Инсендио

Машину потряхивает на родных воронежских дорогах. Антон привык, а потому упирается лбом в прохладное стекло, стукаясь о него на каждой выбоине, и поминутно зевает. Они рано встали сегодня, чтобы собрать вещи и отправиться к Оксане на дачу — традиционное место для встречи Нового года. Девчонки уехали вперёд (трансгрессировали, самодовольно улыбаясь), чтобы привести дом, в котором дай бог раз в полгода кто-то бывает, в порядок и украсить его. Их машину ведёт Макар, Антон упирается острыми коленками в спину Димы, который всегда сидит впереди — это аксиома. Слева от Антона притихли Арсений с Серёжей: небось, не привыкли кататься на машинах, тем более, так долго. Сзади по дороге плетется заваленная до самого потолка машина Стаса, которого наверняка уже достал своими разговорами не умеющий вовремя затыкаться Журавль. Шастун вздыхает, бросая взгляд на побледневших гостей их малой родины, и предлагает: — Не хотите тормознуть у кафешки какой-нибудь? Поедим и в туалет зайдём хотя бы. Серёжа слишком очевидно облегчённо вздыхает, и Дима ухмыляется. На очередном повороте Арсений, не удержавшись, заваливается на Антона, да так и остаётся лежать у него на плече — Шастун не протестует. Ох уж эти пижоны из Хогвартса, думает он, не могут даже пару часов в обыкновенной тачке выдержать. * — Тошнит? Антон выходит из машины и потягивается, разминая затёкшие конечности, пока Арсений кое-как выползает следом, кряхтя и ругаясь сквозь зубы. Нормального ответа он не даёт, лишь покачивает головой, а вот Серёжа утомлённо воет: — Я сейчас сдохну. Антон с Димой фыркают, переглянувшись: остановка у придорожного кафе ребятам, видимо, не очень помогла. Теперь они, зелёные, стоят напротив деревянного дома и готовы в любую минуту свалиться прямо в снег, лишь бы отпустило. — Мда, — с сомнением тянет Макар. — Отвыкли вы от российских дорог. — Не говори, — хрипит Арсений, отвлекая внимание от поднятого вверх среднего пальца Серёжи. Антон коротко смеётся и, подхватив несколько пакетов с продуктами, направляется в дом, зная, что остальные последуют его примеру. Надо сказать, Антон и не сомневался, что дом будет выглядеть чуть лучше, чем просто хорошо — так всегда было, пока Ира не откололась от их компании. Антон иногда до сих пор чувствует себя за это виноватым, так что даже рад, что в этом году всё их примирение внезапно случилось как-то само собой — без его участия. Хоть за что-то у него не болела голова. По всему дому прямо под потолком горят уже зачем-то зажжённые гирлянды, в каждой комнате стоит по маленькой ёлочке, а в гостиной, неподалёку от деревянного стола, большая ель почти подпирает макушкой потолок. Дом выглядит так, словно его только что купили, внутри приятно пахнет древесиной и чем-то съестным — с кухни. Антон ставит пакеты на кухонный стол, и девчонки, словно котята, зарываются в них чуть ли не с головой, пока остальные расставляют вокруг ящики с алкоголем. — Так! — раздаётся громкий голос Ильи. — Предоставьте готовку мастеру и выметайтесь нахрен из кухни! — А можно остаться? — любопытствует Оксана, выуживая из пакета сырок. — Я есть хочу. — Тебе — можно, а вот тебе, — Макар строго смотрит на ворующего с тарелки орешки кешью Антона, — нельзя. Шастун на кухне — горе празднику. Это народная примета. — Ну и пожалуйста, — бормочет Антон, подхватывая коробку пастилы. — Ну и ладно. Ну и не надо. Сладости отправляются в карман красной худи, а в ладонях помещается четыре банки колы, и Антон, гордо подняв подбородок, дефилирует прочь из кухни. — Покажи дом ребятам! — просит Оксана вдогонку. — Журавль справится! В доме у родителей Окс несколько гостевых комнат, и меньше всего на свете Шастуну сейчас хочется спорить, кто какую займёт, поэтому он идёт в самую невостребованную — ту, что в подвале, с маленьким окошком под потолком. Он валится на не расправленный диван, ставит на пол жестянки; пачка пастилы выпадает из кармана — Антон за ней не тянется. Шаст достаёт телефон, и, напевая