сантиметр повреждённой кожи, а Антон в ответ на это привычно находит взглядом следы на его левой руке. Арсений подходит ближе, и никто не понимает, на самом ли деле они двигаются так медленно, или это один из эффектов травы. Взгляд Арсения — дурман с налётом серьёзности, когда он снова смотрит Антону в глаза. — Можно я?.. Антон заторможено кивает, не совсем понимая, что именно хочет сделать Арс, но тот только осторожно берёт его правую руку в свою и приподнимает, сам чуть склоняясь. Арсений поддаётся желанию, горящему на кончиках пальцев, и ведёт подушечками по розоватым полосам. Антон вздрагивает, и Попов тут же прекращает. — Болят? — А если да, ты что, поцелуешь, чтобы прошло? Зря сказал, думает Антон, воочию наблюдая, как в глазах Арса загорается нехороший огонёк. Он и вправду подносит руку Антона к губам и целует запястье: осторожно прижимается губами, прикрывая глаза. Шаст забывает вдохнуть, но ему нравится ощущение. Хочется, чтобы Арсений продолжил — и сейчас это желание настолько очевидное, что немного пугает. Хорошо, что они оба без головы. Антон поворачивает руку, уходя от прикосновения, но тут же касается ладонью щеки Попова, на автомате поглаживая его кожу большим пальцем. — Арс, — голос на букве «а» немного хрипит. Арсений смотрит снизу вверх, и взгляд у него умоляющий: переведи это всё в шутку, потому что у меня не выйдет. Антон вдруг широко улыбается. — Такой ты придурок, невыносимо, — заключает Шаст, посмеиваясь. Арсений использует это, чтобы разорвать контакт и глотнуть хотя бы немного кислорода. Они спускаются вниз под Bon Jovi и запивают привкус дыма горчащим алкоголем. Антон о чём-то бесконечно шутит с Серёжей и Юлей, Дима вместе со своей танцевальной спутницей пытается научить Кейт русскому мату, и Арсений, кажется, ещё никогда не чувствовал себя более уютно. Ему не мешают ни количество народа, ни шум. Пока кто-то заново накладывает на граммофон заклятие, двигающее пластинку, к Шастуну снова переходит косяк. Антон затягивается, предлагает Арсению, и тот не хочет отказываться. Дым жжётся, и Арс снова закашливается, и у Антона в глазах добрая насмешка, а на губах улыбка. Он по-хозяйски закидывает руку Арсению на плечи, и вместе с этим Попова накрывает чужим теплом (или травой — так предпочитает думать сам Арс). Он откидывает голову на руку Антона. Шаст, болтая с Юлей, не отдаёт себе отчёта в том, что аккуратно проходится пальцами по ткани чужой футболки, и никто не обращает на это внимание. Касаться Арсения кажется естественным делом. Дима подключается к разговору, усаживаясь на второй подлокотник Серёжиного кресла. Он шутит о чём-то, и Арсений смеётся, поворачивает голову, следя за реакцией Антона, и почти утыкается носом ему в шею. Антон не против. Вечеринка («афтепари», как сказал Шастун с максимально пафосным выражением лица) плавно превращается в дружеские посиделки, кто-то делает музыку тише, а потом чары рассеиваются, и Чак Берри не допевает про Пегги Сью. Половина гостей уже спит, где придётся, Юля шутит про вписки, потягивая из стакана что-то слабоалкогольное, и предлагает разрисовать прикорнувшему Серёге лицо. От идеи приходится отказаться, потому что никто, кроме, собственно, Топольницкой, не чувствует себя готовым к каким-либо трудозатратным действиям. У Антона закрываются глаза. — Арс, — тянет Шаст, зевая. — А можно… у вас здесь… Арс кивает, проезжаясь щекой по ткани его футболки. — Оставайся, — бормочет он. — Оставайтесь. Юля фыркает и уходит в другой конец гостиной, говоря, что с ребятами скучно. Дима перебирается на соседнее кресло, а дальше Арсений перестаёт хоть что-то понимать. — Хочу спать, — вздыхает он, — но не хочу подниматься. — Спи прямо здесь, — предлагает Антон. Арсений смеётся, пока Антон титаническими усилиями сбрасывает с дивана подушки, чтобы было больше места, и аккуратно толкает Попова. Арс ложится, щекой чувствуя мягкую обивку, а спиной тепло чужого тела. Антон не знает, куда деть руку, поэтому оставляет её у Арсения на боку, шумно выдыхая, когда Попов сам переплетает их пальцы. Порция воздуха из чужих лёгких щекочет Арсу загривок, а по коже бегут мурашки. Внутри на сложившуюся ситуацию что-то лениво откликается, но не доставляет дискомфорта, так что Попов подумает об этом после того, как проснётся. Антон тихо говорит: — У меня в детстве кошка была, мы с Макаром её на улице подобрали, — Антон останавливается, вздыхает, и Арсений чуть сильнее сжимает его пальцы в своих. — Она очень громко мурлыкала. Типа, знаешь, кошки обычно тихо уютно урчат, а эта, ну… как трактор… Губы Антона в опасной близости от кожи Арсения. У Попова чувствительная шея, и каждый чужой выдох, каждый толчок воздуха на взрывных согласных, заставляет что-то сжиматься внутри. — И у неё не было проблем из-за этого. Она громко мурлыкала, почти что рычала, и все радовались и называли её «трактор Беларусь», но любили. И никто не пытался её вылечить. Арсений, даже одурманенный, понимает параллель. — Почему ко мне не относятся так же? Почему все хотят меня починить? Это совсем тихо, Арсений полагает, что вообще не должен был стать слушателем этого монолога, но так уж вышло. Попов немного поворачивает голову и, смотря в потолок, улыбается: — Хочешь, я тебя тоже буду звать «трактор Беларусь»? Антон выдерживает паузу, а потом смеётся, утыкаясь носом в сгиб шеи Арсения. Арс вздрагивает, и Шастун прижимает его крепче, шепча: — Невыносимо. Арсений засыпает, улыбаясь, а Шастун даже не думает о кошмарах. * Утро наступает — прямо в Антона.