Инсендио

— Да я ещё с первого раза понял, Паш, хорош. — Дай мне договорить, — прикрикивает Добровольский, и Антон смотрит на него удивлённо; никогда такого не было — и вот опять. — Я о твоей заднице забочусь, вообще-то. — Это ты заставил меня участвовать во всём, — Антон машет руками, — этом. — И ты научился управлять магией. Хрен бы ты запарился этим вопросом, не угрожай тебе смертельная опасность, я же прав? Шаст упрямо поджимает губы и спрыгивает с парты напротив учительского стола, отводя взгляд. Конечно, Паша прав, но признавать это не хочется, главным образом потому что Антон — упёртый баран. — А смысл в этом, если колдовать я всё равно не могу, — бубнит он. Паша вздыхает и откидывается на спинку учительского кресла, которое наколдовал себе сам, так как здешние его, видите ли, не устроили. — Выясним, что за чертовщина творится с теми пропавшими детьми, и колдуй сколько влезет. Вдруг это всё вообще удивительные совпадения, и никакого правительственного заговора против одарённых детей не существует. Видок у Паши такой, словно он сам не верит в то, о чём говорит, и Антон отстранённо думает, что сейчас, где-то на другом конце замка, Арсений так же разговаривает с МакГонагалл о предстоящем испытании. В этот раз никаких тайн и загадок: им сказали, когда и куда именно они должны прийти, — никто не станет выдёргивать их из кроватей посреди ночи. — Я не просто так тебе напомнил не фокусничать руками, — Паша сжимает пальцами переносицу. — На это испытание нельзя брать с собой палочку. И вообще любые магические вещи. Ослушавшийся участник будет дисквалифицирован. Если бы они сейчас были в мультике, у Антона бы нервно задёргался глаз. — Чего? А в чём тогда смысл? Они разве не наш уровень владения магией проверяют? — Не только, там же целый список критериев: и смекалка, и выносливость, и… — И внешний вид, и параметры, и опрятность, и происхождение — ага. — Антон… — Что? Я просто не понимаю, Паш, правда: зачем забирать у нас палочки, если это Турнир Трёх Волшебников? Никогда не поверю, что они вдруг решили показать, что мы мало чем отличаемся от нормальных людей. — Я не знаю, — Добровольский почёсывает подбородок. — Ты же помнишь, я далеко не обо всём могу распространяться, но в этот раз будет не так сложно, как в прошлый. У тебя хотя бы есть подсказка. Антон приподнимает брови. — Я тебе этого не рассказывал. Откуда ты знаешь? Паша улыбается так, словно перед ним не Антон, а корзинка глупых слепых котят. — Такой ты смешной, Антошка. Шастун закатывает глаза, и Паша посмеивается, мановением палочки подзывает к себе прямо из кабинета свою привычную кипу бумаг и книг. Из-за открывшейся двери слышится невнятное и явно недовольное бормотание, и Антон, не знай он, кто там теперь хозяйничает, подумал бы, что Паша завёл домашнего эльфа или ещё какую недовольную жизнью зверюшку. — Не ворчи, — кричит Добровольский, — а то не вырастешь. Эд — помятый и взъерошенный, явно только проснувшийся, — выглядывает в классный кабинет, и Антон тяжело вздыхает: он даже представлять себе не хочет, в каком ахуе будет кто-нибудь неосторожный, если решит заглянуть в личный кабинет Добровольского, прилегающий к его классу. — Иди нахуй, — советует Выграновский; голос сиплый со сна. — О, малой, ещё не подох? — Ещё нет, послезавтра собирается, — отвечает за него Добровольский. Антон переводит взгляд с одного на другого, осуждающе смотрит на обоих и просто говорит: — Всё, мне пора. Он уходит из кабинета под тихий смех Паши и Эда и думает, что это уже лучше, чем «инструктаж» перед прошлым разом, когда Добровольский только руками развёл, мол, сам разбирайся. * Антон не договаривался с Арсом заранее — просто пришёл к гостиной и назвал разулыбавшейся даме с портрета новый пароль. Теперь стоит у лестницы в комнату Арсения и в нерешительности топчется на месте. Будет ли это наглостью? Хотя Антон же не счёл за наглость Арсово появление у себя на пороге в Воронеже, а значит, всё в порядке. Наверное. А, к чёрту, думает Антон, и, нервно поправив ворот толстовки, идёт наверх, перешагивая через одну ступеньку. Он, конечно, стучится, и удивлённое английское 'yeah? ' заставляет Шаста ухмыльнуться; подумал, что за дверью староста девчонок. Сюрприз, блядь. — Привет, — удивлённо тянет Арсений, когда Шаст открывает дверь. Арс уже собран: в простой белой кофте и тёмных брюках выглядит донельзя хорошо, хотя приложил для этого минимум усилий. Антон настолько непринуждённо красиво никогда выглядеть не будет, а у Арсения это выходит запросто. Обычные, ничем не примечательные вещи только привлекают внимание к его чертам лица: большим голубым глазам, парадоксально гармонично смотрящимся под ними мешкам, очаровательному носу. — Антон? — Арс так и сидит на кровати, за мгновение избавляется от удивлённого вида. — Что-то случилось? — Не-а, — Антон коротко мотает головой и садится рядом; Арс сразу — вполоборота, задевает его бедро коленкой. — Посидеть на дорожку пришёл. — Чего? — Ты с этой планеты вообще? Никогда не сидел на дорожку? Тупой, конечно, вопрос: Арсений точно не с этой планеты, он, блядь, из информационного вакуума, и Антону даже не сказать ему «ты просто космос, Арс», потому что придётся объяснять происхождение такого идиотского подката и он растеряет всё своё очарование. — А надо было? — усмехается Арс. Антон всегда очень красноречиво удивляется, и Арсению нравится следить за его подвижной мимикой: как по-мультяшному высоко поднимаются его брови и вытягивается лицо. Арсений не против быть причиной его удивления — никогда не против, его это даже почти не бесит. Антон пускается в объяснения, словно напрочь забывает, что их сегодня ждёт: у него горят глаза, когда он из раза в раз рассказывает Арсу о чём-то, к чему сам привык, — и Попов невольно подвисает. Антон размахивает руками, — «бабушка меня даже перед походом в школу сидеть заставляла», — а Арсений перехватывает оба его запястья, держится прямо за браслеты и тянет вниз, пока Антон, не ожидавший такого подвоха, не впечатывается в его лоб своим. — Ай, — совсем не возмущённо говорит Шаст. — Предупреждать же надо. — Ну прости, — Арс приподнимает подбородок и целует лоб своего пострадавшего. Антон мгновенно расслабляется и кладёт голову Арсению на плечо. Руки безвольно ложатся на ноги Арсения, и Шаст на автомате шевелит большими пальцами, поглаживая его коленки через приятную на ощупь ткань штанов. Антон совсем по-кошачьи трётся носом и щекой о его плечо, и Арс тихо смеётся, пока Антон не касается мягкой бледной кожи у ключицы губами. Арсений чуть сильнее сжимает его запястья, и Шаст двигается ещё ближе, целует выше: шею, подбородок, щеку. Целует прямо под мочкой и ладонями ведёт по чужим бёдрам вверх, когда Арсений отпускает его и кладёт руки на худые плечи, тянет вплотную к себе, целует, наконец, по-нормальному. — Блядь, — бормочет Антон прямо ему в губы, и его пальцы ползут выше; ещё немного, и они никуда сегодня не пойдут. — Арс… В эту же секунду на тумбочке у кровати взрывается противным звоном будильник, и Арсений, отодвигаясь, говорит: — Надо идти. Антон лениво машет в сторону будильника и он затихает, обиженно звякнув на прощание. Арсений не успевает удивиться новым умениям: Антон коротко целует его, — раз, другой, третий, — прикусывает его нижнюю губу и, не отрываясь, снова проходится руками от колен до пояса. Отсаживается резко — довольный и, кажется, даже счастливый. Арсений выглядит очаровательно — зацелованный, с покрасневшими щеками и не соображающим взглядом. Антону бы фотоаппарат. — Ты красивый, — вот так запросто заявляет он и как ни в чём не бывало хлопает Арсения по бедру. — Идём? Арсений и смущён, и