Инсендио

— О, дорогой, мне очень жаль. Антон стоит перед портретом истуканом, и непонимание в его глазах такое искреннее, что изображённая на нём женщина грустно поджимает губы. Она расчёсывает волосы и глядит на Антона через зеркало, сидя к нему спиной: красивой вышла композиция, но Шастуну это никак не поможет. Арсений сменил пароль. — Не волнуйся, твой староста скоро должен вернуться, — щебечет портрет. — Он не уходит надолго последнее время. Антон вздыхает, садясь прямо на холодный пол, прежде бросив на него сумку с учебниками, и думает, что даже долбаный портрет уже знает, что за староста ему нужен. К Хогвартсу действительно применимо дурацкое выражение «даже у стен есть уши». Шастун устало проводит рукой по лицу, вздыхая, сердце бьётся за рёбрами заполошно, словно ему предстоит сдавать экзамен. Антон не то чтобы ненавидит экзамены, сам процесс ему до лампочки совершенно — он ненавидит волноваться перед ними, а не волноваться не выходит. Сколько бы Шастун ни убеждал себя, что результаты любого экзамена никак не повлияют ни на его знания, ни на его жизнь, он всё равно переживает из раза в раз. Здесь Антон даже не пытается уговорить себя успокоиться: он имеет полное право нервничать, сколько влезет, потому что от Арсения в данный момент действительно многое зависит. Хочется покурить, но он ещё не настолько обнаглел — покурит потом. В коридоре темно, и Шастун не хочет открывать записку: вдруг дальше Арсений написал, что больше не хочет его видеть. В таком случае у Антона не будет больше полномочий к нему лезть, а он хочет — лезть. Хочет схватить Арсения за руку, развернуть к себе и сказать ему что-нибудь вразумительное, чтобы Попов понял: Антон не собирается его бросать. Шаст вздыхает, упирается затылком в холодную стену и прикрывает глаза. Остаётся поверить портрету на слово и надеяться, что Арсений действительно скоро вернётся. * Попов хмурится, подходя к гостиной, — он узнаёт силуэт сразу. Длинные ноги вытянуты едва ли не до противоположной стены коридора, голова запрокинута, задница на холодном полу, хотя рядом лежит целая сумка с учебниками — ужасно нелогично. К горлу подступает комок, и Арсений, стараясь сильно не шуметь, подходит ближе. Шастун выглядит расслабленным, на пальцах всё ещё подаренные кольца — Арсений видел, что тот их вообще не снимал. Сердце ухает куда-то вниз, и какой-то из внутренних голосов уговаривает Арсения просто назвать пароль и сбежать в гостиную, ещё немного потянуть время, чтобы не ставить все точки над «ё». Откуда-то появляется иррациональный страх, что Антон здесь только за тем, чтобы сказать, что ему не нужны подачки Арсения, да и Арсений нужен не особо — у Шастуна много друзей, он обязательно справится. Попов коротко мотает головой и садится рядом с Антоном на корточки. — Доброе утро, — вполголоса говорит он, и Антон дёргается, смотрит на Арсения испуганно. Арс ничего не может поделать, равнодушное выражение само собой появляется на его лице, и он поднимается на ноги, неразборчиво называет портрету пароль. — Слава богу, вы вернулись, — улыбается рыжая дама. — Этот юноша уже давно здесь сидит. Шаст краснеет, поднимаясь на ноги и подхватывая с пола сумку. Он смотрит в пол, куда-то растеряв всю свою уверенность, но в итоге всё же заставляет себя поднять взгляд. Арсений выгибает бровь, и Антон снова тормозит, так и застывая с приоткрытым ртом. Что он собирается ему сказать? Какой придурок, мог бы хотя бы подобие речи приготовить. — Так ты зайдёшь? — интересуется Арс. — А