джингл из рекламы колы, включает на ютубе новогодний выпуск какого-то зашкварного шоу. Ну наконец-то. * Антон ровным счётом ничего не делает, когда слышит, как кто-то спускается вниз по деревянной лестнице, и не сдерживает улыбки, наверняка зная, кого увидит через пару секунд. Арсений замирает на пороге небольшой комнатки, держа в одной руке спортивную сумку, а в другой какой-то мешок — Антон даже цвет издалека разобрать не может. — Ты забыл вещи наверху, — говорит Арсений, так и не двигаясь с места. — Я принёс. Сверху слышится смех и топот ребят, и Шастун думает об этом как-то отстранённо: при обычном раскладе он бы сейчас рубился с кем-нибудь в карты или смотрел «Один дома» по телеку, но сейчас хочется совсем не этого. При всей любви к своей шумной компании, сегодня Антону просто нужно совсем немного тишины — потому что он устал, потому что у него было тяжёлое и богатое на впечатления полугодие, потому что он человек и заслужил немного спокойствия. Надеялся ли Антон, что ему удастся осуществить свой бесхитростный план? Да. Входил ли в этот план Арсений? Конечно, да, Шастун ведь не дурак и не бесчувственная сволочь, ему тоже хочется больше времени проводить рядом и наедине. Они не договаривались молчать, не договаривались вообще ни о чём — не было никаких пресловутых «мы встречаемся?» и «что теперь?»; им обоим хорошо, этого хватает с лихвой. Впрочем, кричать со всех крыш о том, что их дружба перешла в статус «мы-лежим-на-одной-кровати-и-много-целуемся-пока-вы-не-видите», тоже никто не спешит. Самые догадливые (Дима) и так наверняка уже всё поняли, а остальным и не надо. — Спасибо, — отзывается Антон. Он смотрит на Арсения, не меняя положения, — Попов переминается с ноги на ногу и не отводит взгляд. Шастун тянет губы в улыбку. — Иди уже сюда. Арсений ставит сумку на пол у дивана, роняя на неё подозрительно позвякивающий мешок, и Антону очень хочется пошутить про то, что Арсений спиздил у какого-то гоблина золото, но он держится и не задаёт вопросов. Мысль о том, что именно может быть внутри, внезапно греет душу, и Антон смотрит на Арсения теплее, чем планировал. Диван узкий. Шастун проделывает тот же трюк, который пригодился однажды в гостиной старост — спихивает большие подушки на пол, чтобы освободить место, и поворачивается на бок. Арсений ложится на спину, и его левые рука и нога свисают на пол, а щёку щекочет кончик чужого носа, когда Антон без зазрения совести обвивает его своими длинными конечностями и прикрывает глаза. Проходит минут пять, но ничего не происходит, и Антон думает — ну надо же, и такое бывает. Он улыбается своим мыслям и говорит: — Чего? Арсений поворачивает голову, почти сталкиваясь с ним носами. — А? Я ничего не говорил. — Но ты думал, — Антон лениво приоткрывает один глаз, — громко думал. — А ты мысли читать умеешь? — Как Эдвард Каллен, — смеётся Шастун, натыкаясь на непонятливый взгляд. — Потом объясню. Что такое? — Ничего, — Арсений поджимает губы в притворной обиде и отворачивает голову в другую сторону. — Ну Арсений. Попов не реагирует. — А-а-арс, — Шастун придвигается ближе. — Арсений. Ничего не работает, поэтому Антон, вместо того чтобы извиниться, кусает Арсения за мочку уха — просто потому что это пришло ему в голову. А ещё Попов очень смешной, когда возмущён. — Ты вообще что ли? — Нет, — Антон улыбается, — просто я находчивый. — Ты находка, — недолго думая, выдаёт Арс и сразу же отводит взгляд. Антон, недолго думая, прижимается губами к его подбородку, а потом целует, приподнимаясь на локте. Арсений, судя по всему, смущённый до предела, пытается протестующе упереться рукой Шастуну в грудь, но сдаётся под натиском — большой палец поглаживает горячую кожу Антоновой шеи. — Так о чём мы? — говорит Антон, отодвигаясь. Арсений какое-то время снова смотрит в потолок, пытаясь привести в норму сердцебиение, и говорит: — Я принёс тебе подарок. Подумал, лучше сейчас, чем перед всеми. Антон сияет, как новенький галлеон, и