возмущён одновременно, и Шаст коротко хохочет, слезает с кровати и бросает, перед тем как выйти: — Внизу подожду. И где только уверенности набрался?.. * Антон стоит в какой-то небольшой комнате с неприметной дверью и снова чувствует себя Китнисс из ебучих «Голодных игр», а Паша его Цинна — добрый второстепенный герой, который всеми силами верит в главного протагониста. Протагонист, правда, из Антона так себе, ему всякая мятежная хуйня с рук не сойдёт, даже если он напялит самовозгорающееся платье и покрутится в нём перед всей школой. Хотя зрелище было бы то ещё. Арсений бы оценил. Паша смотрит на часы. — Тебе сказать что-нибудь напутственное? — Что например? «Не сдохни»? Это я уже слышал. Добровольский усмехается и по-свойски кладёт руки Антону на плечи — Шаст за толстовкой и футболкой ни за что не почувствует его ледяные ладони. — Ничего серьёзного с тобой там не случится, татуировки должны нейтрализовать всё самое страшное, если вдруг что-то пойдёт не так, — Паше не нравится, как мгновенно хмурится Антон, поэтому он быстро добавляет: — Но всё будет в порядке. Антон кивает: что остаётся? — А татухи это не читерство? — А тебя это волнует? Шастун пожимает плечами: если это и правда избавит его от лишних страданий, то не волнует, конечно. Он никогда не был честным геймером, раз уж на то пошло, и никаких угрызений совести из-за этого не испытывал. Паша снова смотрит на часы, хлопает Антона по левому плечу и говорит: — Можешь идти. Дверь приветственно щёлкает в ту же секунду, как Антон к ней разворачивается, и Паша окликает его, когда Шаст кладёт ладонь на ручку. — Антон. — М-м? Паша смотрит на него — мрачного, немного напуганного и явно озлобленного, — и улыбается так, словно это легко ему даётся. — Не сдохни. Шаст усмехается в ответ, кивает и шагает вперёд — дверь за ним тихо захлопывается, а после и вовсе исчезает. * — Мне кажется, в прошлый раз народу было меньше, — недовольно бормочет Дима, стоя рядом с Серёжей. — Отчего вдруг такой ажиотаж? — Просто после первого этапа всем интересно, сожжёт ли Шастун Хогвартс к чертям собачьим, или снова обойдётся, — хмыкает Юля, стоящая рядом, и получает от Димы неодобрительный взгляд в свою сторону. — Что? Скажи ещё, что я не права. Права, конечно: Шастун вообще стал довольно известной и интересной персоной в этих стенах, даже несмотря на то, что на прошлом испытании облажался — зато как эффектно. До начала второго этапа остаётся минута, и Дима напряжённо смотрит в экран, после обводя взглядом набитый людьми коридор у Большого Зала. Он смотрит, как сквозь людей, ближе к стене, пробирается Добровольский и качает головой в ответ на какой-то вопрос стоящего там же Эда — тот выглядит неуместным в кругу детишек в мантиях и преподов в остроконечных шляпах. Дима сам не знает, кого именно высматривает, но понимает, когда видит переговаривающихся рядом с МакГонагалл людей из Министерства. Позов близоруко щурится — скорее по привычке, потому что очки он поменял совсем недавно, — и говорит: — Не думал, что отец Арса придёт посмотреть. * Дверь за ним растворяется и, оглядываясь, Антон становится просто пиздецки радостным: напротив него стоят Кала и Арсений, — и если девушка хотя бы пытается изобразить удивление, Попов только улыбается ему облегчённо. Кала тянется за палочкой, но вовремя вспоминает, что её не разрешили взять с собой: ладонь девушки ложится в карман тёмно-оранжевой мантии, словно так и задумывалось. Арсений тоже неловко хлопает себя по бедру — его мантия обычная, повседневная, с вышивкой герба факультета на груди. Шастун тут, похоже, единственный считает, что не грех пожертвовать патриотичным внешним видом во имя комфорта и удобного передвижения. Он остро ухмыляется и думает, что надо было взять с собой сижки — про них в правилах ничего не сказано. Как бы то ни было, Антон готов победно трясти кулаками в воздухе и орать, что они всех победят, потому что в этот раз будут действовать сообща, и вообще!.. — Это не по правилам, — объявляет Кала. — В чём смысл Турнира, если мы должны друг другу помогать? На секунду Антону кажется, что Кала — телепат и читает его мысли, но потом он допускает вариант, что у них с Арсением просто всё на лицах написано, а Кала слишком умная, чтобы это игнорировать. У неё внимательные тёмные глаза и пушистая копна вьющихся волос, а ещё мягкий индийский акцент; Антону нравится её английский. Он мельком вспоминает, как смотрел «Теорию Большого Взрыва» в оригинале, только чтобы послушать Раджа. Тогда он ничего не понимал, сейчас — понимает больше, но изъясняется всё ещё с трудом. — С другой стороны, — Кала делает шаг вперёд; они стоят треугольником, будто собрались играть в мяч на пляже, — смысл Турнира иссяк, как только они запретили брать с собой палочки. Антон восхищённо на неё смотрит и приглушённо, но с явным восторгом спрашивает: — Ты же в курсе, что они всё слышат? Кала улыбается ему: — Конечно. Антон перекатывается с пяток на носки и наконец по-хорошему оглядывается, сунув руки в карман толстовки: вокруг только ебучие зеркала и ничего больше, спасение от собственных копий можно найти только в каменном полу и далёкой точке света вместо потолка, словно их засунули в какую-то глубокую яму и предлагают каким-то образом вскарабкаться по гладкой поверхности наверх. Антону интересно, смог бы он при должной концентрации наколдовать себе подобие паутины, как у Человека-Паука. Когда-нибудь он обязательно проверит. — Без магии нам туда точно не забраться, — говорит Кала, проследив за взглядом Антона. — Помните первую строчку подсказки? — вклинивается Арсений. — «За гранью пожелай один предмет». За гранью. Нам не нужно наверх. Шаст вздыхает, догадываясь, к чему клонит Арсений, и поворачивается к своему отражению, оказываясь с собой же носом к носу. Ему казалось, он отходил от зеркала дальше. — Я же не долбаная Алиса… — бубнит Антон. — Есть идеи? — Никаких, — отзывается Кала. Арсений присаживается на корточки, пытаясь поддеть зеркало снизу, а Кала ходит по периметру, натыкаясь на углы треугольной комнаты. Антон раздосадовано пинает стену носком кеда и недовольно шипит, словно ожидал какого-то другого эффекта. На смену дебильному азарту и кратковременной вспышке радости от того, что в этот раз он застрял здесь не один, потихоньку приходит раздражение: ну какого хрена? Какого хрена распорядители Турнира усложняют им и без того сложную задачу? Они бы ещё больше свет приглушили и пустили бы по периметру светодиодные гирлянды, как в зеркальном лабиринте на ВДНХ — Антон там когда-то смачно врезался в один из углов, неосмотрительно разогнавшись. С тех пор зеркалам он не доверяет. — Ребята, — голос Арсения звучит ужасно напряженно, поэтому приходится развернуться. — Они двигаются. Зеркала. Антон глупо моргает. — Куда?.. Ответ, разумеется, очевиден, но Шаст не находит в выражении лица Арсения ни насмешки, ни снисхождения. Пялясь на своё отражение, он делает шаг назад и нервно сглатывает. — На нас. * Происходящее на экране выглядит как плохой ситком: Диме так и хочется поверх картинки наложить музыку из «Деревни дураков» — смотреть невозможно. Он бы даже пошутил на эту тему с Серёжей, но тот отошёл поздороваться с отцом Арсения — с радостной улыбкой и кучей тем для разговора, явно отвлекающих мужчину от внимательного присмотра за собственным сыном. Диме думается, что Серёжа действует интуитивно, потому что отец Арса явно выглядит раздражённым, а Матвиенко будто именно этого и добивался. В конце концов, он всё же оставляет его в покое и возвращается к Диме с Юлей. Антон, Арсений и Кала за всё это время успели понять, что зеркала в комнате сдвигаются, и теперь бегают