можно? — Глупостей не говори. Антон неуверенно улыбается и идёт за Арсением. В гостиной старост всё по-прежнему, и даже доска, расчерченная разноцветными маркерами, всё ещё стоит на своём законном месте: Арс, видимо, периодически обновлял чары. Попов сбрасывает сумку на диван и тут же начинает рыться в каких-то бумагах на дубовом столе, и Шастун вдруг очень хорошо понимает, что Арсений нервничает не меньше, чем он сам. От этого почему-то становится легче, и Шаст улыбается шире, шагает к Арсению, но тот так к нему и не поворачивается — стоит спиной и всё никак не может перестать перебирать пергаменты. — Арс, — зовёт Антон. — Прости меня. Арсений поворачивается сразу, и Шастун только сейчас, при свете, понимает, насколько усталым он выглядит. Арсений даже смотрит как-то устало, словно у него нет никаких сил пререкаться. Шаст делает ещё шажок навстречу, и нервно прокручивает кольца на пальцах — Арсений скользит взглядом вниз. Замечает. Поджимает губы. — Надо, наверное, ещё что-то сказать, но я не очень сильный оратор, поэтому просто прости. Я соскучился. Я… — Антон нервно поправляет чёлку. — Я придурок. Вспылил. Арсений смотрит ему в глаза, наверное, всего несколько секунд, но Антону кажется, что проходит гораздо больше. Он нервно сглатывает, и Арс тянет губы в ухмылку. — Вспылил… — вздыхает он. — Неудивительно, это же ты. — Слушай, мне правда жаль, я не должен был говорить такие вещи про твою семью, это вообще не моё дело. Но ты… — Шаст неловко чешет затылок. — Ты, вроде как, моё дело, Арсений. И я соскучился. Антон делает ещё шаг, и между ними почти не остаётся расстояния — Арсению приходится немного задрать подбородок, но ему не привыкать. Он упирается бёдрами в стол и устало вздыхает. С него разом падает всё напускное равнодушие, и Шаст охреневает от перемены. Чужие плечи расслабляются, и во взгляде больше нет никакого вызова. — И ты меня прости, — тихо говорит Арсений. — Я верю в тебя больше, чем в себя, и не имел в виду то, что сказал. — Но всё равно оказался прав — отчасти. — Как и ты. Антон больше не может вот так тупо стоять, он весь тянется к Арсению: обвивает его руками, прижимая к себе так тесно, как только может, — и его сердце пропускает пару ударов, пока Арсений неподвижно стоит несколько мгновений, прежде чем выдохнуть и обнять в ответ. Арс кладёт подбородок на чужое плечо, окончательно расслабляясь, и прикрывает глаза — Антон, как обычно, тёплый, и с ним рядом спокойно. Усталость, накопившаяся за весь месяц, сразу же отступает, и Арсений зарывается носом в чужую поношенную толстовку, вдыхает поглубже, царапает ткань на спине, жмётся ближе. Антон немного отстраняется, только чтобы посмотреть на него ещё раз, — и улыбается. — Не пущу тебя больше никуда. — Я больше и не горю желанием уходить, — умиротворённо отвечает Арсений, и взгляд его совсем недвусмысленно соскальзывает на губы Антона. Шастун, проявляя чудеса догадливости, не медлит, а целует сразу же, гладит Арсения по щекам, пока Попов послушно приоткрывает рот и поглаживает пальцами чужую поясницу сквозь ткань толстовки. У Антона немного кружится голова, но он продолжает целовать: подбородок, уголок губ, скулу, щеку, куда-то в бровь. Арсений смешно морщит нос, и Антон целует лисий кончик тоже — просто потому что может. Арсений тянется снова, удобно устраиваясь на крепком столе, и в его взгляде ни капли сомнений: он тянет Шастуна на себя за капюшон тусклой красной толстовки, и Антон сминает чужие губы увереннее. Ладони удобно ложатся на чужие