перегибается через Арсения, — сначала, чтобы отпить из банки колу, потом — чтобы подхватить мешочек. Мягкая тёмно-зелёная ткань приятно ложится в ладони. — Другого цвета не нашлось, конечно, — улыбается Антон. — Имеешь что-то против? — Вообще ничего. Шастун нетерпеливо развязывает тесёмочки и переворачивает мешочек — ему на грудь падает целый ворох звенящих украшений, какие-то скатываются на диван между ними с Арсением. Арс объясняет. — Ты вроде привык к своим браслетам и кольцам уже, и я подумал, что тебе без них совсем непривычно. Эти — обычные, ничего не будут у тебя забирать. Антон даже знать не хочет, сколько денег Арсений потратил на эти цацки — красивые рельефные кольца, кожаные ремешки браслетов и серебряные застёжки так и остаются лежать у него на груди нетронутыми, пока Антон пытается подобрать слова. — Обязательно было так выпендриваться? — бормочет он, чувствуя, как краснеют уши. — Это нечестно. Он берёт одно из колец и вертит его в ладони — металлический ободок обвивает змейка, и Шастун усмехается: ассоциации с факультетом Арсения естественно приходят в голову. — Погладь её, — говорит Арсений. Антон проводит по серебристой змее пальцем, и та ползёт по ободку кольца, делая круг — два глаза сияют едва заметными зелёными камнями. Шастун выдыхает, надевая кольцо на палец. — Арсений, правда, не нужно было… — Завали, — обрывает Арс, — это вообще-то от чистого сердца. — От сердца и почек дарю вам цветочек, блин, — бормочет Антон. Он нанизывает на палец ещё одно кольцо, пока Арсений достаёт из-под его бока упавший на диван браслет. В итоге Попов сам застёгивает все ремешки на чужих запястьях, пытаясь придумать, в какой комбинации они будут лучше смотреться. Антон выглядит донельзя смущённым, когда смотрит на свои руки, но только слепой не заметит, насколько он на самом деле довольный. Шастун до сих пор немного ребёнок и обожает подарки — особенно такие продуманные. — Спасибо. — Да не за что. — Нет, Арс, — Антон смотрит ему в глаза. — Правда спасибо. Арсений улыбается. — Пожалуйста. Антон тянется к нему, но передумывает прямо в процессе, и вместо того, чтобы поцеловать, говорит: — А, похуй, тоже сейчас подарю тогда. Он снова перегибается через Арсения, снова делает глоток колы и открывает сумку. Достаёт оттуда какой-то свёрток, перевязанный ленточкой (явно не его рук дело) и шлёпает Арсу на живот. Улыбается довольно-довольно, пока следит, как Арсений разворачивает подарок. Он посмеивается, когда в руках у Попова оказывается тёмно-зелёная толстовка, цвет в цвет с мешочком, который теперь валяется где-то в районе бёдер Антона. — Я настолько очевидный, да? — улыбается Арсений. — Не-е-ет, — тянет Антон, — совсем нет, ты чего. Они смеются, как маленькие дети, и целуются, как взволнованные подростки — и Антон на вкус как кола и пастила, а Арсений не может перестать улыбаться дебильной мысли, что у него такими темпами разовьётся диабет. — Ты просто ходишь в своём пижонском тряпье, — поясняет Антон, — на тебя косо смотрят. Врёт, конечно, никто здесь не стал бы косо смотреть на Арсения, даже если бы тот ходил голым. Журавль бы даже поддержал, наверное. Попов и не обижается совсем, благодарит только ещё раз десять, но толстовку так и не надевает, говорит, что это уже слишком сопливо, и Антон ржёт до слёз, потому что ну, серьёзно? Теперь у этого есть какая-то грань? Сверху по-прежнему слышится топот ног и гомон, и Шастун, успокоившись, вздыхает и вновь прикрывает глаза, укладываясь в изначальную позу: рука и нога на Арсении, нос у его щеки, дыхание щекочет кожу. — Полежим, ладно? Потом пойдём наверх, честно. Арсений кивает, и Антон почти мгновенно вырубается — правда устал. Арс гладит змейку на его кольце несколько раз, прежде чем выключается следом. * — Ни разу не по-гейски, — подводит итог Серёжа. — Совсем нет, — кивает Дима. — Просто хорошие товарищи. — Только крепкая мужская дружба. — Ноу хомо. — Да идите нахуй! — ругается Антон, так и не убирая ни