Инсендио

— Можешь повторить ещё раз? — Ага, — кивает Антон. — «Только под твоими ладонями растают льды…» — Это потому что у тебя ладошки потные. — Дим! — Шастун, перестав расхаживать по гостиной, останавливается напротив Позова и упирается кулаками в бока; выглядит потешно. — Вообще сейчас не до шуток. — Ладно-ладно. Продолжай. Кот Васька, лежащий на Диминых коленях, мяукает и изворачивается кракозяброй. Дима смотрит на него скептически, но гладить так и не перестаёт. — «…только за твоими руками потянется жизнь, но какой ценой?» Дима поправляет очки и откидывается на спинку дивана, тяжело вздыхая. И почему Антон решил поделиться тем, что ему угрожает смертельная опасность, уже после того, как они прибыли обратно в Хогвартс? Он, конечно, попытался оправдаться, что в Воронеже не хотел портить всем праздник, — и так достаточно набедокурил — но Дима всё равно весь извозмущался. — Это звучит так, будто ты растопишь Арктику и намутишь там поле с цветочками. — Ага, а что за цена? — Всемирный потоп. — Охуенно. Антон падает в кресло рядом с Димой, но тут же выпрямляется и шипит. Паша с Эдом всё-таки набили ему татуировки рядом с правой лопаткой. Сначала Шаст не чувствовал никакой боли, но и действия особо не ощущал, а теперь, когда он постоянно был на нервах, татуировки словно «включились» и, начав своё действие, отозвались болью. Первые дни в Хогвартсе было совсем плохо, и Шаст чуть ли не каждый час ходил к Паше проверять татухи, а теперь уже полегче — организм привык к своеобразной магии и плавно перестаёт пытаться её отторгать. Это всё теории Добровольского, на самом деле, но Антон предпочитает в них верить, чтобы окончательно не ебануться. В конце концов, под его руками за две недели ничего не взорвалось — это ли не чудо? — До сих пор болит? — Дима морщится, будто ему тоже неприятно. — Нормально, — отмахивается Антон. — Но всё равно пора сходить проведать Пашу. Заодно спрошу, есть ли у него какие-нибудь советы, как пережить следующее испытание. Ну, кроме «не сдохни». Дима кивает. Кот Васька, перелезший на колени Антона, возвращается обратно к Позову — шастунские коленки оказались неудобными и костлявыми. — А ты не пробовал у него спросить про предсказание? Ляйсан Альбертовна его жена, может, он знает чего. — Да это гадание на кофейной гуще, Дим. — Вообще-то… — Да-да, оно действенное, если правильно интерпретировать, я в курсе, это просто выражение такое, — Шаст закатывает глаза и поднимается с места. — Пойду я, пока старосты на патруль не повыползали. — Арсения боишься? Антон аж останавливается. Они не говорили об этом — вообще. Арсений так и не вернулся в Воронеж, а все его вещи — и даже птичку Мурку — забрал домовик. Серёжа метнулся за Арсением сразу, как узнал, что тот свалил, но вернулся в Воронеж ни с чем: на примирение Попов идти отказывался наотрез и даже разговаривать с Матвиенко не стал. — Очень боюсь. Сейчас уссусь просто. Дима хмыкает и переключает внимание на кота. Шаст на автомате проводит большим пальцем правой руки по кольцу на указательном, и маленькая змейка делает оборот. Он не стал снимать кольца и бросаться в Арсения подаренным — Шаст не соврал, когда сказал, что ему понравилось. Арсения в толстовке он, конечно, больше не видел — да и вообще почти не видел, если уж совсем честно говорить. После уроков Шаст теперь пропадает на квиддичном поле или у Паши в кабинете в попытках наколдовать что-то вразумительное палочкой — потому что ему всё ещё нужно выжить на Турнире, а показывать, так сказать, фокусы руками ему нельзя. Успехов в этом плане особо не наблюдается, но Шастун не сдаётся. Хватит с него уныния. Антон машет Диме на прощание, ясно обозначая, что разговаривать с ним о Попове не собирается, и исчезает. Дело даже не в том, что Шастуну не хочется разговаривать с Позовым об Арсе. Просто Дима слишком многое понимает, и говорить с ним о чём-то