бёдра, и Арсений крепче сжимает пальцы, чувствуя, как рассыпаются по коже мурашки. Шаст вдруг останавливается. — Так я прощён? — уточняет он. Арсений думает: да ты прикалываешься. Он непонимающе смотрит на Антона, пытаясь найти в его взгляде или выражении лица что-то, отдалённо напоминающее снисходительную насмешку, но вместо этого глядит в абсолютно серьёзные зелёные глаза. Арс выгибает бровь. — Я же написал. — О, — Антон чешет затылок, неловко ухмыляясь. — Я не прочёл. — В смысле? — Ну, я увидел имя Мурки и всё. Твоя сова прилетела прямо к Добровольскому на пару. — Да, она довольно беспардонная, — бормочет Арс. — Так что я прочёл первую строчку и сразу побежал к тебе, — Антон сникает. — Так Мурка?.. Арсений поджимает губы и кивает, тихо берёт Антона за руку и ведёт наверх, к себе. Шаст невольно вспоминает ночь после Святочного бала и краснеет: тот поцелуй, оставшийся у Антона на запястье, до сих пор самое интимное, что случалось между ними. Самое искреннее, наверное. До Шастуна, конечно, доходит, как до жирафа, но Антон только тогда понял, что упал серьёзно и, видимо, надолго. Он машинально сжимает чужую ладонь крепче. В комнате Арсения всё по-прежнему: ворох пергаментов на столе, развешенные словно для галочки постеры, идеально заправленная кровать, — Шастун не сомневается, что без палочки не обошлось. Всё, прикреплённое к стенам, тоже держится на магии, а фотография на тумбочке больше похожа на гифку. Взгляд Антона падает на пустующую клетку, и он тоскливо вздыхает: Мурки будет не хватать. Злость на всю идиотскую систему опаляет грудь, хочется вдарить по зубам всем тем, кто счёл эту затею гениальной. Шаст подходит ближе и хмурится: в клетке лежит маленькое, размером с половину его мизинца яйцо — сероватая скорлупа и голубые пятнышки. Он оборачивается к Арсению с вопросом в глазах. — Мурка оставила подарок, — грустно улыбается он. — Наверное, это было спланировано изначально. Чтобы мы меньше грустили. Антон качает головой. — Хорошо, что я не прошёл испытание. Не пришлось мучать ещё одну птицу. Арсений согласно мычит и кусает губу, пока Антон, открыв клетку, без надобности поправляет тёплую ткань, греющую будущего птенца. Конечно, Арсений наложил согревающие — кто бы сомневался. Шаст, закрыв дверцу, разворачивается и смотрит на Арсения так виновато, словно Мурку убил собственноручно, и Попов медленно мотает головой из стороны в сторону — хочется что-нибудь сказать, но это, наверное, лишнее. — Когда… — спрашивает Шастун, и его голос хрипло срывается. Он чешет шею, и весь его вид кричит: «Не заставляй меня договаривать». — Ночью сегодня. Я спал, когда она начала, ну… разговаривать. — Много говорила? — Не слишком. Я же оглушил её почти сразу, поэтому она немного успела сказать до подсказки. А потом, не знаю, может, минут пятнадцать. Словно она была создана только для того чтобы сказать, что сказала. Шаст прокручивает кольцо на указательном правой руки, вместе с этим по серебряному ободку ползёт змейка — если бы кто-нибудь взялся считать, сколько раз за день она делает оборот, бедная змея попросила бы закурить. — Почитай записку. Антон послушно достаёт из кармана узкую полоску пергамента и, развернув, вчитывается в аккуратный острый почерк. «Подумал, что правильно будет тебе сказать. Мурка дала подсказку к следующему испытанию. Мне жаль. Не хочешь поговорить? Я вроде как уже десять раз тебя простил. А ты меня? Прости, давай поговорим». Шаст позволяет записке снова свернуться в трубочку и опускает взгляд, смотрит