Инсендио

Антон, блять, в панике. Не каждый день на тебя сваливается осознание, что твоей жизни угрожает вполне реальная опасность. Не каждый день на тебя сваливается ответственность поделиться этим со своими близкими. В конце концов, не каждый день на тебя сваливается Арсений. Последние деньки перед новым годом омрачены переживаниями и душевными метаниями Антона: он то искрится, как бенгальский огонёк в руках у Евы, то сникает весь, прячется в свои толстовки и отказывается разговаривать. Оксане это всё очень не нравится, и она аккуратно пытается вызнать хоть что-то у Арсения, но тот оказывается проницательным: в лоб говорит, что если Антону есть что сказать — он скажет. Оксана фыркает — можно подумать, сама она этого не знает. Антон в панике, потому что он понятия не имеет, что делать со всеми скопившимися проблемами, а ещё не знает, как вести себя с Арсом. Арсений — не Ира, его в щёку при встрече не чмокнешь и голову при всех на колени ему не положишь, а наедине они оставались слишком мало, чтобы что-то выяснять. Попов не устаёт напоминать Антону, что нужно рассказать кому-то про статьи и прочее, а Шастун только головой кивает и ровным счётом ничего не делает. Ну, кроме того, что смотрит на Арсения в любое время дня и ночи — это да. Это у него делать получается замечательно. Оксана не выдерживает, когда они снова собираются на квартире, — в этот раз у Антона, — и падает рядом с ним на диван. В гостиной откуда-то слишком много людей, снова видеть Иру среди них всех непривычно, Арсения с Серёжей — ещё непривычней. Кузнецова возится с Евой, и Антон совсем не против: помнит, как несколько лет назад сестра ждала прихода Иры как праздника. Может, Еве просто нужна была подруга, а может — пример для подражания, и в обоих случаях Шастун не протестовал и не собирается начинать. Ева вообще любит оказываться в компании Антона: она заливисто смеётся, сидя на плечах у Макара и визжит, когда Журавль соглашается поиграть в прятки или догонялки. Оксана обычно помогала Еве с домашкой и усаживала всех смотреть мультики, а Дима, кажется, вообще чаще всех оставался с ней, пока Антону нужно было куда-то свалить, а родителей не оказывалось дома. — Антон, — зовёт Оксана, без надобности поправляя шнурок его толстовки. — Ты вообще не здесь. В её голосе нет ноток обвинения, просто констатация факта: повёрнутый на новогодней суматохе друг не заставляет всех наряжаться в красные колпаки и не пытается стащить у Димы очки, чтобы нацепить их на ближайшего снеговика. Антон устало вздыхает и трёт лицо, наконец отворачиваясь от Арса (они с Серёжей познают искусство игры в «Дурака», и Антон прямо с дивана видит по лицу Журавля, что тот бесстыже мухлюет, — но ничего не говорит, сами разберутся). — Прости, — бубнит Шастун. — Навалилось всего, никак не пойму, что делать. — Расскажешь? Это из-за Турнира? — И из-за него тоже, — Антон вздыхает. — А ещё из-за чего? Арсений? Антон отводит взгляд и кивает, а потом откидывает голову на спинку дивана и прикрывает глаза, — так легче честно разговаривать. — Я теперь могу без палочки колдовать, — совсем тихо выдыхает он, — вообще. Арсений просто предложил попробовать, а у меня получилось. Потом Арс начал искать информацию про волшебников с такими же возможностями, но не нашёл ни одного взрослого ныне живущего человека. Окс, половина подобных мне людей была объявлена в розыск, а след остальных растворяется где-то в газетах. Фролова выглядит так, словно на неё только что вылили ушат холодной воды, и Антон её понимает — сам постоянно находится в таком же состоянии. Арсений кидает настороженный взгляд из другого конца комнаты, когда Шаст поднимает голову, и тот кивает, мол, всё в порядке. Арс снова утыкается в карты, словно что-то в них понимает. — А по порядку? — жалобно просит Оксана. Антон, скрываясь за общим шумом, рассказывает ей всё с самого