руку, ни ногу с Арсения. — Я вас не звал. — Ой, простите пожалуйста, — разводит руками Дима. — Пришли вам сообщить, что Макар дал добро пожрать салатиков, а то мы все умрём с голоду. Идёте? Антон приподнимается, кряхтя, а Арсений так и остаётся лежать, прикидываясь шлангом. — Да идём, идём, — бормочет Антон. Дима с Серёжей благосклонно оставляют Арсения и Антона в одиночестве, и Антон качает головой из стороны в сторону, смотря на так и не подавшего признаки жизни Арса. — Я знаю, что ты не спишь. — Докажи. — Ты придурок? Арсений лениво приоткрывает веки. — Сам такой. Антон закатывает глаза, подхватывает с пола так и не допитую банку колы, осушая её в пару глотков, и кое-как сползает с дивана. Минут через десять ему всё же удаётся стащить ещё и Арсения — оказывается, после дневного сна его очень тяжело растормошить. Антон запомнит — на будущее. * Шаст стоит на заднем дворе и докуривает вторую, когда на крыльцо, морщась от мороза, выходит Макар. Он молча достаёт зажигалку, памятуя, что у друга никогда, — серьёзно, вообще никогда, — нет своей собственной, и Илья кивает в качестве благодарности. На улице уже темно, редкие фонари освещают округу, и в каждом доме горит свет, а во дворах разноцветными огоньками мигают украшенные ёлки и карликовые сосенки. Антон скучал по всем этим родным видам, по атмосфере домашнего праздника, по друзьям. Макар, вот, молча стоит рядом, а от этого уже как-то спокойнее. Тишину, правда, всё равно приходится разорвать. — Не писал, потому что если бы тебе пришло от меня бумажное письмо, ты бы точно подумал, что я головой поехал. — Да забей, — пожимает плечами Илья. — Оксана периодически писала, что ты живой — и ладно. Антон вздыхает, стараясь не смотреть Макару в глаза. Вместо этого он сканирует взглядом двор, а потом смотрит себе под ноги и тушит бычок в сугробе. Перед отъездом Окс всё равно уберет весь лишний мусор с помощью магии. Шасту немного стыдно перед Макаром. Всё детство вплоть до четырнадцати лет они провели бок о бок: вместе бегали по двору, учились кататься на одинаковых велосипедах, гоняли в футбол, а позже сидели за одной партой в школе и даже ухаживали за похожими девчонками. Когда пришло время уезжать в Колдовстворец, прощаться с Макаром было тяжелее всего, но на протяжении всех лет учёбы в магической школе у Антона был шанс связаться с ним в любое время дня и ночи — стоило только набрать знакомый номер или написать «Макар это пиздец» в любом из мессенджеров. За эти полгода у Антона такой возможности не было, и теперь он чувствует себя так, словно за прошедшие месяцы они с Ильёй окончательно друг от друга отвыкли. Наверное, так рано или поздно происходит со всеми друзьями детства, как бы отчаянно вы не клялись друг другу дружить до самой смерти: компании потихоньку меняются, кто-то переезжает, кому-то везёт меньше, кому-то — больше. Мелкие обиды выливаются в одну большую ссору, равнодушие растёт, и знакомые с детства вещи перестают казаться родными. Вот и Антон уже не узнаёт девчонку на заставке Макара и понятия не имеет, какой теперь у него любимый фильм. В груди что-то неприятно ноет. Каковы шансы, что Илья вообще верит во всю выдуманную Шастом историю: колледж в Англии, где нет связи и возможности уехать на выходные, — да что за бред вообще? Сам Антон никогда в жизни бы не купился. Значит ли это, что Макар просто не хочет лишний раз возникать и ждёт, пока кто-то наконец расскажет ему правду? — Илюх, — вздыхает Шаст и наконец набирается смелости заглянуть ему в глаза. — Наверное, пришло время тебе кое-что рассказать. Да, закон о секретности магического мира всё ещё в действии. Да, Нормальным можно рассказывать о магии, только если они члены семьи — но разве в случае с Макаром это не так? Разве он не заслуживает знать правду о доброй половине своей компании? К чёрту, думает Антон. Пусть это, блядь, будет новогодним чудом. В крайнем случае он попросит Пашу наложить на Илью заклятие забвения. Паша, конечно, будет