себе под ноги. — Мне тоже жаль. Арсений осторожно приближается и как-то совсем по-детски тянет его за рукав толстовки, словно пытается растормошить, потому что слов поддержки не находит — ему тоже горько. Мурка быстро стала частью их жизни, и прощаться с ней было больно. — Не хочешь спросить, что именно она сказала? — совсем тихо уточняет Арсений, и Антон отрицательно качает головой. — Не сейчас. Арсений понимающе кивает, и уже в следующую секунду оказывается притянут к Антону — тот осторожничает, целует в висок, ладонь с длинными окольцованными пальцами ложится на затылок. Арс прикрывает глаза — вместе с чужими касаниями в голове тепло разливается тишина, и мысли больше не бьются в конвульсиях, перебивая одна другую. Он позволяет себе подумать обо всём позже, а сейчас только слушает тихое сопение и прижимается ближе. Он тоже скучал. * — Мстители, общий сбор! — весело объявляет Антон, усаживаясь по правую руку от Серёжи. Шаст и по Матвиенко скучал. Ни за что в жизни не признается, но так и есть. — Бля, — как-то уныло вздыхает Дима. — Пропустим же «Эндгейм». — Ага. И финал «Игры престолов», я уже думал об этом. — Ой, и хули ты довольный такой тогда, — закатывает глаза Дима, а потом смотрит, как рядом с Антоном садится Арсений. — А, ну да. Точно. Шаст пихает его под столом ногой. Они сидят в опустевшем Большом зале: вокруг только старшекурсники, кучками собравшиеся на разных концах огромных столов. Люди, которым ничего не задали на завтра, прогульщики, раздолбаи и когтевранцы. — Короче, — говорит Арсений. — У нас есть подсказка к следующему этапу, но я не знаю, как её расшифровать. Там говорится… — Воу, стоп, — Серёжа громко ставит на стол кубок с тыквенным соком (Антон никогда, блядь, не поймёт, как можно это поглощать с таким явным удовольствием). — Вы что, даже объясняться не будете? — В смысле? — Ну, — Серёжа хмурит брови, — вы больше месяца не разговаривали и ебали нам с Димой мозги, а теперь вдруг что? Помирились? Так просто? — Не прям так просто, — терпеливо улыбается Арсений, — а как обычно. Взрослые люди так проблемы решают, Серёж, идут на контакт, несмотря ни на что. — На контакт, ага, — хмыкает Дима. — Сто лет тупили, никаких, блядь, контактов, а тут… — Да чё приебались, помирились и помирились, всем же проще, — огрызается Шаст. На это Диме с Серёжей нечего ответить, поэтому они, переглянувшись, только пожимают плечами. Серёжа смотрит на Арсения так, словно последнего ожидает очень долгий разговор, и Арс не против. Хотя бы разложит всё по полочкам. — Так вот, слушайте, — Арсений прокашливается и цитирует, что услышал от Мурки. «За гранью пожелай один предмет, Будь осторожен с выбором. Иди на запад, дальше к северу, затем восток. Неотразимое число поможет обнаружить выход, Не доверяй себе и помни: от падения зависит твой восход» На время воцаряется молчание, слышно только, как Антон сосредоточенно пережёвывает свою булочку с вишней. — Чего, бля? — наконец выражает всеобщее мнение Серёжа. Арсений пожимает плечами. — Наверное, станет понятно только на самом задании, главное это всё не забыть. — Шаст, хочешь я тебе это перед сном петь буду вместо колыбельной? — хмыкает Дима. — А ты поёшь ему колыбельные? — Конечно. Каждый вечер. Выражение лица у Димы такое серьёзное, что Антон бы и сам купился, но он только закатывает глаза и продолжает уничтожать ужин. Хочется спросить у Арсения, когда они уже перестанут торчать в столовой и привычно соберутся в гостиной, но это невежливо. В конце концов, может Арсу