начала. Сбивается несколько раз, путается, матерится, злится, а Оксана только брови хмурит и шикает иногда, чтобы Шастун был тише. Антон под конец повествования снова сникает и говорит: — Я, блять, в панике. А это он ещё ни слова не сказал про то, что при каждом взгляде на Арсения ему хочется закрыться с ним где-нибудь в тёмной тёплой комнате и не вылезать ближайшее столетие — просто лежать и смотреть сериалы, как это было пару дней назад. Антон устал. Оксана поджимает губы. — Тебе надо рассказать Паше. — Я знаю… — Нет, Антон, — Оксана смотрит очень строго, и Шаст понимает, почему Арсений с ней так быстро подружился, — прямо сейчас. — Но… — Мы посидим с Евой. — А… — Скажи Арсу, чтобы взял с собой статьи. — Куда с собой? Антон чувствует себя самым глупым человеком на свете, когда Фролова закатывает глаза. — Ты сейчас звонишь Паше и договариваешься о встрече, потом трансгрессируешь к нему и рассказываешь всё, что рассказал мне. Арсений идёт с тобой, чтобы показать статьи и говорит, где именно он их нашёл. Шастун нервно сглатывает, когда вдруг понимает: Оксана напугана. Она боится, и это выводит Антона из душевного равновесия. Оксана никогда не боится! Она даже боггарта своего быстрее всех загнала обратно в дурацкий сундук, — всегда собранная и не дающая волю эмоциям, — а теперь сидит вот здесь, в его квартире, дома, и смотрит на Антона глазами, полными беспокойства, граничащего со страхом. Это ненормально. Антон сглатывает. — Сначала — курить. Шастун сбегает на балкон, не слушая никаких возражений и не обращая внимания на вопросительные взгляды друзей, и зажимает в подрагивающих пальцах зажигалку. На улице, конечно, не месяц май, но хотя бы не ветрено — Антон даже не замечает холода, затягиваясь сразу глубоко и несколько раз, словно сигарету нужно раскурить. Он медленно выдыхает, смотря на родной двор, над которым плавно сгущается ночь, и пытается понять: неужели такая спешка необходима? Неужели кто-то может додуматься нарушить здешний покой? Антон зябло ведёт плечами, он знает в этом дворе каждый куст и каждый закуток, и ничего не может ему угрожать. Здесь, кажется, даже сугробы из года в год не меняют ни формы, ни местоположения; одни и те же люди встречаются по дороге, одни и те же окна загораются жёлтым светом в шесть вечера, одни и те же фонари продолжают зиять пустыми глазницами потухших ламп. С каких пор чтобы быть в безопасности, недостаточно просто находиться дома? Антон затягивается снова. Признать, что ему нужна помощь — значит признать масштабы катастрофы, значит воплотить эту самую катастрофу в жизнь своими руками. Оксана бы сказала, что игнорирование проблемы только ухудшит ситуацию, но Шастун знает, что иногда этот метод срабатывает. Видимо, не в этот раз. Антон смотрит на занесённую снегом детскую площадку, на мигающую ёлку у окна в доме напротив, провожает взглядом случайного прохожего с двумя тяжёлыми пакетами в руках. Небо сегодня чистое, снег не идёт, и Антон не хочет верить, что в это домашнее спокойствие может вторгнуться кто-то извне. Именно в этот момент на балконе появляется Арсений. Антон вздрагивает. — Замёрзнешь, — просто бросает Арс, так и замирая около двери. Антон смотрит на Арсения через плечо, ещё раз затягиваясь, отправляет сигарету в импровизированную пепельницу из жестянки и разворачивается. Арсений делает шаг вперёд, и Антон встречает его вытянутой рукой, обхватывает ладонью чужое предплечье — и кожа у Шастуна горячая. — Не замёрзну, видишь. Арсений неодобрительно качает головой и ёжится сам в своём выпендрёжном кашемировом джемпере. — Что-то случилось? Антон убирает руки в карман толстовки и Арсений как-то отстранённо прослеживает это движение, немного нахмурив брови. — Ты случился, — не думая, отвечает Шастун. — И ещё много всякого. Я рассказал Оксане про статьи, которые ты нашёл. Она говорит, что надо звонить Паше прямо