вокруг, как хомяки-невротики. Позов, вздыхая с интервалом в минуту, наблюдает за тем, как без толку ребята тарабанят кулаками и ногами о стёкла. — Батя Арса никогда раньше не приезжал в Хогвартс, — мрачно заявляет Серёжа. — Что-то не так. Дима старается быть рациональным, хотя инстинкты вовсю вопят, что что-то здесь нечисто. — Может, просто за сына пришёл поболеть? — Ни разу ему не писал и вдруг заинтересовался? Сомневаюсь. Юля, всё это время напряжённо смотревшая в экран, вдруг прикладывает ладошку ко рту, и Серёжа с Димой мгновенно отвлекаются от разговора. Зеркала сдвинули ребят почти вплотную друг к другу, и теперь они стоят спина к спине и давят на гладкую поверхность руками. * Антон упирается ладонями в зеркало, потом находит в отражении своё лицо и думает, как же тупо он выглядит. Как же тупо со стороны выглядит это всё, серьёзно, они словно цирковые зверушки, на которых собралась поглядеть вся школа. Шаст говорит: — А, похер, — и садится прямо на каменный пол, складывая ноги по-турецки; зеркало от него в полуметре и стремительно приближается, а Шаст думает, как удобно было бы упереться затылком Арсению в бедро. — Ты что? Антон пожимает плечами. — Они дали нам невыполнимую задачу смеха ради. Либо я тупой, либо надо просто смириться и подождать, пока всё само прекратится. — Это твоя тактика на все случаи жизни? — кряхтя от напряжения язвит Арсений. — Ага. — Ты идиот? — бросает Кала через плечо. — Ага. Шаст по привычке вытягивает ноги, опираясь ладонями в холодный камень пола позади себя, и ойкает, не встречая никакого сопротивления: ноги исчезают внутри зеркальной поверхности. — Это что ещё такое, — бормочет Антон, а потом нервно смеётся. — Чёрт, я не могу ими двигать. — Больно? — сразу отзывается Арс. — Не, просто не чувствую, — Антон морщится, пытаясь хотя бы пальцами ног пошевелить или отодвинуться, но ничего не происходит — зеркальная гладь поглощает его, уже подбираясь к коленям. — Не могу понять, это очень смешно, очень тупо или очень страшно. Кала смотрит на него как на умалишённого, и Антон думает, что окончательно ебанулся, раз ему всё-таки больше смешно. Если из-за этого ебучего Турнира у него отнимутся ноги, он на руках дойдёт до Министерства и перегрызёт всем тамошним идиотам конечности зубами. Происходящее напоминает убогий сюр или назидательную сказку про самовлюблённого идиота, который так долго смотрелся в зеркала, что те его погубили, — только вот совсем неясно, почему Антон выступает в главной роли. — Может, в этом весь смысл, — пожимает плечами Арс и опускает руки. — Может, надо перестать сопротивляться и всё? Арсений бесстрашно встаёт напротив своего отражения, и в следующие несколько секунд происходит что-то одновременно восхитительное и почему-то мерзкое: зеркало справляется с Арсением, как заправское болото посередине какого-нибудь магического леса, на счету которого уже сотни трупов. По гладкой поверхности идёт неприятная рябь, и Арсений просто растворяется в ней, — Шастун даже охренеть по-человечески не успевает. Зеркала продолжают давить, и Арсения больше нет в комнате, Антон запоздало тянется за куском его мантии, но тот исчезает раньше, чем Шасту удаётся его схватить — и он отдёргивает руку. Кала стоит настолько близко, что Антону даже неловко. — Окей, — она выдыхает, чтобы хоть как-то успокоиться. — Окей. Кала повторяет всё то же самое, что сделал Арсений, и Антон смотрит на это, думая, что ненавидит ебучие артхаусные фильмы. В итоге он просто ложится на пол и ждёт, пока зеркало дожрёт его до конца. Перед тем, как поверхность касается кончика носа, Шаст успевает на всякий случай задержать дыхание. * — Кто придумывает эти задания? — Эд морщит нос. — Что за жесть? На большом экране Антон смотрит чётко в потолок с таким смиренным и спокойным выражением лица, словно он уже десять раз проходил такое испытание, и ему похуй. — Не знаю, на сколько его ещё хватит, — невпопад говорит Паша. — Да он спокойный, по-моему. — Это ненадолго, по нему же видно, что его всё достало. — Кого бы такое не достало? Слышать слово «достало» от Эда так же смешно, как слушать младшеклассников, пытающихся всю нецензурную лексику заменить чем-то приличным. Если бы Выграновский сейчас сказал что-то вроде «блин» или «офигеть», Паша бы истерично засмеялся. Вид на экране сменяется, и, вместо смирившегося со своей участью Антона, народу видны озадаченные лица Калы и Арсения: те смотрят в ещё одно зеркало, высокое, в большой позолоченной и очень выпендрёжной раме, — единственный предмет, возвышающийся посреди новой просторной зеркальной комнаты. В этот раз стены в ней не двигаются, а сменяющий кадр вид сверху ясно даёт понять, что помещение представляет из себя ровный квадрат с четырьмя проходами в противоположные стороны. — Фу, как у них там башка не кружится. Паша нервно дёргает плечом, его не это сейчас заботит. * Антон возникает у ног Арсения и Калы лежащим, словно так и трансгрессировал — только без хлопка. — Хеллоу, — тянет он совершенно по-русски и машет им с пола. — Хау ар ю дуин? Интонации Джоуи из «Друзей» угадываются в этой фразе мгновенно, и Антону грустно, что никто из присутствующих не оценит этой замечательной пародии. Надо будет показать Арсению «Друзей», думает Антон, — и ещё тысячу крутых сериалов. Антон в последнее время только и делает, что мысленно составляет список, чем им с Арсением необходимо заняться, как только закончится учёба, но заветный день иногда кажется таким далёким, а шансы остаться целым и невредимым — такими мизерными, что Шаст время от времени впадает в уныние. В данный момент уныние притупляется острым ощущением несправедливости происходящего, и возмущение медленно разгорается в Антоне, пока он неловко встаёт на ноги и отряхивается. — «За гранью пожелай один предмет», — повторяет Арсений. — Значит, мы должны пожелать у этого зеркала всё что угодно, наверное. — Прям всё? — Антон даже на русский переходит. — Даже огнемёт? — Антон. Зачем тебе огнемёт? Шастун чешет затылок и отмахивается — прикольно же было бы. — Я точно знаю, чего сейчас хочу, — говорит Кала, и Арсений с Антоном расступаются, позволяя ей встать прямо напротив зеркала. Девушка всматривается в своё отражение несколько секунд, прежде чем в её руке появляется палочка, и Арсений минутой позже — к великому разочарованию Антона, — делает то же самое. Что угодно. Буквально что угодно: билет на другой континент или концерт любимого исполнителя, любую охуительную шмотку за бессчётное количество баксов, стопку этих самых баксов, в конце-то концов. Антон хмурится, прокручивая кольца на пальцах, и говорит: — Арс, а как дальше звучала подсказка? — «Будь осторожен с выбором». — Ну с этим вы справились, — хмыкает Шастун. — А ещё? — «Иди на запад, дальше к северу, затем — восток». Антон мрачно кивает и занимает своё место у зеркала, и через мгновение в его правой руке появляется увесистый круглый предмет — Арсений недоумённо вскидывает брови, потому что Шастун только что лишил себя шанса колдовать. В ответ на полные удивления взгляды, Антон смотрит на Калу и Арса чересчур недовольно. — Это компас, — поясняет он. — Вы как стороны света искать собрались, по мху? Или у вас есть заклинание из «Скайрима», которое вам правильный путь покажет? — Из чего? — хмурится Кала. Шаст коротко мотает головой и поднимает крышку компаса — вещь красивая, явно очень старая; по ободку пропущен витиеватый хитросплетённый узор, и тёмный металл приятно греет руку, — никакого блядского холода. Стрелка показывает им чётко на выход из комнаты по правую руку, и Шастун уверенным шагом идёт к темнеющему проходу. — Прикрывайте тогда, раз уж я безоружный. Что там