больше не хочется там всех видеть. Это же его пространство. Арсений улыбается, слушая пререкания Серёжи с Димой, и выглядит умиротворённым. Антон решает ничего не спрашивать, хотя хочет поговорить и про собственную магию, и про нумерологию с рунами, и про новые татуировки, и вообще про всё на свете. Но сегодня, наверное, стоит отдохнуть. * И всё-таки Англия была не самым удачным местом для переезда: всё ещё слишком холодно. Следовало бы переместиться хотя бы в Штаты или вообще в Индию, но Сергей настоял на Великобритании, и она не стала протестовать. Вежливость и умение держаться, казалось, входит в ДНК каждого британца, и раньше ей было только радостно, что сын будет учиться, смотря на таких сдержанных людей. Теперь, спустя время, она уже не рада. Арсений отдалился, отгородил себя от неё окончательно, записав во враги, но продолжает вежливо улыбаться и учтиво с ней разговаривать, словно она ему не мать, а первая учительница. Она вздыхает, стоя перед узким окном от пола до самого потолка: в коридоре темно, несмотря на зажжённые эльфами свечи, и холодно. Холодно и в их с мужем комнате, и в кровати — Сергей почти все ночи проводит со своими новыми знакомыми, и она не осмеливается задавать вопросов. Тонкая накидка едва ли греет худые плечи. — Хозяйка желает чего-нибудь? — интересуется немного скрипучий голос, и она вздрагивает от неожиданности, отрывает взгляд от окна. — Простите, миссис, глупый Питтс не хотел Вас напугать. Глупый, глупый Питтс… — Всё в порядке, Питтс. Мне ничего не нужно. Домашний эльф кивает, глядя на неё большими и грустными глазами серого цвета, и испаряется, словно его здесь и не было. Она вздыхает, снова смотрит в окно, и сердце бьётся напугано, словно грядёт что-то нехорошее. Снег вот уже второй час медленно осыпается на землю крупными пушистыми хлопьями. * Снег вот уже второй час медленно осыпается на землю крупными пушистыми хлопьями, а Антон вот уже второй час не спит: снова приснился мутный сон, оставивший после себя головную боль, головокружение и желание выкашлять собственные лёгкие. Пытаясь вспомнить хотя бы что-то из приснившегося, Шаст кое-как восстанавливает картину какого-то прокуренного тихого помещения и мужские грубые голоса. Сердце бьётся тревожно, пока он вспоминает, и Антону это не нравится. Он думал, спать станет проще, если он помирится с Арсением, тем самым лишив себя повода волноваться хотя бы о чём-то, но, видимо, так это всё не работает. Очень жаль. Шаст заходится в приступе сухого кашля и соскакивает с кровати, забирая из тумбочки пачку сигарет — клин клином. Он натягивает джинсы, надевает прямо на пижамную футболку толстовку и переобувается в огромные уродливые кроссы — подарок Иры на Новый год. Кроссовки уродские настолько, что Антону понравились — Кузнецова всегда знала толк в подборе подарков, в отличие от Шастуна. Он шаркает ногами по коридорам Хогвартса и ёжится, когда поднимается на башню: ветер, пусть и не сильный, продувает её со всех сторон, и Антон, зажимая уже зажжённую сигарету между губами, суёт вмиг замёрзшие руки в карман толстовки. Он подходит к перилам, и под ногами хрустит тонкий слой не успевшего растаять снега. — Простынешь, — говорит кто-то, и Антон охуевает так, что роняет изо рта сигарету — та отправляется в последний полёт до ближайшей крыши. Сзади к Антону подходит Арсений, и Шаст пытается унять бешеное сердцебиение, но всё равно хочет настучать по этой дурьей голове. — У меня чуть инфаркт не случился. — Ты недостаточно старый для таких