вне себя от ярости, он всегда говорит, что Нормальным нельзя знать про магию из соображения их же безопасности, но Антон больше не может не делиться такой огромной частью своей жизни. Особенно теперь, когда эта самая часть способна его серьёзно покалечить или убить — кто знает, что вообще случится на следующих этапах треклятого Турнира? — Ты гей? — делает попытку разрядить обстановку Илья, и Антон смеётся. — Ага, блядь, — кивает, — поэтому два года с Ирой мутил. — Ну, слушай, эта и гея соблазнить способна. — Ты-то у нас спец. — Тох, ну я же серьёзно. — Да не гей я. Наверное, — Шаст достаёт третью сигарету. — Да и похуй, по сути, не об этом речь сейчас. Антон делает несколько быстрых затяжек, прежде чем продолжить. — Смотри, — выдыхает он вместе с дымом. — Всё, что я собираюсь сказать, покажется тебе полной бредятиной, и твоим первым порывом будет позвонить в дурку. Просто… дай мне объясниться сначала, ладно? Макар тушит окурок в снегу и складывает руки на груди, готовый слушать. Антон вдыхает поглубже, собираясь за несколько минут рассказать ему половину своей жизни. * Телевизор в гостиной транслирует то «Иронию судьбы», то голубой огонёк, то новогодний выпуск Камеди, с кухни доносится аромат Макаровой стряпни, на столах стоят подъеденные салатики — оливье и крабовый, — в руках у Антона пачка бенгальских огней, а на душе полный джинглбеллс. Не день, а сказка. Девчонки с Арсением и Серёгой играют в твистер под ехидный смех управляющего всей этой компанией Димы, Стас с Журавлём возятся с чем-то на заднем дворе, а Антон просто наблюдает за всем этим и считает минуты до заветных двенадцати ночи. Осталось, кстати, сорок девять — всего ничего, если сравнивать, например, с пятнадцатым сентября. В тот день ему казалось, что жизнь кончена: целый семестр без телефона, музыки, электронных книг, гугла и прочих плюшек цивилизации. Теперь ему кажется, что было не так и плохо, а иногда он даже ловит себя на том, что скучает по какому-то ощущению отрешённости от всего внешнего мира. Несколько месяцев единственным источником новостей для него была Оксана, и та фильтровала их так удачно, что у Антона не кипела голова от количества информации, и он ни разу не грузился ничем тяжёлым. Окс писала ему про Колдовстворец и местные матчи по квиддичу, про то, как всех терроризирует слетевшее с катушек руководство школы, про погоду, победившую команду в КВН и новых резидентов Камеди, — и замалчивала новости про пожары, конфликты и преступления. И даже не дразнилась новыми альбомами любимых исполнителей: не подруга, а золото. Теперь у Антона постоянно гудит голова от обилия новой информации, и он старается нагнать сразу всё: посмотреть все вышедшие сезоны сериалов, фильмы и вирусные видосы, найти происхождение всех непонятных мемов, послушать все новые альбомы и треки исполнителей, — и сформировать обо всём своё собственное авторитетное мнение. Понятное дело, из этой затеи ничего не выходит, и он обещает себе вернуться обратно в колею уже после Нового года. У него будет время до начала семестра, за которое он наверняка успеет даже свозить Арсения в Колдовстворец, где учёба начнётся примерно десятого. Ещё нужно связаться с Пашей — тот пару часов назад написал, что они с Эдом готовы попробовать на Антоне какую-то охуительно новую технологию, словно им тридцать первого декабря больше нечем заняться. За своими мыслями Антон не замечает, как у стола начинают скапливаться люди, отмирая только когда Оксана пихает его коленкой в бедро. — Всё в порядке? — В полном, — улыбается Антон и тянется за очередным бокалом шампанского. — Я рассказал Макару. Оксана не строит из себя дурочку, спрашивая, про что именно, сразу хмурит брови и явно собирается читать нотации. — Давай потом с этим разберёмся, ладно? — Вот у тебя всегда так, — Ира садится по другую сторону от Антона, усмехаясь, — всё потом и никакого плана. — Это обвинение? — Констатация факта. — Ди-и-има! — кричит Антон в потолок, задирая