сейчас и, Арс, она боится, это вообще пиздец. Неужели нельзя заняться моей защитой в Хогвартсе? Антон смотрит себе под ноги и устало трёт лицо. — Никто не тронет меня здесь. Звучит скорее вопросительно, нежели утвердительно, и Антон не может не корить себя за это: сомневаться в своём доме — неправильно. Вся сложившаяся ситуация, начиная с самой поездки в Хогвартс и заканчивая сегодняшним днём — неправильная. Антон опасливо смотрит на Арсения и, немного подумав, решает, что в каждом беспросветном пиздеце можно найти что-то хорошее. Например, глаза Арса даже в тусклом свете фонаря очень красивые — и больше не пугают. Антон вздыхает. — Я сейчас позвоню Паше и мы скорее всего сразу пойдём к нему. — «Мы»? Антон кивает, уже доставая телефон из кармана. — Я один не смогу всё рассказать, точно что-то забуду. Арсений приподнимает брови. — Уверен, что хочешь, чтобы я с тобой пошёл? Шаст вздыхает. — Арсений. Пойдём, пожалуйста. Арс смотрит на Антона всего несколько секунд, прежде чем согласно кивнуть головой, и наблюдает за тем, как Шаст, прижимая к уху телефон, достаёт из пачки новую сигарету. * Паша, в отличие от Оксаны, сказал не дёргаться никуда на ночь глядя и дождаться утра, а потом трансгрессировать на нейтральную территорию. Нейтральная территория в его понимании — почему-то салон Эда, и Антон даже пытаться не будет вникнуть в эту логику. Арсений приходит к нему наутро и хмурится: Антон выглядит так, словно ни разу не сомкнул глаз ночью. — Плохо спал, — поясняет Шастун, подтверждая догадки Арса. Наверное, так случается, когда в одну секунду перестаёшь чувствовать себя защищённым дома. Шастун пьёт мятный чай, словно это действительно поможет ему избавиться от тревоги, и Арсений даже не пробует предлагать очевидно более действенные зелья. Вместо этого он присаживается на чужую кровать и следит за тем, как Антон расхаживает из стороны в сторону. — У тебя проблемы с трансгрессией? Антон останавливается, непонимающе глядя на Арсения. — Что? Нет. Это вообще единственное, что у меня получается. — Тогда в чём дело? Шастун вздыхает и тяжело садится рядом, упираясь локтями в колени. Он теребит завязки на своих спортивках и смотрит в пол. — Я приехал домой в полной уверенности, что всё будет в порядке. Ну, знаешь, мы с Димой познакомим вас с Оксаной и остальными, покажем город, а потом все вместе весело нажрёмся в Новый год. А теперь я и тебя своими проблемами загрузил, и Оксану, и Пашу ещё — и всё под самый праздник. Это… — Антон зажимает переносицу большим и указательным пальцами. — Я этого не хотел. Арсений понимает. Он понимает, каково это — терять ощущение защищённости, находясь в родных стенах. Порой в Хогвартсе он сам чувствовал себя куда безопаснее, чем дома, а здесь, у Антона, действительно кажется, что тебе вообще ничего не угрожает. У Антона, как и у Димы, как и, наверное, у всех живущих здесь людей, уютно. Должно быть, вдвойне больнее терять этот уют. Арс совсем не знает, как помочь, и чувствует свою вину тоже — потому что это он первый поставил Антона на уши, но не мог больше молчать — да и это было бы нечестно по отношению к Шастуну. Арсений осторожно кладёт руку на чужое плечо и несильно сжимает пальцы. — Ты не виноват, — тихо говорит он. — Дерьмо просто случается. Антон усмехается, выпрямляясь, и оставляет в покое шнурки на своих штанах. — Кто научил Вас плохим словам, товарищ староста? Арсений понимает, что пик бури позади, и Антон не собирается раздражаться или совсем падать духом, так что позволяет себе улыбку. — Понабрался от всяких воронежцев. — Надо срочно отгородить тебя от общения с этими страшными людьми, — бормочет Антон, наклоняясь к Арсению. — Можно я?.. Арсений кивает, и Антон аккуратно прихватывает его губы своими, прикрывая глаза. За эти несколько дней Шастун снова открыл для себя искусство поцелуев, хотя им с Арсом всего пару раз