ещё в подсказке было? Арсений и Кала, переглянувшись, осторожно двигаются за ним, и Арс с подозрением всматривается в чужую спину — у него иногда ощущение, что есть не один, а два Антона: первый ходит вокруг да около проблемы, никак не желая её решать, а второй вдруг ведёт себя так, словно был создан для лидерства. Арсений не вовремя думает, что за таким Антоном интересно наблюдать: как он задумчиво хмурится и постоянно оглядывается, пытаясь найти вокруг что-то помимо зеркал, как он уверенно шагает вперёд, с какого-то чёрта чувствуя себя в своей тарелке, с чего-то решив, что сегодня удача на его стороне. Антону идёт быть злым, с удивлением понимает Арсений и почему-то слегка успокаивается. Его с самого утра немного штормило от волнения: тревожный сон, ранний подъём, мрачный завтрак в тишине, словно их с Антоном на войну забирали, а не на Турнир. Уверенность Шаста передаётся, видимо, воздушно-капельным, потому что даже если он, — по сути безоружный, — предпочитает послать всё нахуй и действовать по ситуации, почему бы Арсению не заняться тем же самым? — «Неотразимое число поможет сделать выбор», — как можно чётче говорит он. — Это пока не имеет смысла, что ещё? — «Не доверяй себе и помни: от падения зависит твой восход», — заканчивает Кала. — Это всё. Антон останавливается и траурно объявляет: — Ничего из этого не имеет смысла. Шастун и сам не понимает, насколько его мысль оказывается верной. Зеркальный тоннель приводит их в точно такую же комнату, только без волшебного зеркала посередине, и Антон, сверившись с компасом, сворачивает в этот раз на север, а в следующий — после посещения ещё одного идентичного помещения, — на восток. Когда они все упираются в тупик, Антон хочет смачно выругаться и дать кому-нибудь по голове — желательно чем-то тяжёлым. — Да как так, — бормочет он и трясёт компас в руке. Расположение стрелки от этого, ясное дело, не меняется, и Шастун (наконец-то знакомо) начинает расхаживать из стороны в сторону. Кала отбирает у него компас, словно это чем-то должно помочь, а потом пытается добиться чего-то заклинанием поиска. — Оно не работает, когда не знаешь, что искать, — услужливо подсказывает Арсений. — Я пыталась найти выход. — Если он вообще существует, — говорит Антон и легонько пинает носком кеда зеркало. Арсению нужно несколько мгновений подумать: он смотрит на своё отражение и щурит взгляд. На долю секунды ему кажется, что с ним из зазеркалья что-то не так, но Попов списывает это на недостаток света; к тому же, в голову приходит просто блестящая идея, затмевающая все остальные тревоги. — Мы идиоты. — Скажи что поновее, — предлагает Шаст. — Говори за себя, — возмущается Кала. — Надо было идти в противоположную сторону, — объясняет Арсений. — Мы же как бы в зеркале, да? То есть, здесь всё наоборот. Маршрут не запад-север-восток, а восток-юг-запад. Мы просто пошли не той дорогой, стоило понять ещё когда из-за первого поворота на нас не выскочила какая-нибудь воинственная тварь. Антон чувствует себя Безумным Максом из последней экранизации: сначала он долго и упорно куда-то шёл, а теперь вынужден возвращаться обратно по тому же маршруту, — с той лишь разницей, что в фильме была эпичная погоня и особо запомнившийся Антону чувак с пламенеющей гитарой. Зато Арсений нравится ему больше Шарлиз Терон. В смысле, Антон очень ценит её красоту и силу её героини, но речь ведь об Арсе — а Антону в последнее время ничего сильнее Арсения не нравится. Может, это из-за долгой ссоры Шастуна к нему примагнитило, или Антон невероятным образом влюбился ещё сильнее прежнего, или дело в самом Арсении, который за несколько дней между примирением и этапом сгладил все острые углы, образовавшиеся из-за конфликта. Антон даже не сомневается, что последнее — не его собственная заслуга. Шастун размышляет об этом всю дорогу обратно, бездумно шагая за Арсением, а ещё думает, что если в планах организаторов Турнира было их всех стравить, то они очень крупно проебались — или это Кубок наебал их всех, из множества учащихся выбрав троих самых неподходящих на роль Чемпионов. Наверное, не будь этого Турнира, они с Арсением тупили бы ещё дольше, потому что — Паша ведь прав, — Антон вообще любит потупить, пока это не грозит ему чем-то страшным. Лишиться Арсения было бы очень страшно — это Антон за прошедший бесконечный месяц усвоил удивительно хорошо. Вернувшись в изначальную точку и снова обогнув зеркало в центре зала, они идут по новому маршруту, и Шаст уже не так яро рвётся вперёд. Новый тоннель, в отличие от предыдущего, целиком состоит из поворотов и вихляет в стороны, как извивающийся уж на наркоте. Примерно на пятом повороте они не сговариваясь перестают осторожно выглядывать из-за каждого угла, и на восьмом по счёту им аукается: Антон, уверенно шагнувший вперёд, вскрикивает от неожиданности, когда ему в ногу остервенело вцепляется что-то зубастое и очень противное на вид. — Ай, сука, сука! — Шаст грохается на задницу, пытаясь спихнуть с себя взбесившееся животное второй ногой раньше, чем то сожрёт первую до колена. Антон за своим ором не слышит, как Арсений безуспешно пытается отогнать тварь заклинаниями. Тем временем Кала с равнодушием медика присаживается около его ноги и гладит головастика-переростка по склизкому блестящему хвосту. Животное замирает, словно собака, застигнутая врасплох с хозяйским тапком в зубах, и вдруг закрывает что-то, что, видимо, должно называться глазами — мутно-серые белые точки на огромной страшной голове, шесть по счёту. Кала осторожно снимает животное с Антоновой ноги и бережно кладёт его у зеркала, как домашнего питомца, и у Антона даже нет сил возмущаться: он абсолютно охуевше смотрит на мгновенно пропитавшиеся кровью джинсы и интересуется, почему такое неприятное ранение ощущается не больнее, чем царапины от Ириного кота, — орал-то Шаст больше от испуга. Кала опережает его вопрос: — У него анестетик в слюне, скоро заболит. Арсений хмурится и садится перед Шастом на корточки. Он осторожно поддевает штанину на его правой ноге и оттягивает, прислоняя палочку к намокшей ткани: самые удобные джинсы Антона становятся односторонними уродскими бриджами. Шаст морщится, смотря на кровавые укусы, а Арсений быстро шепчет какие-то медицинские заклинания: Антон только теперь понимает, что несмотря на явное нежелание быть колдомедиком, к подобным вещам у Арса талант. Потому что невозможно усердно трудиться для достижения высоких результатов в деле, которое не любишь, — или по крайней мере Арсений не производит впечатление человека, кто стал бы. Кто-то со стороны мог подумать иначе, но Антону так не кажется. Кровь льёт уже не так активно, и раны немного стягиваются — не до конца, но выглядит гораздо лучше, чем было. — Не могу положить обезболивающие, — виновато вздыхает Арсений, — ты от них уснёшь. А от очищающих будет болеть ещё больше, будто я тебе прямо туда спирта налил. Шаст морщится, представляя это, и, кряхтя, поднимается вслед за Арсением, хватаясь за его же руку. Он думает, что приключения закончены хотя бы на пару минут и хочет попросить перевести дух, но планы (как всегда, Антон уже привык) летят к чертям собачьим. — Я одна это вижу? Кала смотрит чётко на себя в отражении, и Шаст смотрит туда же, но не видит ничего подозрительного — просто Кала. — Видимо, — напряжённо говорит Арсений, и как заправский педиатр — снова — уточняет: — Что именно ты видишь? — Я… — Кала так и замирает с приоткрытым ртом, а потом щурит взгляд, словно высматривая в себе что-то, чего не может понять. — Что ты… Что я… Эй! Зеркало напротив неё начинает рябить, и Антон, у которого подсказка сама собой всплывает в голове, сто