голову. — Спаси меня, мой верный друг, из лап этих монстров организованности! Дима и правда спасает, в очередной раз забирая Антона курить, и в спину им летят советы не проебаться: Новый год через десять минут и им обязательно нужно послушать очередную речь президента, постоянно переключая каналы — детская потеха, превратившаяся в дебильную традицию. На место, где секунду назад сидел Антон, невозмутимо садится Арсений, и Оксана с радостью вовлекает его в какой-то бессмысленный разговор. Ира сидит рядом меньше минуты, а после отвлекается на разливающего по бокалам шампанское Стаса. * — Никогда не праздновал Новый год в такой шумной компании. — Я догадываюсь. — Нет, серьёзно, — Арсений переминается с ноги на ногу, стоя вместе с Антоном чуть поодаль от остальных. Ребята пытаются установить фейерверк, и Шастун благоразумно решил не приближаться близко к пиротехнике — он и сам по себе тот ещё фейерверк. Эх, пиздатый бы вышел подкат. В руке у Антона два не зажжённых бенгальских огня, и он размахивает ими, глядя на салюты, которые уже успели запустить соседи. Арсений стоит рядом, из-под его куртки торчит зелёный капюшон толстовки — всё-таки надел. Антон улыбается и отдаёт ему один огонёк в тот самый момент, когда ребята бросаются врассыпную от наконец установленного фейерверка. Чтобы зажечь бенгальские огни, Антону хватает привычного щелчка пальцами. — Выпендрёжник, — бормочет Арсений. — Кто бы говорил. Арсений не может отвести взгляд от неба — фейерверк, очевидно, не совсем Нормальный, но красивый настолько, что никто не собирается уточнять, откуда он взялся. Макар громко поздравляет всю округу с новым годом, кто-то спешит вернуть поздравление, а Журавль начинает напевать ту самую песню из рекламы колы — остальные подхватывают. — Веселье приносит и вкус бодрящий, — орут все, ни разу не попадая в ноты. — Праздника вкус всегда настоящий, — бормочет Антон уже Арсению в губы, притягивая того за ворот тёмно-синей куртки. Кто-то свистит, кто-то смеётся, кто-то снимает дебильные истории в инстаграм, а Антон, прячась за пушистым мехом капюшона, прикрывает глаза и, утыкаясь лбом в чужой лоб, счастливо выдыхает. — С Новым годом, Арс. — С Новым годом. Шастун бы простоял так всю следующую вечность, но прежде чем он успевает слизать с губ Арсения ещё один поцелуй, кто-то попадает ему снежком в затылок. — Сука! — воет Шаст, моментально отпрыгивая от Арсения. — Никакой личной жизни! Под продолжающие взрываться фейерверки ребята затевают старую добрую войнушку и до онемевших пальцев лепят крепкие снежки. Антон убегает домой первым — всё ещё терпеть не может холод, — и отогревается у камина ближайшие тридцать минут, игнорируя всяческие попытки вытащить его обратно. Наконец даёт в голову шампанское, и Антон тянется за ещё одной бутылкой, с откупориванием которой ему помогает справиться только что подошедшая Оксана. Ночь обещает быть длинной, и Антон собирается не спать как можно дольше — пока у него есть железное оправдание не думать о заботах следующих дней. * Антон снова стоит на крыльце, в этот раз с Арсением наедине, и даже не курит — они просто вышли подышать свежим воздухом, потому что слишком сильно кружилась голова: время перевалило за пять утра, почти все ребята уже вырубились — кто в гостиной, а кто у себя в комнате, — и спать хотелось неимоверно. Хотелось, но не моглось: Антон не готов отпускать эту длинную ночь вот так просто, потому и стоит с Арсением на крыльце, опираясь лопатками о холодную стену дома. Ноги держат плохо, выпитое заставляет бестолково улыбаться, а Арс, стоящий рядом, вдруг кажется слишком серьёзным — румянец больше не играет на его щеках, брови нахмурены, а губы сжаты в тонкую полоску. Арсений на него не смотрит — сверлит взглядом сугроб с ровным забором из бычков. — Арс? — хрипло зовёт его Антон. Арсений словно выплывает из омута собственных мыслей, смотрит на Антона так, будто он только что пришёл, а не стоит здесь уже несколько минут кряду. — Всё