важном — это словно во второй раз рассказывать другу смешную историю. Бесполезно для обоих, короче. Хогвартские коридоры встречают привычными уже сквозняками, и Антон недовольно морщит нос, накидывая на голову капюшон толстовки. Дима в чём-то прав, Шастун действительно боится встретить Арсения: ему не хочется неловких кивков головой или однообразного сухого «привет». Антону нужно с ним поговорить, но они оба, видимо, до сих пор не готовы для этого разговора. Если быть до конца откровенным, Шастун хотел было идти извиняться уже на следующий после ссоры день, но потом снова загнался, а следом опять чувствовал себя виноватым, — и в итоге скачки настроения его добили, и вместо злости и вины осталась только усталость. Именно уставшим Антон себя и чувствовал, что парадоксально — у него ведь каникулы были. Отдохнул, блин. Антон бы никогда не признался, но был даже немного рад, что нужно возвращаться обратно в Хогвартс: по крайней мере, родители перестали изо дня в день спрашивать, всё ли в порядке, и Оксана больше не предлагает одну гениальную идею за другой каждую свободную минутку. Шастун любит её, честно, но иногда Фроловой слишком много — особенно, если она знает что-то, чего не знают все вокруг. Шастун на полном серьёзе спрятался ото всех у Макара дома и сидел там безвылазно трое суток, никем не тревожимый, — только показывал Илье, «чё могёт», и играл с ним то в плойку, то в карты. Макар лишней хуйни не спросил и в беде не бросил — вот что значит настоящий верный друг. С Оксаной всё-таки пришлось поговорить — и слава богу, потому что без этого Антон, наверное, действительно двинулся бы. Он рассказал и про предсказание, и про магию — про всё, о чём вообще мог рассказать. Даже про них с Арсением. Оксана понимающе кивала и сказала, что ей надо переспать с этой информацией, а на следующий день выдала примерно восемь планов, как Антону пережить следующий семестр. Во все эти варианты входили две вещи: защитные татухи и сиги. Первые жгут кожу и сейчас, вторые — болтаются в просторном кармане толстовки. Может, у Антона действительно есть шансы. * В классе, к которому прилегает личный кабинет Добровольского, непривычно пусто. Обычно Паша работает над своими бесконечными задумками здесь, а не в пыльном маленьком помещении. Может, сменил тактику. Антон коротко стучится во вторую за пару минут дверь и, дождавшись хриплого «да», заходит внутрь. Кабинет тускло освещают почти догоревшие свечи, а за большим резным столом обнаруживается совсем не Паша. Эд поднимает взгляд от каких-то книг и, увидев Антона, машет ему рукой. — Здарова, малой. Чё встал, проходи. Антон прикрывает дверь и смотрит на Эда вопросительно, пока тот отодвигает от себя книги и устало потирает глаза. Выграновский зевает, и Шаст зевает вслед за ним — чёртова цепная реакция. — Ты решил ещё немного потусить в Хогвартсе? — Паша попросил, — тянет Эд. — Вдвоём легче над этим дерьмом работать, да и… Эд замолкает, отмахиваясь, и встаёт со своего места, подходит к захламленным шкафам. — И — что? — Ну, эмоциональная поддержка, все дела, — по ощущениям, ещё немного, и Выграновский зайдёт в какой-то из шкафов полностью и навсегда потеряется в Нарнии. — Буду громче всех кричать «Шастун!» с трибуны. — Трибун больше нет. — Блядь, — вздыхает Эд и достаёт, наконец, вискарь. — Ну и нахуй я приехал тогда… Антон коротко смеётся, а Выграновский машет палочкой, и вся макулатура со стола складывается в ровные стопочки и отправляется по ящикам, а её место занимает бутылка. Эд смотрит на Антона вопросительно. — Будешь? — А Паша?.. — Ушёл спать. — Но он же заметит пропажу. — Заметит, — кивает Эд и по новому мановению палочки на стол плавно приземляются два стакана, — и что? Антон не может не согласиться. — Прежде чем ты начнёшь спаивать малолетних, глянь, чё там с татухами у меня, всё ли в порядке. — Болят? — Ноют немного. — Иди