раз повторённая голосом Арсения, — память включилась в экстренной ситуации, — почти сносит Калу с ног, отпихивая её подальше. В следующую секунду из зеркала вырывается вспышка заклинания, проносится мимо Антона, задевая его плечо по касательной, и, врезавшись в ещё одно зеркало напротив, разбивает его. Арсений успевает среагировать быстрее, чем они все, кричит «протего», взмахивая палочкой, и осколки отлетают от выстроенного щита, никому не навредив. Шаст сразу ощупывает собственное плечо, но кроме порванной, — да блядь! — толстовки, взбесившееся зеркало не нанесло ему никакого урона. Татуировки, значит, и вправду работают. Арсений непонимающе смотрит на руку Антона, и Шаст коротко мотает головой — потом объясню. Выждав несколько секунд, Антон спрашивает у Калы, которая испуганно смотрит куда угодно, но не на своё отражение: — Что ты видела? — Я — в смысле, оно, отражение, выхватило палочку и запустило в меня заклятием. Я просто ничего не могла сделать, не могла отвести взгляд, это как гипноз, оно сначала показывает всякие вещи, и… — «Не доверяй себе», — говорит Арсений. Антон согласно кивает — тоже понял. — Не смотрите на своё отражение, — говорит он очевидное, — больше. На месте разбитого зеркала медленно проявляется новое, тонкой плёнкой расползаясь по каменной стене, и Антон поспешно отводит взгляд, смотрит то на Калу, то на Арса. Отойдя от испуга, они продолжают идти — в этот раз куда осторожнее. * — Запрещать Арсению смотреться в зеркало? — тянет Серёжа. — Они бы ещё разговаривать ему запретили. Дима фыркает: стоять на месте и пялиться в экраны уже надоело, да и Хогвартс продолжает жить своей жизнью, — ну, здравая его часть, не болеющая за Чемпионов. Коридор перед большим залом всё равно полнится людьми, и Позов готов поклясться, что слышал, как кто-то делает ставки, — это его не сильно напрягает, а вот то, как тихо переговариваются люди Министерства, то и дело кивая на экраны, бесит неимоверно. Словно они чужих детей в песочнице обсуждают. — Я к Павлу Алексеевичу, — бормочет он и уходит, не дожидаясь кивка Серёжи. Паша его даже не замечает, но Дима громко прокашливается и, немного вздёрнув подбородок, интересуется: — Вас это всё не напрягает? Добровольский выглядит серьёзным, а вот Эд позади него смотрит то ли насмешливо, то ли снисходительно, и Дима не хочет растрачиваться на раздражение, но губы всё равно поджимает. — Что именно? — Заинтересованность министерства. — Дима, — Паша понижает тон, оглядываясь, — осторожнее с этим. — Там отец Арсения, — продолжает Позов, — вон стоит. Никогда до этого не появлялся. — То, что он не был достаточно дружелюбен с вами, ещё не повод обвинять его во всех вселенских грехах. Дима смотрит хмуро и складывает руки на груди — ведёт себя фамильярнее, чем позволено, но Паша списывает всё на нервы, он и сам нервничает и защищает министерских скорее на автомате, чем искренне веря в их невиновность. — Да, но… — Ты сейчас всё равно ничем не можешь помочь, — резонно встревает в разговор Эд, и до этого разговора Позову он нравился; больше — нет. — Потом обсудите, здесь не очень безопасно о таком трепаться. Паша кивает, и Дима, цокнув языком, разворачивается на сто восемьдесят градусов. Ему думается, что на следующее импровизированное собрание стоит-таки позвать Пашу и обсудить всё по-честному, без ебучих загадок, — до тех пор, пока позволяет обет, по крайней мере. Он мельком смотрит на экран: ребята продолжают идти. * Антона заебало: всё — в общем, сложившаяся ситуация — в частности. Нога противно ноет, и с каждым шагом легче не становится, Шаст начинает прихрамывать, но на молчаливое предложение помощи Арсения отказывается, — они и так слишком медленно из-за него двигаются, а Антону не улыбается провести здесь хоть на секунду дольше, чем нужно. И без того что-то задержались. Кала с подозрением смотрит на его ногу. — Ты либо очень терпеливый, либо я не знаю, что с тобой не так. Ты от боли к этому времени должен был уже с ума сойти. И от других симптомов. Антону неловко, что она привлекает к этому внимание, потому что распинаться про татуировки во всеуслышание он не собирается. Шаст почёсывает затылок и говорит: — Так Арсений же поколдовал. Кала хмыкает, но больше ничего не спрашивает, и Арс ничего не говорит тоже, хотя лучше всех знает, что от боли Антона не избавлял сто процентов. Кала с Арсением по очереди отбиваются от разных тварей, осторожно заглядывая за каждый угол, и у Антона, который ничем не может помочь, есть время, чтобы подумать надо всем, что происходит, вдосталь. Естественно, он сразу начинает злиться: Шаст поэтому и не любит задумываться обо всякой раздражающей хуйне, он вспыхивает как спичка, а в последнее время — особенно. Хотелось бы выключить внутренний голос, но Антон не может: тот с завидным упорством твердит, что Шасту нужно со всем разобраться и выставить всех идиотами. Разнести к херам собачьим всё вокруг, показать, что он может колдовать без помощи палочки, — выебнуться так, чтобы все запомнили… Антон останавливается, хмурясь: мысли не кажутся ему своими. Как под действием погребинов, они заводят его совсем не в ту степь, Шастун же прекрасно знает, что все меры предосторожности приняты исключительно ради его безопасности, и незачем ему выёбываться, — Антон вообще не привык выпендриваться магией, что за бред. — Шаст? Кала с Арсением успели отойти на приличное расстояние вперёд, и Антон, неловко ковыляя, догоняет их, отвлекается на разговор специально, чтобы больше ничего не слышать. Ему не нравится здесь с каждой секундой всё больше. * Ольга знает, что пожалеет об этом рано или поздно, но ничего не может с собой поделать: злость на мужа пузырится внутри, и она не задумывается ни секунды, прежде чем упрямо поджать губы и уверенным шагом направиться к нему в кабинет. Домашний эльф только что сообщил, что хозяин Попов отбыл в Хогвартс, ни словом не обмолвившись со своей супругой, хотя точно знал, что Ольга сходит с ума от волнения. Ей тоже хочется знать, что происходит с её сыном — сейчас же, а не когда его ранят или с ним что-то случится. Ольга и до этого подозревала, что муж как-то связан с Турниром, но сейчас все сомнения растворились. Она требовательно дёргает дверь на себя, и та легко поддаётся: Ольгу обжигает новой вспышкой недовольства, — получается, Серёжа даже не подумал, что она может попробовать вломиться в его кабинет. Что ж, это полностью его проблемы. Без угрызений совести она роется в разбросанных по всему столу бумагах, желая найти информацию про Турнир и узнать, что угрожает её сыну на следующих этапах. Она вытягивает первую попавшуюся папку и, даже не взглянув на обложку, открывает её. Фото, которое выпадает на стол, — обычное, маггловское, — явно было сделано для каких-то документов довольно давно, но в мальчике трудно не узнать одного из друзей Арсения. С фотографии на Ольгу серьёзно глядит Антон Шастун. * Антон, сам не замечая, увлекается беседой с Калой, пока они переходят через третий по счёту зал: здесь вдвое больше пространства, и голоса гулко отталкиваются от всех зеркальных поверхностей. Антон мельком поглядывает вперёд, но в основном смотрит себе под ноги, как и Кала, как и… Антон останавливается, потому что не слышит рядом с собой знакомых шагов, и сразу озирается: паника накатывает как-то резко, будто Антон заранее знает, что ничего хорошего вокруг не увидит. Арсений, опустив руку с палочкой, без всякого выражения смотрится в зеркало — побледневший, ссутулившийся, словно по ту сторону ему показывают что-то настолько жуткое, что это лишает его сил бороться. Бороться смысла в действительности нет: зеркало уже рябит, когда Антон к