в порядке? — Я… — Арс вздыхает, несильно ударяясь затылком о стену позади себя. — Думаю, когда мне нужно возвращаться. — Куда? — непонятливо моргает Антон. — Домой. Антон даже забывает, что секунду назад хотел достать счастливую сигарету из пачки, так и замирает, не ожидавший подвоха. Разве Арс не останется с ним, — то есть, с ними, — до начала следующего семестра? — В смысле? — В прямом. Ты же понимаешь, что мне нужно вернуться рано или поздно. Шастун из тех людей, чья жизнь чётко делится на чёрное и белое, — ему довольно просто судить, смотря на Арсения со стороны. Очевидно, что дома Арс чувствует себя не на своём месте, ему там некомфортно, ничего из его комнаты не говорит, что он вообще там живёт или когда-то жил, и это — дико. У Антона создалось впечатление, что Арсения там и не любят вовсе, что для родителей он скорее выгодное вложение и успешный проект, нежели ребёнок, и Шаст никогда не поймёт, как можно такое терпеть. Почему бы просто не уйти оттуда, где плохо, и не остаться там, где хорошо? — Зачем? Арсений устало трёт переносицу и снова не смотрит Антону в глаза. — Потому что они мои родители, и я не имею права так с ними поступать. Шаст отрывается от стены, чувствуя, как в груди разрастается знакомое ощущение гнева, вот только последнее, чего он хочет — злиться на Арсения. Он скрещивает руки на груди и старается быть спокойнее, но тон выдаёт его с головой. — А они имеют право так с тобой поступать? — Шаст, они любят меня и… — Хотят как лучше? — усмехается Антон. — И давно ты себе это говоришь? Алкоголь здорово развязывает язык, и Шастун забывает себя контролировать. Вокруг нет никого, кто мог бы заставить его остановиться, и Антону кажется самым правильным решением поговорить здесь и сейчас. Арсений переступает с ноги на ногу, но взгляда не отводит. Видимо, тоже начинает заводиться. — Не в этом дело, — упрямо говорит он. — Давай по-честному, Шаст. С вами круто, но сколько это продлится — десять дней? Две недели? А дальше? — Хогвартс… — А потом? Арсений снова вздыхает: очевидно, что для Шаста вся сложившаяся ситуация ясна как день. Для него это — простая арифметика и никаких лишних «но». Антон к этому привык: глобальных проблем с контролем магии ему достаточно, чтобы стараться не усложнять всё остальное, но Арсений уверен, что так жить нельзя. Нельзя спускать на тормозах все конфликты и игнорировать наступающее на пятки «завтра», нельзя не иметь по жизни совсем никаких «но» — это по-детски, а им уже не семь и даже не пятнадцать. Арсению так вообще двадцать один через пару месяцев, и пора бы взяться за ум и признать, что жить мечтами о светлом будущем не получится. Жаль, что такие мысли приходят ему на ум именно сейчас — он не хотел портить Антону праздник, но теперь их обоих уже не остановить. — Да какая разница, что потом, Арс? — Не заводи только вот эту свою шарманку про то, что нужно жить одним днём, — отмахивается Арсений. — Ты же должен понимать, что так не получится. — Я, блядь, вообще ничего не понимаю, — честно признаётся Антон. — Арс, они хоть раз в этой жизни к тебе прислушивались? Сколько ты ещё собираешься плясать под их дудку — до старости? Арсений поджимает губы — обидно. Антону за него тоже обидно, иначе бы он так не завёлся на пустом месте. Сказанное, однако, не вернёшь, и Шаст решает идти до конца. — Ты что, действительно хочешь окончить Хогвартс и всю жизнь потом работать колдомедиком? Да я ни разу от тебя не слышал ни одного слова о колдомедицине, пока не начал спрашивать, куда ты собираешься поступать после школы, потому что тебе это не интересно — и что? Угробить ещё чёрт знает сколько времени на учёбу, чтобы потом работать на нелюбимой работе? — Это прибыльно. — Хуибыльно! — за неимением мгновенно приходящих на ум аргументов прикрикивает Шастун. — Семья — это единственное, что у меня было, есть и будет всегда, — сквозь зубы твердит Арсений. — Никто больше не останется со мной, если случится что-то плохое, никому