сюда. Антон послушно подходит и поворачивается к Эду спиной, тянет толстовку со спины вверх до тех пор, пока не цепляется пальцами за её нижнюю резинку. Так и стоит, закинув руки себе на плечи, пока Эд, подсвечивая себе люмосом, внимательно рассматривает рисунки. Шаст видел, как они выглядят со стороны — пиздато, как и всё, что бьёт Эд. Они с Пашей и Даной пыхтели над этими маленькими тонкими татуировками часа четыре, не меньше, — Антон успел семьсот раз пожалеть, что вообще на это согласился. Дана сказала, что они бьют всего три слова на пробу: «защита», «сохранность» и «исцеление», — все на каком-то сложном языке, названия которого Шастун так и не смог запомнить, знает только, что на нём разговаривают огнепоклонники — немногочисленные представители одной из древнейших религий. Соколова рассудила, что будет логичнее набить Антону что-то на нём, а не пытаться усмирить его огненную магию холодными рунами. Пока Эд сосредоточенно и крайне медленно выводил закорючку за закорючкой, Дана с Пашей, проштудировав кучу внушительных книг, шептали заклинания на незнакомом языке. Антон искусал все губы — было больно и очень горячо. И все эти страдания ради трёх слов, написанных друг под дружкой над правой лопаткой, ближе к плечу. В общей сложности, они вряд ли занимали больше трёх сантиметров в длину и ширину. — Всё окей. Ты чувствуешь какой-то эффект от них вообще? Шаст разворачивается, почёсывая затылок. — Ещё ничего не взорвал за то время, пока их ношу. И даже с лестниц не наёбывался. И даже… — Я понял, — ухмыляется Эд. — Будем надеяться, что с более масштабными штуками они тоже сработают. — Кстати, хотел спросить. Вы реально думаете, что если в меня запустят Авадой, эти татухи материализуют вокруг силовой щит или что-то типа того? — Нет, если в тебя запустят Авадой, ты сдохнешь, — пожимает плечом Эд, пока открывает виски. — Но если запустят чем-то другим, то вероятность летального исхода близится к нулю. И повреждений будет меньше, чем обычно. Может, эти штуки даже полностью нейтрализуют эффект. Ты не пробовал? — Что? Хреначить в себя «остолбеней»? Как-то не приходило в голову. — Хочешь, я? — Да я как-то не за этим сюда пришёл, знаешь ли. — Не за этим тоже, — Эд держит в руках два стакана и покачивает один из них. — Но по этому поводу у тебя претензий нет. Шаст закатывает глаза, и Выграновский всё-таки отдаёт ему вискарь. Напиваются они методично и довольно быстро. Антон морщится каждый раз, потому что неразбавленный виски ему кажется гадостью, а колы у Паши, разумеется, нет. Эд над ним смеётся и падает в итоге в преподавательское кресло, пока сам Шастун оккупирует стол — сидит на нём по-турецки и боится наебнуться. От бухих падений татухи, кажется, не призваны защищать. Из закусок у них только полупустая коробка шоколадных конфет — Паша обожает обыкновенные «Коркунов», и об этом знает весь Колдовстворец, — и Антон уничтожает её в одно лицо, даже не замечая. Шастун старается следить за временем, уговаривая себя вернуться в гостиную до комендантского часа, но в итоге перестаёт заниматься самообманом. Ночевать, очевидно, придётся прямо здесь. — Ну чё? — Эд вытягивает ноги и кладёт их на стол. — Чё? — Шаст двигается немного вбок, чтобы Выграновский его не задел. — Да брось, ты же хочешь поболтать. Душу там отвести, все дела. У тебя на лице написано. — А у тебя на лице написано, что тебе похуй. Эд приподнимает брови, пытаясь понять выпад, и Антон, ухмыляясь, стучит по своей переносице указательным пальцем. — А, сука, точно, — усмехается Эд. — Постоянно про неё забываю. Они сидят в тишине ещё пару минут, и всё это время у Антона в голове лихорадочно бьётся мысль, что ему хочется рассказать. В конце концов, Эд — единственный в Хогвартсе, кто вообще станет его слушать и, скорее всего, не будет осуждать и цокать языком на каждое его предложение. Возможно, Антону следует завести