удавалось остаться наедине. Целуя Арсения, Антон чувствует себя так, словно ему по венам пускают карамель — горячую, тягучую и сладкую. Ему каждый раз недостаточно. Раньше Шаст мог спокойно существовать, по минимуму касаясь Арсения, а теперь, когда он в полной мере распробовал, что это такое — чувствовать под ладонями чужое сердцебиение, ловить губами вдохи и колоться об отрастающую щетину, Антон просто не может остановиться. Иногда он вспоминает, как Арсений расстёгивал на нём браслеты или наклонялся, чтобы поцеловать запястье после Святочного бала, — и краснеет до кончиков ушей, потому что это всё было слишком интимно; словно подсознание Шастуна его обхитрило. Словно телесно они поняли друг друга куда раньше, чем головой. Всё правильно складывалось в их взаимодействии, но не в привычном порядке. В задачниках попадаются упражнения, где в случайном порядке даны термины, а напротив них — определения, и пока не соединишь столбцы, ничего из данного не имеет смысл. Потянувшись к Арсению, Антон провёл линию, — и всё обрело смысл. Целуя Арсения, Антон чувствует себя влюблённым. Он упирается ладонью в кровать рядом с бедром Арсения и немного напирает, — Арс ёрзает, притягивая Шастуна ближе, кладёт вторую руку на его плечо. Их прерывает будильник, оповещающий, что им пора, и Антон отвлекается, только чтобы выключить звук, и тянется ещё и ещё раз, пока Арсений не говорит: — Идём. Антон кивает и безмолвно берёт его за руку. Хлопок трансгрессии никто не слышит — Арсений заботливо наложил на комнату заглушающие чары. * Антон даже глаза не успевает открыть, как к его горлу приставляют палочку, а в лицо шипят: — Вы кто такие? Шастун оторопело смотрит в глаза бритоголовой девушке на порядок ниже его и забывает собственное имя, — Антон всегда умел быстро соображать в экстремальных ситуациях, ага. — Э-э-э, — глубокомысленно выдаёт он, разводя руки в стороны. — Мы пришли с миром. Девушка не выглядит впечатлённой, смеряет взглядом Арсения, замершего рядом, и выгибает бровь. Попов оказывается сообразительней. — Мы должны встретиться здесь с… — Дана! — открывающаяся дверь звенит колокольчиками. — Оставь Тоху в покое. Девушка оборачивается к вошедшему Эду и опускает палочку. Выграновский включает свет, и Антон щурится: в салоне белые кирпичные стены и чёрная мебель, — выглядит просто, но симпатично. У потолка по периметру переливаются из цвета в цвет неоновые лампочки. — Надо предупреждать о гостях, — огрызается Дана. — Не успел, — пожимает плечами Эд, подходя к Антону. — Здарова, малой. — Привет. — Арсений, — кивает в знак приветствия Выграновский, и Арс ограничивается кивком в ответ. — Думал, ты работаешь один, — говорит Антон. — Так и было, пока Дана не нашлась. Она крутая. — Не говори обо мне в третьем лице, пока я здесь. Кто тебя воспитывал, волки? Эд фирменно скалится, издавая нечто, отдалённо напоминающее рык, и Арсений с Даной одинаково закатывают глаза. Антон смеётся, а Эд даже внимание не обращает. — В честь чего сыр-бор? — В честь меня, — говорит Шаст. — Извините за беспокойство. — Чё натворил? — Не поверишь, родился. Расспрос прекращается вместе с ещё одним хлопком трансгрессии. Посреди салона возникает Паша, а Ляйсан хватается за его руку — ослепительно красивая в своей меховой накидке и в сапожках с тонким каблуком. — Всем здрасьте, давайте сразу к делу, — говорит Добровольский. — Нам ещё по магазинам шляться сегодня. Антон вздыхает, смотрит на Арсения и начинает рассказ. * Салон погружается в напряжённую тишину, стоит Антону замолчать. Беспристрастный вид удаётся сохранить только Дане и Ляйсан. Антон нервно чешет шею, пытаясь понять, ничего ли он не забыл, и Арс, перехватывая его взгляд, едва заметно кивает. Эд прокашливается. — А ты можешь показать? Он не выглядит напуганным или любопытным; Выграновский хмурит брови, пытаясь уложить в голове всю полученную