вещей. — Зато достаточно нервный. Антон достаёт ещё одну сигарету, поджигает и затягивается сразу глубоко. Арсений встаёт рядом, упираясь в ледяные перила ладонями, а Шаст неуважительно стоит к открывающемуся виду спиной — поворачивает голову набок, смотря только на Арсения. Затягивается. Они уже стояли так несколько месяцев назад, даже в похожих позах, — разговаривали про тогда ещё безымянную Мурку, а потом Антон вдруг признался, что ему снится Арсений. Сегодня во сне он Арсения не видел совсем, и это ему тоже не нравится. Шасту вообще, оказывается, довольно трудно угодить. — Ты чего не спишь? — буднично спрашивает Арс. — Да хуйня какая-то снится. Не получается уснуть. Арсений понимающе кивает и смотрит вдаль: Антон рассматривает его смешной нос, длинные ресницы и тонкие губы. — У меня тоже, — тихо говорит Арс. — Надеялся тебя здесь застать. — Захотелось поговорить? — Наверное. А ты точно не хочешь меня ударить? — Хотел, но передумал, как только ты трансгрессировал тогда. — Я тоже почти сразу пожалел. Мама ничего не сказала, но смотрела так победоносно, что я буквально мог слышать это «я же говорила». А папа, видимо, даже не заметил моего отсутствия. Антон грустно улыбается и тушит сигарету, сбрасывает её вниз с башни тоже — чтобы предыдущему окурку не было одиноко. Зажигает третью. — Не хватит? — Никогда, — ухмыляется Антон. — Хочешь? — Нет, спасибо. — Ты вообще курил когда-нибудь? — Нет. Только после Святочного бала, когда ты… Мы. Ну. — Баранки гну, Арсений. Шаст смотрит на его профиль ещё пару мгновений, и наконец касается тёплой щеки пальцами правой руки — сигарета в зубах, пачка в левой ладони, хуев романтик. Арсений прикрывает глаза. — Сейчас я буду тебя развращать, — очень важно и шепеляво объявляет Антон и тянет Арсения, чтобы тот выпрямился. Встаёт напротив и рассматривает сбившуюся из-за ветра чёлку, острый подбородок и ямочку на носу. Касается её подушечкой указательного пальца, и Арсений фыркает, обдавая кожу тёплым дыханием. — Это какой-то метод развращения? Сам изобрёл? — Нет. Это мне захотелось потрогать твой нос. — А, — с интонацией студента, притворившегося, что понял каждое слово из лекции, говорит Арсений. — Ясно. Шаст убирает руку и затягивается в последний раз, обхватывает чужой подбородок и наклоняется — Арсений, по-прежнему с закрытыми глазами, даже не вздрагивает, только послушно размыкает губы. Антон касается их своими и медленно выдыхает дым — Арс делает вдох и кашляет с непривычки. Открывает глаза. — Фу, какая гадость. Это кто-то считает романтичным вообще? — Ну, некоторые велись. — Какая глупость. Поцелуешь меня нормально, пожалуйста? Антон ухмыляется, бросает вниз третью сигарету (теперь у окурков полиаморная семья) и обхватывает ледяными ладонями чужое лицо. Он целует, прикрывая глаза и никуда не торопясь, даже несмотря на то, что холод забирается Шасту за шиворот и заставляет подрагивать. Он зарывается пальцами в тёмные волосы на затылке, и Арсений улыбается в поцелуй. — Ты не снял, — бормочет он. — А? — Кольца. Не снял. — Конечно, они же удобные. И красивые. И твои. Фу, Арс, ты заставляешь меня чувствовать чувства. Арсений ещё раз коротко прижимается к его губам. — Это самое тупое признание из всех, что я слышал. — А всё потому, что у тебя отсутствует мемный бэкграунд. Тебе очень повезло, что я квалифицированный мемолог. — Я даже спрашивать не хочу. Антон целует его щёку — прямо в родинку, — и притягивает к себе. — Не спрашивай. * — Да я ещё с первого раза понял, Паш, хорош.