личный дневник, чтобы рассказывать всё хотя бы бумаге, но с дневниками, как известно, всегда происходит какая-то лажа: их либо кто-то находит и читает, либо они становятся, блядь, крестражами. Да и почерк у Антона такой себе, если честно, не создан он для писательства. Шаст плюёт на своё собственное правило «если можешь сделать что-то руками, забей на магию», и, выставляя руку вперёд, поднимает с пола бутылку, только подумав об этом. Горлышко мягко врезается в его ладонь, и Антон свинчивает крышку силой мысли — буквально. Он наливает себе ещё виски, ставит открытую бутылку в опасной близости от своего бедра, и мельком смотрит на Выграновского — тот выглядит впечатлённым. — И ты ещё постоянно жалуешься, что тебе не даётся магия, — бормочет Эд. — Она и не давалась, пока Арсению в голову не пришла эта ебанутая идея поколдовать без палочки, — Шаст вздыхает. Эд щурит взгляд. — Какой-то этот твой Арсений слишком догадливый. — Он не… — Да не пизди, — Выграновский делает ещё глоток и снимает ноги со стола, теперь упирается локтями в колени, смотрит на Антона снизу вверх. — Проблемы в раю? Шастун поджимает губы. Из-за приглушённого света в кабинете и алкоголя ему немного хочется спать. Он снова перестал высыпаться, и, хотя содержание его снов больше не такое уж кошмарное, всё равно не может сомкнуть глаз с пяти, а то и четырёх утра. Снится Арсений, конечно, — Антон даже не удивлён. — Не знаю, — честно признаётся Шастун. — Не уверен, что нам обоим вообще всё это нужно. У меня и без этого проблем выше крыши, а ему, ну… — Если ты сейчас начнёшь говорить, что рядом с тобой ему угрожает опасность, я тебя выгоню. Ты буквально, блядь, творишь магию из нихуя. — Я не это хотел сказать. Антон думал об этом, конечно. Думал, что рядом с ним Арсению — как и любому человеку вообще, — может угрожать опасность. Думал и не находил в себе сил делать вид, что сможет справиться со всем этим в одиночку. Антон не считает, что он вправе выбирать за людей, что им делать и с кем им быть, и не видит смысла раздувать драму из ничего. Если Арсений хотел быть рядом, несмотря на все проблемы, которые нёс с собой Антон, — хорошо. Другой вопрос, поменялось ли что-то теперь. — Тогда что? — Мы поссорились после Нового года, наговорили друг другу хуйни какой-то. Я, кажется, надавил на больное, но он тоже хорош гусь, и… — И вы бегаете друг от друга, как в детском садике. Антон отводит взгляд, потому что — да. Так и есть. Эд вздыхает и забирается на стол рядом с Антоном, тоже складывает ноги по-турецки, и теперь они касаются друг друга тощими коленками. Шастун лихорадочно думает, чем ответить на обвинение, и вспоминает, что лучшая защита — это нападение, поэтому и спрашивает: — Скажи лучше, ты зачем ко мне сосаться полез после Святочного бала? Эд смеётся с обиды в чужом голосе. — Ты мне сейчас предъявляешь, потому что я полез или потому что не зашёл дальше? Антон вспыхивает, как спичка, — и без того румяный из-за алкоголя, теперь и вовсе представляет из себя жалкое зрелище. Напал, блин. Сраный нападатель. — Иди нахуй. — Да я не специально же, — ухмыляется Эд. — Перепутал тебя. — С кем? — Ты не хочешь знать, поверь мне. — Пиздец, — вздыхает Антон. — Никогда бы не подумал, что ты, ну… не по девчонкам. Эд снова смеётся. — Забыл? — он указывает на свою переносицу. — Мне похуй, Антон. Я имею это в виду. Шаст чувствует себя неловко, словно разговаривает со старшим братом про свою первую любовь. По крайней мере, ему кажется, что в такие моменты люди себя ощущают как-то так же, и сейчас клянётся себе не докучать подобными разговорами Еве, только если та сама не захочет. — И давно ты понял? — Да как-то всегда знал. — И что, давно вы с ним… ну… — Это называется «вместе», Антон. Относительно. — То есть, он не из Хогвартса. — Нет. Но если ты хочешь поиграть в угадайку, то это плохая идея. — Ну блин, интересно