информацию. Антон проворачивает приевшийся трюк с огоньком и пожимает плечами. — А ещё что-то? В воздухе повисают мягко светящиеся шарики. — Уже пробовал боевую магию?.. — Тормозни, — до этого молчавший Паша наконец включается в разговор. — Не хватало нам ещё твой салон разнести. Арсений, где ты нашёл статьи? — В Хогвартсе, ещё две — дома. — Откуда у вас дома британские газеты? Паша щурит глаза, смотря прямо на Арсения, и Антон едва успевает подавить желание огрызнуться в ответ на этот недоверчивый взгляд. Неужели Паша правда думает, что Арс не на их стороне? Точно, вспоминает Антон. Они же соперники — по идее. Арсений, впрочем, нисколько не теряет лицо, только подбородок задирает немного выше, терпеливо объясняя: — Библиотека досталась нам от прошлых хозяев вместе с имением. — Ты знаешь, кто им владел до вас? — Не спрашивал. Добровольский чешет подбородок. — Вернёшься домой — положи статьи на место. Сфоткай сначала только. И в Хогвартсе тоже верни всё на места. Антону очень не нравится Пашин тон, поэтому он складывает руки на груди и спрашивает прежде, чем успевает догадаться сам: — Зачем? — Потому что если тебе действительно угрожает опасность, лучше, чтобы никто не знал, что ты в курсе. — Я и не был бы в курсе, если бы не Арсений, — упрямо настаивает Антон. — Есть идеи, что делать? Паша вздыхает, отрываясь от стены, на которую опирался до этого, и говорит: — Отдыхать, Шастун. Новый год на носу. А мы пока подумаем, что тебе набить такого, чтобы не сошло за ночь и реально действовало. Ты, кажется, реально нуждаешься в сильной защите. — У меня есть идея, кстати, — подаёт голос Дана, — но надо проверить кое-что сначала. Эд хмуро смотрит на неё. — Чего? — Дана выгибает бровь. — По-моему, сейчас не время твердить, что вы и так справитесь. Антону нужна помощь. Шастун краснеет до кончиков ушей и тянется большими пальцами к кольцам на указательных, но не находит их и вспыхивает, как спичка, — мгновенно. — Охуенно! Просто, блять, охуенно придумали! Иди отдыхай, Антон, пока мы сделаем всё за тебя. Иди, блять, празднуй, что ты особенный и что твои способности скорее всего сведут тебя в могилу. Пиздато придумал, Паш, молодец. — Шастун… — А что Шастун? Что? Я нихрена не понимаю, мне сначала снятся ублюдские кошмары, потом я всю жизнь мучаюсь тем, что не могу даже алохомору наколдовать, ничего не разбив и никого не поранив, а потом вдруг оказывается, что у меня охуительный талант, что я мощный, как Брюс, сука, Всемогущий, — и чё мне делать с этим теперь? Что, блин, значит, что мне нужна помощь и почему вы все выглядите так, словно знаете и понимаете больше, чем я? Почему нельзя по-человечески со мной объясниться, а не говорить загадками, пытаясь меня уберечь? Сука, Паш! Я что, не заслуживаю знать о себе правду? — Антон… Добровольский тянется к плечу Антона, и Шастун перехватывает его руку, — Паша кривится и матерится сквозь зубы, пытаясь вырваться из хватки, но Антон держит цепко, и в глазах у него полная бессознанка. Эд делает шаг в их сторону одновременно с Арсением, и только тогда Антон отпускает. У Паши на коже расцветают знакомые шрамы, и Шастун задыхается, оторопело следя за этим. Арсений уже видел этот взгляд — испуганный и виноватый — и знает эту реакцию. Антон снова непреднамеренно навредил близкому человеку, который просто пытался помочь. — Бля, Паш, я… Антон сжимает руки в кулаки, отступает на пару шагов назад и, затравленно взглянув на Арсения, трансгрессирует прежде, чем кто-то успевает его остановить. — Заебись, — комментирует Эд. Паша, морщась, смотрит на свою руку. — Это он имел в виду, когда сказал, что может делиться магией? — спрашивает он у Арса. — Типа того, — кивает Арсений и, когда к Паше подходит Дана, успевшая достать из ящика целебную мазь, добавляет: — Не поможет. Ни это, ни заклинания. Мои сошли пару дней назад, и этому только сам Антон смог