больше не будет до меня дела в любое время дня и ночи. Незаменимых людей нет, если дело касается не семьи, и мои родители единственные люди, которые взаправду обо мне волнуются. Я не имею права относиться к ним неуважительно, они для меня сделали столько, сколько больше никто никогда не сделает. — Ты меня, конечно, прости, но, по-моему, они лишат тебя наследства, если ты вдруг дашь им понять, что ты не идеальный сын, а обычный человек со своими загонами, мечтами и желаниями. Они нихрена о тебе не знают! — Они заботятся обо мне! Кто ещё станет? — Я! — Да ты о себе-то позаботиться не можешь! Голос Арсения вдруг кажется слишком громким, и Антон больше не находит, что сказать: ярость перекрывает все адекватные мысли, и ему вдруг хочется вцепиться в Арсения и пару раз хорошенько приложить его о стену позади. Из приоткрытого окна в гостиной всё ещё доносится допотопная музыка, гирлянды на ёлке продолжают мигать, а хозяева загородных домов — посапывать в своих кроватях. На какое-то мгновение Арс снова выглядит испуганным своими же словами, но почти сразу возвращает себе невозмутимый вид — привык идти до конца. — Если у тебя естественная реакция на заботу — ярость, это не значит, что у остальных так же, Антон. Нормальные люди радуются помощи, а не отнекиваются от неё до тех пор, пока катастрофа не приобретет вселенские масштабы. — Вот иди, блядь, и радуйся помощи от своих родителей. Не умри там только от счастья, — зло выплёвывает Шастун, и лампочки на ёлке перегорают, пока он нервно прокручивает на пальцах подаренные кольца, — а то придётся им родить ещё ребёнка, чтобы и ему жизнь испортить. Видит бог, Антон не хотел этого говорить и не сказал бы никогда, будь немного трезвее и спокойнее. Он бы и не подумал об этом, но сейчас, когда в ушах шумит от злости и хочется вдоволь прокричаться и киношно разбить в доме всю посуду, не анализирует, что говорит. Он жалеет о сказанном, едва слова срываются с языка, и готов забрать их обратно, — даже делает пару шагов назад, отшатываясь, когда Арсений смотрит на него, как на предателя. — Арс, я… — Отъебись. — Арс… — Антон снова пытается приблизиться, но ему в грудь упирается чужая волшебная палочка. Шастун беззащитно и медленно поднимает ладони на уровень своего лица. — Пожалуйста, давай нормально поговорим. — Наговорились уже. Тон Арсения слишком спокойный, и лучше бы он кричал и размахивал руками, чем смотрел на Антона так холодно и безразлично, словно разочаровался в нём и больше никогда с ним не заговорит. Под напором чужой палочки Антон делает несколько шагов назад и пропускает Арсения — тот сбегает вниз по ступенькам крыльца. Шастун догадывается, что хочет сделать Арс, слишком поздно, но всё равно пытается его догнать. — Подожди, — он едва не поскальзывается на ступеньках, — Арсений, постой… Голос Антона тонет в хлопке трансгрессии. На мгновение в округе воцаряется тишина, а потом припаркованные неподалёку машины заходятся сигнализацией. Это длится недолго, кто-то позади Антона шепчет заглушающее заклятие, и шум прекращается — только чья-то собака продолжает испуганно лаять. Несколько секунд спустя Оксана дёргает Антона за рукав, и он отмирает. — Я придурок, — говорит Шастун. — Вы оба придурки, на уши меня поставили. Королевы драмы. — Он меня ненавидит. Оксана отрицательно мотает головой и тянет Антона в сторону дома. Шастун, нехотя передвигая ноги, пытается справиться с накатившим чувством вины, и его желания скачут от отметки «забыть Арсения навсегда» до «броситься за ним по пятам сейчас же и извиняться, пока не простит», но Фролова — слишком хорошая подруга, чтобы позволить ему сделать что-то из этого. — Я… — начинает Шаст. — Антон, — обрывает Оксана, — пожалуйста, хоть раз последуй своему же совету. Подумай об этом завтра. Шаст растерянно кивает и бредёт вниз, раздевается, смотря в одну точку перед собой, и падает в кровать, почти мгновенно забываясь беспокойным сном. На горизонте занимается тусклый зимний рассвет.