же. Получается, он с нами приехал. И, если ты перепутал его со мной, он тоже высокий… — Шастун поднимает взгляд вверх, пытаясь вспомнить хотя бы кого-то, кто подходит под описание. — Пиздец, ну и головоломка. Эд нервно дёргает уголком губ. — Меньше знаешь — крепче спишь, малой. — И что, твой… — Антон физически не может выговорить слово «парень», или «бойфренд», или, не дай бог, «дружок», смотря Эду в глаза, — не разозлился, когда узнал? — А должен был? — Выграновский выгибает бровь. — Вообще, у меня, знаешь ли, свои взгляды на всё это. — В смысле? Эд становится каким-то слишком серьёзным и делает глоток прямо из бутылки, морщится и устало вздыхает. Антон уже не знает, кому из них двоих нужно было выговориться больше, и только сейчас вспоминает про сигареты. Тянет из пачки две и поджигает обе щелчком пальцев. — Не выёбывайся, — ухмыляется Эд. Они делают по паре тяг, и Шастун не выдерживает. В конце концов, не так и часто ему выдаётся возможность бухнуть с Выграновским, а не под градусом он вообще редко что-то рассказывает о себе. И дело даже не в том, что Эд плетёт какой-то таинственный образ — нет, на это ему бы не хватило ни терпения, ни мозгов. Просто так выходит, что он может болтать без умолку, но ничего так и не сказать. Тоже своего рода мастерство — Антон почти завидует. — Так что за взгляды? Эд чешет затылок. — Никогда не понимал, как вам всем удаётся любить кого-то одного, — немного сипло говорит он, выдыхая дым. — Это же пиздец неудобно и даже звучит неправдоподобно. Ещё немного, понимает Антон, и у него взорвётся мозг от полученной за один раз информации. — Хочешь сказать, у тебя есть ещё кто-то? — Ага. — На постоянной основе? Сразу двое? — Малой, там всё сложнее, — Эд тушит сигарету о бок опустошённого стакана. — Не буду травмировать твою нежную психику. Погуглишь. Ну, когда сможешь. Эд поднимается со стола, подхватывая бутылку, и прячет оставшийся виски обратно в шкаф, особо не парясь о незаметности. Он роняет пару вешалок — нахуя в кабинете вообще гардероб? — и глупо прыскает. Плюхается в кресло и медленно выдыхает, прикрывая глаза, словно только что пробежал несколько километров. — Как давно ты не бухал? — интересуется Антон. — Давно. Даже на Новый год особо не удалось. — Тогда понятно, — улыбается Шаст. — Эд? — Чего? — Выграновский лениво приоткрывает один глаз, как сонный кот. — Ещё какие-то вопросы? — А как к твоему мировоззрению относится твой… — Блядь, Шастун, если ты скажешь слово «парень», я не откушу тебе лицо, угомонись. Нормально относится, — Эд вздыхает и уже тише договаривает: — А вот его избранница — не очень. Антон перерабатывает всю полученную информацию ещё пару минут, за которые успевает едва ли не вылизать свой стакан, и ложится прямо на стол, пялится в высокий потолок — они в Хогвартсе везде высокие, вычурные, как и всё в этой блядской школе. Алкоголь всё-таки отличный анестетик: Шаст забывает про свои тату, хотя, казалось бы, в обществе Эда это вообще не представляется возможным. Он зевает, а потом вдруг тихо смеётся. — Чё? — интересуется Эд. — Пиздец ты гроза семейных скреп, Эдик. — В жопу себе своё Эдик засунь. И скрепы туда же, — Выграновский пихает его в бедро, вновь вытягивая длинные ноги. — Но вообще — да. Даже жаль, что около моего подъезда в Москве не сидят бабки старые, я бы им подкинул тем для обсуждений. Шастун улыбается и переворачивается на бок, пытаясь съёжиться на крепком, но не слишком длинном столе, чтобы отрубиться хотя бы на часик. Он не видит, как Эд закатывает на это глаза, но чувствует, как поверхность становится мягкой, а сверху его укрывают пыльным пледом. Шастуну вселенски лень открывать глаза, он и без этого понимает, что Эд трансфигурировал стол в диван. — Спасибо, — бормочет Антон. — Паша нас завтра прикончит. — Оставь это мне, — сипит Эд, снова устраиваясь на кресле. — Спокойной ночи. — Спокойной. Ничего