поспособствовать. — И что это должно значить? У Арсения все мысли забиты Шастуном, ему некогда разглагольствовать, поэтому он сразу выпаливает: — Мне кажется, чтобы почувствовать его магию, нужно быть готовым принять её. Иначе это выливается в увечья. Паша хмурит брови, Эд хмыкает, и Арсений, бормоча извинения, исчезает с хлопком трансгрессии. Когда всё стихает, вдруг отмирает Ляйсан, не проронившая ни слова за всё это время. — Антон не справится с этим один. — Он не один, — протестуют Эд и Паша. Ляйсан кивает. — Он придёт извиняться вечером, — вот так запросто выдаёт она. — Надо успеть домой к этому времени, а то нехорошо получится. Пойдём. Паша даже не может понять, предсказание это или просто догадка, но слушается, берёт жену под руку и, кивая Дане с Эдом на прощание, трансгрессирует. Выграновский тяжело вздыхает, опускаясь на кресло для клиентов. — Что думаешь? — Вы с Пашей ищете не там, — задумчиво тянет Дана. — Антону не нужны защитные руны, они с ним не сработают — в нём не такая магия. Вспомни всех великих пироманов, кем они были? Эд чешет лоб, соображая, и его взгляд яснеет, когда в голову приходит очевидная идея, — как он раньше не додумался? — Южане… Веды! Дана, ты гений! Он вскакивает с места и на радостях целует Дану в лоб, через секунду исчезая в подсобке. Дана горестно закатывает глаза. Если он сделает так ещё раз, её стошнит. * В детстве Антон мечтал быть супергероем. Ему хотелось спасать жизни невиновных граждан и сталкиваться лицом к лицу с могущественными противниками, из раза в раз побеждая и расправляясь со злом. В этом не было ничего необычного: все мальчишки хотели быть супергероями, насмотревшись мультиков про Человека-Паука и Людей Икс по телевизору во время обеда. Антон иногда думал, что у него действительно есть шанс стать супергероем, — потому что, ну, он же тоже, по сути своей, мутант. Он же немного отличается от всех своих друзей, пусть мама и говорила, что в этом нет ничего страшного. Антон, честно говоря, очень любил эту свою особенность до тех самых пор, пока ему не пришлось столкнуться с кошмарами. Пока на него не надели кольца с браслетами, пока он не пришёл в школу и не понял, что даже здесь, среди «своих», оказался чужим. Теперь, спустя столько лет, вместо того, чтобы спасать граждан и бороться с преступностью, Антон ранит близких людей и подставляет их под угрозу, — а ещё говорит лишнее, думает лишнее и делает лишнее. Кто просил его так бурно реагировать? Кто просил его так заводиться? Антон трансгрессирует обратно в свою комнату и вылетает из неё, потому что догадывается, что Арсений появится сразу за ним — а он не хочет разговаривать ни о чём. Хочет курить. В коридоре его встречают Оксана с Димой, и он отрицательно качает головой в ответ на два вопросительных взгляда, — уже забыл, что разрешил потусить всем у себя, пока самого нет дома. Шаст идёт мимо друзей, бросая, что поговорит с ними позже, и выходит на балкон через пустую кухню, вдыхая морозный воздух полной грудью. Шарит по карманам джинсов и понимает, что не взял сигареты, — ну что за блядство. В квартиру возвращаться не хочется, и Антон стоит на балконе без дела, уставившись в окно и ничего перед собой не видя. Он надеется, что Арсений не станет выходить за ним, потому что чувствует потребность побыть одному. Конечно, его надежды не оправдываются, хотя Арсений здесь вовсе ни при чём. Балконная дверь открывается, справа от Шаста становится Ира и, даже не смотря в его сторону, протягивает сигарету. — Покурим? Антон усмехается, не успев разозлиться, и согласно кивает, забирая из руки Кузнецовой сигарету. Они курят молча, и есть в этом что-то правильное: им не о чем разговаривать. Ира знает об Антоне достаточно, чтобы понять, что ей не нужно спрашивать его о чём-то сегодня, — она и не хочет. Вместе со знанием деталей приходит доля ответственности за его