нему поворачивается, и Шастун наконец понимает, что имеют в виду люди, рассказывая, как в экстремальных ситуациях ток времени замедляется. Антон ясно осознаёт, что не сможет оттеснить Арсения — просто не успеет до него добраться, заклинание выскочит из зеркала раньше, чем он и два шага сделает. Кала, явно не сразу сообразившая, в чём дело, тоже не сумеет отреагировать достаточно быстро. Антон выбрасывает руки вперёд и не успевает даже придумать, что за заклинание собирается сымитировать: всё, чего он хочет, это чтобы ебучее зеркало разбилось и не причинило Арсению никакого вреда, это занимает все его мысли, обо всём остальном Антон забывает мгновенно. Он чувствует, как магия толчком выбивается у него из рук, — невидимая глазу ударная волна отдачей толкает его назад, и через мгновение врезается в рябящее напротив Арсения зеркало. То не просто разбивается с оглушительным звуком, а эпично разлетается в стороны, и Антон пригибается, пытаясь закрыться руками, но ничего не чувствует ни через секунду, ни через две. Кала успела наколдовать защиту. Антон выпрямляется, как только понимает, что опасность миновала, и бросается к Арсению со всех ног: того тоже отнесло к противоположной стене, но каким-то чудом не задело осколками. Или задело: Антон, подходя ближе, видит, как сочится кровь из скулы, — но это единственная видимая царапина, и от этого легчает. Шастун обхватывает его плечи, — грубая ткань мантии очень не нравится ладоням, — и заглядывает Арсу в глаза. — Ты в порядке? Арсений ничего не отвечает, даже не пытается открыть рот, и смотрит так, будто не вполне понимает, что происходит. Антон его не винит: он бы тоже от такого охуел. Он рывком сдёргивает с чужих плеч тяжёлую мантию, и та падает к их ногам. Если бы Арсения задело, кровь было бы сразу видно на белой кофте, но на ней ни единого пятнышка — всё такая же белоснежная, всё так же ему идёт. — Арс?.. — тихо зовёт Антон, снова находя его взгляд; подошедшую Калу он даже не видит до тех пор пока та, сняв с руки тряпичный браслет, не превращает его в ватку и не вкладывает Арсу в руку. Тот стирает тёплую кровь с щеки и прижимает вату к царапине: Антон всё ещё не понимает, каким чудом Арсения не задело, но он уже и не узнает, пока отсюда не выйдет. Первая эмоция, которая с опозданием настигает Арса, — беспокойство, и он смотрит на Антона так, словно впервые его видит, и паника угадывается в его глазах на раз-два. — Антон, ты… — говорит он по-русски. — Да похуй, — так же отвечает Шаст, не заботясь ни о чьих ушах. — Похуй. — Ты тоже видел, да? — перебивает их Кала. Арсений сглатывает и, сделав над собой усилие, отводит взгляд от Антона, кивает девушке. — Сочувствую, — бормочет она. — Да что там такое? — злится Антон. — Ничего хорошего. Не смотри. Шастун и не собирался, он же не совсем придурок, но потом думает пару секунд и спрашивает: — А ты слышал, ну… — Себя? Да. Не смог противостоять. Антон кивает: он понимает. Кто знает, что случилось бы, если бы Арсений его не окликнул тогда. — Идём отсюда, — раздражённо говорит Кала. — Это место выводит меня из себя. Шастун согласно кивает и кое-как перебарывает желание взять Арсения за руку и переплести пальцы. Хочется курить. * — Всё нормально, — настойчиво говорит Паша Эду, как только зеркало перед Арсением разлетается на мелкие осколки. — Не подавай виду. Кала выбросила палочку почти одновременно, может, все купятся. Эд молчит, но думает, что Паша всё же не менее упрямый, чем Антон: ну как люди могут на такое повестись? В подтверждение его слов министерская процессия затихает, жадно вглядываясь в экран, и один из присутствующих, — очевидно, отец Арсения, — усмехается. Он наскоро прощается с коллегами и выходит из зала, ни разу больше не взглянув на экран, Эд даже не уверен, что тот успел увидеть целого и относительно невредимого Арсения. Паша продолжает стучать пальцами по бедру и перехватывает Димин взгляд — хмурый и обеспокоенный. * До последнего по счёту поворота они идут, напряжённо переговариваясь ни о чём, — просто чтобы не слышать собственные голоса, уговаривающие их на секундочку повернуться к зеркалу. Антон чувствует себя отвратительно: ему хочется домой, под горячий душ, — а потом в кровать под пуховое одеяло, и не высовывать нос несколько дней кряду. Он бы даже с удовольствием пропустил посещение медпункта, но это вряд ли осуществимо: рана на ноге, пусть и перестала кровоточить, всё равно доставляет уйму неудобств. Боль — усилившаяся и теперь накатывающая волнами, — раздражает; раздражает, если честно, вообще всё происходящее, и Антон уже отвык от такого количества негативных эмоций сразу, он устаёт. Арсений тоже выглядит так, словно ему уже всё осточертело: поджатые губы, уставший взгляд, бледный вид. Он односложно отвечает на все вопросы и реплики, изредка прокручивает между пальцами палочку и вообще ужасно рассеян — даже мантию свою так и оставил валяться на полу, но они не стали за ней возвращаться. Шаст первое время после инцидента с зеркалом всё всматривался в белую ткань кофты, но уже сто раз убедился, что никаких повреждений на Арсении нет. Как это вообще возможно? Могло ли ему хватить силы, чтобы одновременно разбить зеркало и защитить Арсения? Поняли ли люди, смотревшие в этот момент в экран, что вообще произошло? Насколько сильно Паша теперь жаждет отвинтить ему голову? Количество вопросов растёт с огромной скоростью, и у Антона болит голова: свои мысли смешиваются с навязанными, словно чужими. Антон даже нервно оборачивается несколько раз, но никакие подозрительные камни вроде погребинов за ними не ползут — значит, это что-то иное, и никто здесь не знает, как с этим бороться. В итоге они играют в города, и, чтобы не молчать долго в раздумьях, отменяют правило «не повторяться». — Воронеж, — тянет Антон и широко зевает, когда они поворачивают в очередной раз. Ответом ему служит полнейшая тишина, потому что перед ними наконец-то оказывается что-то кроме зеркал. Зал повторяет предыдущий, но в каждой стене есть по две двери — обычных, деревянных, похожих на те, что ведут в комнаты в здешних гостиных. Антон только при ближайшем рассмотрении замечает, что на дереве что-то нацарапано. — Что ещё в подсказке мы не использовали? — «Неотразимое число поможет сделать выбор, и помни, от падения зависит твой восход», — без выражения декламирует Арсений, пальцами касаясь царапин на соседней двери. — Здесь написано «единорог». Это что, блин, шутка такая? — А здесь — «гидра», — уныло говорит Кала и дёргает за ручку. — И она закрыта. У Антона раскалывается голова так, что перед глазами плывёт картинка, и он отходит на шаг, сглатывает, бледнея на глазах. Арсений, отвлёкшись от созерцания надписи на двери, сжимает его плечо — Антон думает, какой это идиотский жест, но понимает, что ничего более подходящего в таких условиях Арс всё равно не сделает. Было бы неплохо просто полежать вместе. Антон и не знал, что вообще все его желания так или иначе сводятся к «полежать». — Шаст? — У меня сейчас башка лопнет, я немного посижу, окей? Антон и правда больше не может: прислоняется спиной к двери и съезжает по ней вниз, подтягивая к себе колени. Внезапная слабость выбивает его из колеи, и, хотя в голове отчаянно пытаются сложиться единороги, гидры и неотразимые числа, в голову лезут только шутки про Иру, Капитана Америку и Арсения — потому что Арсений эксперт во всём неотразимом. У Шаста даже не получается сказать что-то из этого вслух, чтобы разрядить обстановку, — вся концентрация уходит на то, чтобы не стошнить себе под ноги: кончики пальцев начинает покалывать, и его почему-то прошибает холодный пот. Вместо того чтобы продолжать