страшного этой ночью Антону не снится. Точно снится Арсений, но Шаст не запоминает детали — только жгучее чувство вины и желание извиниться. Это не новость, Антон нечто похожее и днём испытывает, ничего страшного. Что-нибудь придумает. * Шаст просыпается от того, что кто-то прикладывает горячую сухую ладонь к его лбу. — Температура покойника, — объявляет Пашин голос. — Шастун, ты что, пал в неравном бою с алкоголем? Антон кое-как разлепляет глаза, понимая, что, видимо, в этот раз его бессонница дала сбой и позволила ему проспать даже завтрак. Живот тут же протестующе урчит, и Шаст болезненно морщится. — Есть?.. — Антипохмельное? Конечно. Но я тебе его не дам. — Чёрт… Антон тяжело поднимается на ноги и озирается, пока Паша трансфигурирует диван обратно в свой стол. Эд всё ещё сопит в кресле. — А его? — А ему на пары не надо, в отличие от некоторых. Вы чем думали вообще? А если бы Вас нашёл какой-нибудь Филч? Я бы как потом объяснял, что мой чемпион и человек, которого я вообще сюда внепланово привёз, бухают ночами у меня в кабинете? — Да мы случайно, — обиженно оправдывается Антон. — Я просто татухи зашёл проверить, и… — Проверил? — Эд сказал, порядок. — Вот и вали теперь. Если ускоришься, успеешь на завтрак. Антон ретируется, оставляя Пашу возиться с Эдом, и мечтает только об одном: упасть в кровать и проспать ближайшие дня два, — но у него сегодня Зелья, а Антон и так не был на них с начала семестра. Надо бы показаться. Шастун идёт сразу в Большой зал, и, едва переступает порог, путается в своих ногах и почти падает, но автоматически цепляется длинными пальцами за чьи-то плечи. Из чужих рук падают увесистые книжки, и девчонка, которой не посчастливилось оказаться рядом, недовольно морщится. — Сорян, — бормочет Антон, помогая ей поднять учебники. — Не хотел… Она смотрит на него то ли сочувственно, то ли снисходительно, и Антон замечает серебристо-зелёный галстук слишком поздно — девушка явно ни слова не поняла. Он лопочет что-то на неубедительном английском, и дама, задрав аккуратный носик, спешит удалиться. Антон чешет затылок и упорно не смотрит в сторону слизеринского стола, и даже садится к нему спиной за пуффендуйский, напротив Димы. Дима всё усугубляет: — Серёга сейчас лопнет от смеха, по-моему, — говорит он, смотря куда-то поверх плеча Антона. Шаст краснеет. — От тебя ещё и перегаром несёт за три версты, бедная девчонка, у неё наверное аристократический шок. — Она выглядела так, словно я душевнобольной. — А разве нет? — Дим, вообще вот не помогаешь. Позов толкает к нему целую тарелку с горячим омлетом и сосисками и чашку чая. Потом достаёт откуда-то заканчивающиеся быстрее всего булочки с вишней. Антон благодарно кивает и поглощает предложенное, чувствуя, как в голове немного проясняется. Шаст, кажется, спиной чувствует чужой взгляд, и горбится, едва удерживаясь от того, чтобы накинуть капюшон. — Он смотрит? — тихо спрашивает Антон. — Арсений? — невозмутимо уточняет Дима. — Он всегда смотрит. Антон хмуро доедает свою булочку — Шаст не в восторге от этой информации. Дима машет Арсению с Серёжей и потешается над реакцией Антона — тот пинает его своими длинными ногами под столом. — Антош, ну ты ёбик? Хотя вы оба ёбики. Бегаете друг от друга, как школьники. — Мы и есть школьники. — Как школьники из американских подростковых фильмов. Что вы там друг другу наговорили такого? — Я сказал, что его семья — фуфло, — бубнит Антон с набитым ртом. — А он сказал, что я не могу о себе позаботиться, и чего, мол, тогда говорить о нём и об остальных. — Вы оба были бухие, люди всегда горячатся, когда ругаются нетрезвыми. Это нормально, Шаст. Это объяснимо. — Он сказал, что всё равно всегда будет возвращаться к семье, — Антон вздыхает. — Как можно возвращаться туда, где тебя так очевидно не любят. — У всех разное понятие о любви. То, что его родители не похожи на твоих или