состояние, которую Кузнецова уже давно не готова нести. А сигареты — сигареты ни к чему не обязывают, но иногда тоже оказывают терапевтический эффект. Ира переступает с ноги на ногу, ёжась от холода, но упорно докуривает до фильтра. Перед тем, как она уходит обратно в квартиру, Антон просит: — Передай ребятам, что я скоро приду. — Окей. Балконная дверь хлопает, и Антон остаётся в полном одиночестве, пытаясь прикинуть план дальнейших действий. Вечером надо обязательно наведаться к Паше и попросить прощения. * — Я в порядке, — говорит Антон, когда приходит в гостиную и садится на подлокотник кресла, в котором сидит Арсений. — Я в порядке, — повторяет Антон спустя пару часов, когда они гуляют по городу всей дружной гурьбой и даже играют в снежки, никого не жалея. — Я в порядке, — твердит Антон, когда они греются в какой-то забегаловке, и Арсений вопросительно поднимает бровь, видя, как подвисает Шастун. — Пиздец, — устало выдыхает Антон, стоит им с Арсением остаться наедине. Дверь в комнату Шастуна закрывается за Арсением почти неслышно, и Антон валится на кровать вниз лицом, очевидно не готовый анализировать свои действия и поступки. Ему стыдно за то, что Арсений снова стал свидетелем его небольшого срыва, стыдно перед Пашей — Антон не должен был так с ним разговаривать. Стыдно перед Ляйсан Альбертовной, — можно было хотя бы без мата обойтись. Даже перед Эдом с Даной стыдно. Почему ему так нечасто хватает терпения обсудить всё спокойно? Арсений осторожно садится на край кровати, не зная, куда ещё себя деть, и Антон мгновенно переворачивается на бок и почти сворачивается клубком вокруг Арса: острые коленки касаются чужого правого бедра, а лоб — в опасной близости от левого. Арсению кажется естественным протянуть ладонь и поправить Антону чёлку, и тот зажмуривается, но ничего не говорит. Арсений готов сидеть с ним всю ночь, если так Шасту станет легче, но, похоже, этого не потребуется. Спустя пару минут Антон всё-таки находит слова. — Я не должен был так себя вести, — говорит он, так и не открывая глаз. — Не знаю, как это контролировать. — Злиться — нормально. — Да, если при этом не страдает кто-то близкий, а в моём случае… Я то на тебе шрамы оставлю, то на Паше, то вообще к ебеням снесу площадку для первого тура — это же ненормально. Надо что-то делать с этим, а я не могу, просто не понимаю, в какое направление двигаться. А если я опять тебе наврежу? — Антон осторожно перехватывает чужое запястье и водит пальцами по месту, где раньше красовались шрамы. — Я так не хочу больше. Звучит очень по-детски, но Шастун ничего не может с этим поделать — где-то глубоко внутри он всё ещё маленький ребёнок, впервые понявший, что его мечта стать супергероем несбыточна, хотя он действительно неординарный. — Не навредишь, — тихо говорит Арс. — Конечно, не навредишь. Я теперь умею обращаться с твоей магией. Антон приоткрывает один глаз и тянет губы в усмешку. — Да что ты? — Ага, — с энтузиазмом кивает Арс. — Главное, быть готовым её принять. Шастун непозволительно долго смотрит на Арсения, задумавшись о чём-то своём и не выпуская чужих рук из ладоней, и отодвигается ближе к стене. — Иди сюда. Арсений покорно ложится рядом, и Антон, прижимая его теснее, говорит ему куда-то в лоб тихое и едва слышное «спасибо». Арсений спокойно улыбается в ответ. * Ляся оказалась права: Антон стоит на пороге у Паши в десять вечера, и вид у него такой виноватый, что Добровольский не сумел бы разозлиться, даже если бы очень сильно хотел. — Проходи, — вздыхает Паша. — Только тихо, дети спят уже. Антон кивает и как можно тише разувается, а потом следует за Добровольским на кухню. Ляйсан ставит чайник и мягко улыбается, когда Антон, краснея в который раз за день, неловко кивает ей в знак приветствия. — Я пришёл извиниться. Перед вами обоими. Мне не следовало так реагировать, и… — Антон смотрит на чужие