искать хоть что-то, Арсений опускается рядом с ним на корточки и зачем-то трогает его лоб, — Антон уходит от прикосновения и мотает головой. Кала дёргает третью по счёту дверь и оглядывается на них. — Это симптомы из-за укуса, они уйдут, но без зелий процесс не ускорить. Пусть посидит. Антон думает, что в данную секунду они все втроём вертят на хую всю концепцию Турнира, потому что действуют сообща: Арсений с Калой пытаются открыть двери с помощью боевых и не очень заклинаний, а Антон — честно, — морально поддерживает их изо всех сил, но пошевелиться всё равно не может, зато уверен, что они не бросят его здесь умирать, если какая-то из дверей всё-таки поддастся. В конце концов, без компаса они бы добрались сюда куда позже, да и чёрт его знает, что бы случилось с Калой и Арсением, если бы его не было рядом. Впервые в жизни магия Антона действительно кому-то помогла, а не навредила, и подавлять её теперь кажется настолько абсурдным, что Антон невольно снова начинает злиться. Тошнота с головокружением отступают как раз когда Кала с Арсением подходят к двери, у которой он сидит, и Антон осторожно поднимается на ноги, опираясь на неё. Если симптомы от укуса проявляются волнами, то у него есть ещё какое-то время, прежде чем его накроет вновь, и Шаст собирается использовать его по максимуму. На двери написано «квинтолап», и у Антона холодные мурашки бегут от одного только упоминания этой твари — огромного паукообразного существа с пятью лапами и зубастой пастью. После первого знакомства с такой штукой в Колдовстворце Антону ещё месяц снились кошмары — наглядные уроки по уходу за магическими существами не всегда бывают приятными. Шестерёнки в голове, однако, начинают крутиться сами собой, и Антон делает пару шагов назад, оглядываясь. — Что написано на остальных дверях? — «Единорог», «фвупер», «саламандра», — начинает перечислять Кала. — Это числа, — кивает Антон. — Чего? — Ну, один из вариантов рунического написания. Лет двадцать назад было очень актуально, сейчас уже почти нигде не используется, но в школах до сих пор проходят. Вы тоже проходили. — Не помню, — отзывается Арс, — у меня же проблемы с рунами и нумерологией. — Помнишь. Мы ещё в том полугодии с тобой над этим сидели, ну. — У нас уже сто лет это не используется, — фыркает Кала. — На кого они рассчитывали этот этап, только на тебя? Антон знает, что эта реплика брошена ей случайно, но всё равно напрягается: может, его паранойя всё-таки не беспочвенна? Хотя кто кроме Паши, Димы и Арса в Хогвартсе может знать, что у него всё хорошо с рунами? Это какой-то бред сумасшедшего, и Антон не собирается загоняться, когда они так близко к разгадке, — он чувствует. — Не знаю, — отмахивается он. — Скажите мне лучше, что за неотразимое число такое. Арсений думает всего мгновение, прежде чем его осеняет: — Восемь! Это должна быть восьмёрка, она не меняется, если её отразить. Антон, несмотря на усталость и отвратительное состояние, находит в себе силы улыбнуться. — Не сомневался, что эту часть разгадаешь именно ты, — говорит он по-русски. — Это ещё почему? Антон не отвечает, только ухмыляется неоднозначно, словно позабыл, что за ними следят, и продолжает уже на английском: — Восемь — это акромантул. Есть здесь такая дверь? Кала с Арсением молча ведут его к двери прямо напротив и поднимают палочки, словно в любую секунду безобидная надпись и впрямь может превратиться в опасное животное. Антон чешет подбородок, чувствуя себя главным героем какой-нибудь заумной квестовой бродилки: ему бы сейчас рогатый шлем и какое-нибудь двуручное оружие, и вышел бы готовый Довакин. Вот только решая загадки в вымышленном мире видеоигры, Антон в крайнем случае мог загуглить прохождение, если квест ему остопиздел. Здесь так не сработает. — И что дальше? — спрашивает Арс. — Мой ресурс закончился, — Антон стучит указательным пальцем по виску, — я понятия не имею. Кала прокашливается и вздёргивает подбородок. — Есть идея. Отойдите. Шастун с Арсением синхронно делают шаг назад и так же синхронно складывают руки на груди, — они оба этого даже не замечают, продолжая наблюдать за Калой. Та колдует простейшее заклинание отпугивания пауков, которое Антон знал ещё до Колдовстворца, — и дверь неожиданно отворяется. У Антона пропадает всякое желание заходить внутрь, едва это происходит: на каком-то интуитивном уровне он знает, что ничего хорошего их там не ждёт. Подозрения подтверждаются, когда из-за двери появляются пауки: всего два, не так уж и страшно, но это же наверняка не всё. Кала сметает их обоих безобидным заклинанием, и пауки отправляются в путешествие на другой конец зала. За ними ползут новые. Девушка немного отступает. — Напомните мне, почему мы не открыли дверь с единорогом? — А ты знаешь заклятье против единорога? — уточняет Антон. Вопрос риторический, а потому на него никто и не отвечает. Антон думает, что даже если бы на его месте был кто-то другой, кому не так знакомо соотношение животных рун и чисел, рано или поздно он бы догадался, что из всех представленных тварей заклинание есть только против пауков. За маленькими пауками ползут пауки крупнее, и единственным, кто решается сделать шаг вперёд, оказывается Арсений: он рывком открывает деревянную дверь и зажигает на конце палочки свет. Пауков оказывается не так и много, и они все сравнительно мелкие: Антон нервно стряхивает с джинсов нескольких самых прытких, а Кала, выставив палочку, не даёт ни одному членистоногому даже близко подобраться к её балеткам. Арсений ведёт их вперёд, и Антону очень не нравится, как тихо за ними закрывается дверь: в играх это ни к чему хорошему не приводит. Чем дольше они идут, тем быстрее привыкают к темноте глаза, и спустя какое-то время Арсений наконец может отбиваться от пауков самостоятельно. Антон единственный из них всех смотрит наверх, пытаясь найти источник холодного дневного света, и лучше бы он этого не делал. — Ребят, — Антон сглатывает и останавливается. — Погодите. Шаст напряжённо всматривается в полумрак, и то, что он первоначально принял за холм, к его ужасу начинает шевелиться. Антон знает, что за херня перед ними стоит, ещё до того, как видит восемь загоревшихся глаз, и орёт: — Бежим! Путь обратно занимает гораздо меньше времени, и Антон даже забывает про боль в ноге, — на адреналине он как сумасшедший шарит рукой в темноте, но никак не может наткнуться на ручку. Запыхавшиеся Кала с Арсением одновременно зажигают палочки, но кроме кучи маленьких пауков и шершавой стены здесь ничего нет. Дверь исчезла. Издалека слышится шум. — Сука, — Антон раздосадовано бьёт ладонью по стене, — сука, сука, сука! Да кто так делает! Их взаправду заперли в одном помещении со смертельно опасным хищником и предлагают с ним сражаться: три перепуганных студента против огромного, блядь, мохнатого и восьмиглазого чудища из детских книжек! Да Антон и обычных насекомых не слишком любит, а эта херня реально способна свести его в могилу — так какого хрена? Куда смотрел комитет по защите чемпионов — есть ли у них вообще такой комитет? Орган? Или они этот самый орган на них положили и теперь стоят перед экраном, потешаются? Антон очень зол. Кала стреляет каким-то заклинанием в паука первой, и Шаст тоже поднимает ладони, — браслеты звенят, и Арсений буквально бьёт его по рукам. — Не надо. — Предлагаешь мне просто стоять? — По крайней мере пока. Арсений с Калой расстреливают подбирающегося акромантула заклятьями, и он сбавляет ход, но Антону кажется, что это не просто так. — Он сейчас будет плеваться паутиной, и нам пиздец, — абсолютно буднично сообщает Шастун, чувствуя, как шарики начинают заезжать за ролики. Ему уже всё равно на