моих, ещё не значит, что они плохие. — Они на родителей-то не похожи… — Шаст. Антон вздыхает. — Он вообще-то прав отчасти, — тихо говорит Антон. — Я реально не знаю, как о себе заботиться. — Именно поэтому у тебя и есть мы, горе-герой. А теперь допивай свой чай и пиздуй в комнату, в порядок себя приведи, а то на зомби похож. Как Паша тебе вообще позволил так нажраться? — О, это был не Паша. Это был… — Малой! — орёт Эд через весь зал, и Шастун оборачивается, чувствуя, как снова краснеет. — Ты забыл! Эд размахивает чем-то, и идёт к ним с Димой, ну что за долбоёб. Обязательно было так кричать? — На, — изрекает Эд, роняя на стол перед Шастом пачку сигарет. — Пиздец ты беспалевный, — шипит Антон, пряча её в карман. — Да не переживай, — следующим предметом, который валится на стол, оказывается пузырёк антипохмельного, и Шастун даже знать не хочет, как именно Эд выпросил его у Паши — сразу присасывается к горлышку. — Спасибо, — кивает Антон Эду, пристроившему свою костлявую задницу рядом с ним. Шаст расправляется с ещё одной булочкой, делает последний глоток чая и убегает восвояси. На Зелья он опаздывает, потому что минут пятнадцать не может вспомнить, куда подевал собственную палочку. * Арсений заебался чувствовать себя виноватым. Честное слово, это ощущение живёт с ним бок о бок всю его сознательную жизнь. С самого детства Арс виноват просто кругом, и иногда ему кажется, что проще вообще сесть, сложить ручки и ничего не делать, — но вот тогда он точно будет виноват во всём пиздеце, который творится в его жизни. За две недели до начала семестра не было ни дня, чтобы Арсений не чувствовал груз вины — и из-за этого он злился ещё больше: на себя, на Антона, на родителей, на всех, блядь, вокруг. Мама не сказала ни слова, когда он вернулся, только посмотрела победоносно, одним взглядом заставляя Арсения услышать в своей голове её вздох: я же говорила. Арсений не стал ей ничего рассказывать, а мать не стала спрашивать. Отец словно и не заметил пропажи сына, и эта культура замалчивания проблем Попова заебала тоже, но ничего сделать он с ней всё равно не мог. Лучше так, чем выслушивать нотации о том, как он неверно поступил. Отец несколько раз захаживал к Арсу в комнату, чтобы поговорить о предстоящих этапах Турнира. Сказал, что ему важно, чтобы Арсений победил: «Тебе же самому будет приятнее, если ты всех там сделаешь. Ты же любишь быть первым». Арсений, по ощущениям, больше вообще ничего не любил. Было время, когда он действительно гордился своими успехами — потому что нужно было хоть чем-то, — а теперь хотелось бы гордиться чем-то своим, а не навязанными родителями стандартами «высшего общества», о котором Попов только из их уст и слышит. Арсений запутался и больше не понимает, что из его жизни принадлежит ему, а что навязано кем-то ещё — даже решение принять участие в Турнире было спровоцировано злостью на предков. Тревожные мысли цеплялись одна за другой, и Арсений ходил по особняку тенью и часами пропадал в семейной библиотеке, по привычке выискивая что-то ещё о беспалочковой магии и похожих на Антона волшебников. Даже если они не помирятся, он сможет передать информацию через Диму. Арсений буквально сказал Антону, что он ничего не может сам — и это, пусть и было отчасти правдой, наверняка здорово его задело. Можно подумать, Арсений чем-то лучше Антона: он чуть не сдох от одиночества за две недели дома. Без друзей, без поддержки — сложно всем, не только Шастуну. К сожалению, помимо чувства вины, Арсения всю жизнь преследует ещё и подруга-гордость, поэтому в Хогвартсе он так и не набирается смелости подойти к Антону первым, хотя шансов уйма. Серёжа называет его долбоёбом, и он прав. Арсений ничего не может с собой поделать, просто гасится от Шастуна по углам и старается не сталкиваться с ним, за километр обходя излюбленные им места. На факультатив Добровольского он тоже