шрамы. — Мне правда жаль, но у меня есть идея, как от них избавиться. Ну, вернее, это Арса идея, а не моя, он тоже довольно долго со следами от моей магии ходил. Но Арсений обычно дельные вещи предлагает, у него первая мысль всегда правильная. Паша вопросительно приподнимает брови. — Долгая история, — отмахивается Антон. — Помнишь, я сказал, что могу делиться магией? Давай попробуем? У Арсения шрамы сошли в ту ночь, когда я впервые так сделал. Это случайно вышло, но я могу постараться сделать так ещё раз. Давай? — Ты же понимаешь, что это звучит как бред? Шастун, люди не могут делиться магией. — Ага, колдовать без палочки и заклинаний люди тоже не могут, я слышал уже, — огрызается Антон, но прикусывает язык под строгим взглядом. — Извини. Ляйсан присаживается по левую руку от мужа, расставив по столу три кружки и глубокую миску с конфетами, к которым никто не собирается прикасаться. Паша вытягивает руку. — Ну давай попробуем. — Только скажи, если будет больно, а то вдруг я ещё хуже сделаю, — бормочет Антон. — План у тебя как всегда блестящий, конечно. Ляйсан укоризненно смотрит на мужа, но Шастун пропускает эту реплику мимо ушей и кладёт свою ладонь поверх Пашиной, прикрывая глаза. Антон ищет в себе знакомое ощущение текущей по венам магии, и находит его безошибочно: в груди словно разгорается кострище, которое пускает по венам неудержимый поток энергии. Кожу покалывает будто изнутри, но это ощущение больше не кажется чем-то неприятным — скорее наоборот, Шастуну хочется дать ему волю. Внутри него словно постоянно заперт мощный поток чего-то очень могущественного, и сейчас Антон добровольно выворачивает вентиль, — видимо, слишком резко, потому что Паша отдёргивает руку. — Ты жжёшься, — морщится он. Антон, сбившийся с волны, непонятливо моргает. — А? — В меня как будто кипяток влили, — поясняет Паша. — Больно. Он трясёт ладонью, на которой не осталось никаких видимых повреждений, — но шрамы так и не сошли. Антон недоумённо смотрит на свои пальцы, которые всё ещё приятно покалывает. — А с Арсением сработало… Добровольский делает глоток чая, откидывается на спинку стула и широко зевает. — Честно говоря, я ужасно устал, Тох. Давай домой, а после Нового года ещё попробуем, а? Три, два, один — Антон снова чувствует себя виноватым. Он понятливо кивает, опуская взгляд, и скомкано извиняется в очередной раз, шагая в прихожую. Ботинки не шнурует и не накидывает непонятно зачем притащенное с собой пальто. Паша машет ему на прощание и скрывается в гостиной, а Ляйсан неожиданно решает его проводить. Она протягивает к Антону руку, прежде чем он успевает попрощаться, и касается мальчишечьей щеки ладонью, смотря Шастуну в глаза стеклянным взглядом. — Только под твоими ладонями растают льды, только за твоими руками потянется жизнь, но какой ценой?.. Сердце Антона пропускает удар: это предсказание? Настоящее предсказание, а не гадание на кофейной гуще и не попытки рассмотреть что-то в треклятом шаре? Он не успевает ничего спросить, потому что Паша зовёт жену, и та отмирает. — До свидания, Антон, — как ни в чём не бывало говорит она, вежливо улыбаясь. — До встречи. Шастун трансгрессирует так быстро, как только может, а оказавшись в своей комнате бросается к рабочему столу, игнорируя вопросы ждущего его Арсения. Антон записывает всё, что сказала Ляйсан, и устало опускается на стул. Арсений смотрит вопросительно. — Я даже не знаю, с чего начать, — говорит Шастун. Арсений поднимается с подушек на полу, лёжа на которых смотрел поставленный Антоном сериал, и опирается бёдрами о стол, становясь рядом с Шастуном. — Начни сначала, — как всегда спокойно предлагает Арс. Антон смотрит на него снизу вверх, вздыхает и рассказывает. Предсказание, где речь идёт о чьей-то жизни, за которую придётся платить цену, пугает его до усрачки. * Машину потряхивает на родных воронежских дорогах.