больше не ходит, вместо этого отсиживается в башне старост, методично обкладывая себя книгами. Серёжа, если не занят Юлей (а теперь он занят ей довольно часто, что вполне объяснимо), приходит и просто сидит рядом, не пытаясь развести Арса на разговор. Попов ему почти благодарен, но, возможно, было бы лучше, если бы Матвиенко всё же выпотрошил из него хоть что-то — Арсению становится сложно молчать. Проблемы со сном начинаются сами собой: Арс не может уснуть, каждую ночь доводя себя едва ли не до паники, мысли скачут с Турнира на вопросы о собственном будущем, а потом всё сводится к Шастуну. Он каждый завтрак провожает Антона взглядом от входа до стола и от стола до входа, но так ни разу и не поднимается, чтобы преградить ему путь. Сегодня почти решается подойти, пока Антон ещё доедает — Шаст выглядит как смерть: бледный, замученный, какой-то совсем уставший, — а ещё едва не сбил однокурсницу Арсения с ног. Попов не успевает даже встать, потому что в дверях возникает Эд, приговаривая, что Антон что-то у него забыл. Арсений щурит глаза. Настроение падает моментально. — Ой, бля… — вздыхает Серёга. Арс поджимает губы, подхватывает сумку и поднимается из-за стола. У него есть дела поважнее. Арсений пока не придумал, какие именно, но точно есть. * Антону кажется, что он немного сходит с ума, потому что всё, что ему нужно — это ответный взгляд в его сторону. Он знает, что сорвётся моментально: просто подойдёт и сделает со всей этой ебанутой ситуацией хоть что-нибудь. Что угодно: извинится, покроет всё вокруг матом, просто без слов притянет Арсения к себе. Решит по дороге. Как назло, Арсений в его сторону не смотрит совсем, сколько бы Антон ни выглядывал его на парах или в Большом зале. Видимо, снова себя накрутил. Шаст его не винит — он сам в эмоциональном плане словно на американских горках катается. На тренировочные матчи постоянно приходит Серёга, чтобы поддержать Юлю, с которой они всё-таки сошлись: Антон смеётся полчаса, когда Топольницкая рассказывает ему, какой Матвиенко на самом деле тормоз. Шаст думает использовать это против него на общих собраниях в гостиной старост, и тут же себя останавливает: кто сказал, что они вообще повторятся? От этой мысли становится ещё хуже: он прожил в режиме «без Арсения» в Хогвартсе только две с лишним недели, и не готов существовать так ещё несколько месяцев — это какой-то ад. Никакие тренировки не выматывают его достаточно, чтобы он забыл о ебучем Арсении, и теперь Шастун просто выжидает сигнал. В идеале — транспарант с надписью «я готов простить тебя, мудила», но любого ответного взгляда тоже будет достаточно. Даже если это выйдет случайно, Антону похуй. Он постоянно на низком старте. Всё происходит не так, как он планирует, но складывается лучшим образом: чья-то сова стучится в окно кабинета, где проходит пара с Добровольским. Место рядом с Антоном привычно уже пустует, больше Шасту некому помогать с выведением солярных символов. — Беспардонные совы пошли, — бормочет Паша, открывая окно. Птица приземляется к Антону на парту и смотрит на него выжидающе. Шаст отвязывает от лапы письмо, и, поглядывая на недовольного Добровольского, разворачивает конверт прямо на месте — Антон никогда не славился терпением. Почерк он узнаёт сразу же, даже не успев вчитаться в слова. «Подумал, что правильно будет тебе сказать. Мурка…» Дальше Шастун не читает. Он смотрит на Пашу, и тот, закатывая глаза, бормочет: — Вали уже. Антон сгребает все вещи в сумку, пихает записку в карман джинсов, так и не прочитав её до конца, и сломя голову бежит к гостиной старост, пока не передумал. В башке нет никакого плана, но он надеется, что удачно сымпровизирует, как только увидит Арсения и поймёт, что тот не собирается его проклинать. Да даже если собирается — Антон не против. Заодно проверит, действительно ли работают татухи. * — О, дорогой, мне очень жаль.