то, слышат его или нет, ему всё равно, что потом ему скажет Паша или кто угодно другой. На него тут нападает огромная страшная махина, и нецензурная брань — меньшая из его проблем. Шастун колдует щит как раз вовремя, и старается не так очевидно шевелить руками, даже ладони вверх не вскидывает: паутина рикошетит от невидимой стены и опутывает одну из мохнатых ног чудовища. Антон по-прежнему надеется, что это спишут на чью-нибудь мгновенную реакцию, божье чудо или стихийный выброс магии, — но и на это уже класть. Злость вместе со страхом выкипает в нём, и у Антона немного трясутся руки, пока он наблюдает, как акромантул медленно ползёт ближе к ним. Огромное насекомое не остаётся невредимым: заклятия действуют на него, и Шасту кажется, что Кале и Арсению не хватает его одного, — потому что задание, видимо, рассчитано на троих. Возможно, они должны были сплотиться только на этом моменте, и Антон должен был тоже вытащить палочку из того зеркала. Кто-то один выбрал бы правильный путь быстрее остальных, но в итоге все бы пришли сюда. Антон, честно говоря, плохо себе представляет, как кто-то в одиночку мог бы так долго сражаться с огромным пауком, дожидаясь подмоги. Или, может, дверь бы открылась только после того, как все Чемпионы собрались бы вместе… Антон не знает, что было в головах у учредителей Турнира, но в данный момент его выводит из себя каждая деталь. Поставить вокруг кучу зеркал и приказать не смотреть в них? Серьёзно? Заставить до этого умереть бедную ни в чём неповинную птицу? Спустить на них мелких тварей, гипотетически лишив до этого палочек? Наконец, оставить их с акромантулом? Антону и вправду кажется, что это всё одна большая провокация, что ебучее министерство или ещё кто сверху просто дожидается, пока Антон по-настоящему взорвётся, словно предыдущего этапа им не хватило. Антон смотрит на перепуганную Калу, на лишившегося уже трёх глаз из восьми ревущего акромантула, который с каждой секундой подбирается всё ближе, — и только потом смотрит на Арсения: губы сжаты, по виску катится капелька пота, брови сведены к переносице. Арсений не перестаёт выкрикивать заклинание за заклинанием, но Антон понимает, что вдвоём они не справятся. Этот этап рассчитан на троих, и Антон — слабое звено. Без палочки, без возможности прибегнуть к боевой магии, не засветившись при этом так явно у всех на глазах, — фактически без рук. Шастун вдруг чувствует себя ебаным Джонни Штормом — так его обжигает гневом; его тело горит, и он едва ли не с облегчением чувствует, как внутри него начинает бурлить знакомое, уже родное ощущение. — Арс, — Антон прокручивает кольца на пальцах и шагает к нему. Арсений отвлекается, оборачиваясь с явным вопросом в глазах, словно у них, блядь, есть время на вопросы. Кала пытается что-то сделать, по-прежнему орудуя палочкой, — но Антон больше не слышит её заклинаний, у него шумит в ушах. Огромное окровавленное существо (Антон успевает понадеяться, что детей убрали от экранов) снова ревёт, и Арсений поворачивается на этот звук. Шаст очень ясно понимает, что нужно делать, и решение кажется настолько простым, что он почти улыбается, пока тянется ладонью к чужой шее — Арсений даже не вздрагивает, хотя чувствует, как жжётся кожа Антона. Шастун и не старается осторожничать, внутренне проворачивая вентиль и позволяя магии перетекать из одного сосуда в другой — так легко, словно они с Арсением практиковали это тысячу раз. Арсений сжимает палочку крепче, его плечи напрягаются, он переглядывается со сбитой с толку Калой и кивает ей. Они втроём смотрят вперёд, берут передышку на пару секунд, и Арсений, накопив столько магии, что ему кажется — ещё немного, и его попросту разорвёт, вскидывает палочку. Антон, не удержавшись, орёт: — Ебошь! Помещение затапливает ослепительным светом. * Шасту кажется, что это длится вечность: луч магии, разрывающий пространство, метко бьёт прямо между клешней акромантула, и тот мечется от боли, ревёт и в итоге затихает. Арсений опускает палочку, и Антон мгновенно убирает руку — боится переборщить и навредить. Кала приваливается спиной к стене и шумно выдыхает, вместе с этим Антон снова чувствует, как начинает жарко пульсировать в голове. Арсений держится за шею. — Больно? — сипит Шастун в воцарившейся, кажущейся теперь такой непривычной тишине. Арс коротко мотает головой и убирает ладонь: его кожа чистая, и Шаст немного расслабляется. — Вообще-то, — Арсений поводит плечами, — я чувствую себя отлично. — Это шок, — подсказывает Кала. — Не знаю, как ты это сделал, но было эпично. «Ты». Антон устало усмехается, думая, что со стороны его жест казался дружеской поддержкой и ничем более, и все лавры, видимо, достанутся Арсению. Оно и к лучшему, Шастун даже злиться на это не может и не хочет: так и должно быть. Антон не желает ещё большего внимания к своей и без того неоднозначной персоне. Они обходят акромантула осторожно, словно боясь, что он всё ещё способен им навредить: стараются не задевать раскинутые паучьи лапы и не смотреть на изуродованное тело. Никому здесь не нравится издевательство над животными, и Антон отлично понимает, что если бы не Турнир — огромный паук не стал бы на них нападать, они бы вряд ли вообще когда-то встретились. Шаст бы загнался на почве этого посерьёзнее, но у него так раскалывается голова, что остаётся только идти вперёд — ни на что большее он пока не способен. Источником света оказывается огромная дыра в потолке, сквозь которую видно небо: сверху вниз сыплет мелкий снег, и Антон не сразу замечает, что тот не достигает пола — потому что никакого пола и нет. Перед ними пропасть, освещённая уличным светом. К очевидному выходу из этого ебучего лабиринта ведёт широкая лестница, припаянная к стене, и они все втроём останавливаются перед первой ступенькой. Шаст очень не хочет этого говорить, но. — «От падения зависит твой восход», — бормочет он. Арсений смотрит наверх, и Антон позволяет себе слабость, рассматривает его, потому что на небо он уже насмотрелся. Арс красивый — Антон думает об этом, даже когда они в полушаге от завершения этапа Турнира, даже когда у него раскалывается голова, даже когда они только что убили огромного страшного паука; думает об этом постоянно и не видит в этом никакой проблемы. Холодный свет Арсению идёт, и зима ему идёт тоже: снег, тихо падающий на фоне, только добавляет атмосферности, и Шаст поздно спохватывается, что Арсу, наверное, холодно в одной тонкой кофте. Отдавать свою толстовку, как истинный джентльмен, Антон не спешит — Арс его не поймёт; не здесь и не сейчас. Антону очень хочется, чтобы всё было вот так просто, чтобы они втроём поднялись по этой лестнице, а там, наверху, оказалась поляна около Чёрного озера, где их бы ждали Паша, Дима, Серёга и все остальные. У него больше не получается думать: снова начинает кружиться голова и к горлу подступает тошнота. Арсений переминается с ноги на ногу и, вздохнув, идёт к обрыву. — Люмос Максима, — говорит он, и свет с его палочки устремляется вниз. У Антона нет сил подойти: он оседает на ступеньку и, сложив руки на коленях, роняет на них измученную голову. Кала идёт к Арсению. — Что там? — глухо спрашивает Антон. Какое-то время ответа не следует, и Шаст кое-как вскидывается, всматриваясь в два застывших силуэта. — Ничего, — тихо отзывается Арсений. — Вообще. Антон вздыхает и тяжело поднимается, медленно идёт к ребятам. — Думаете, нам нужно прыгнуть? Вопрос Калы так и повисает в воздухе, потому что никому не хочется это признавать, но — да, если верить подсказке, им действительно надо не наверх, а вниз. Туда не ведёт никакая надёжная лестница, а значит — придётся падать. — Это же зазеркалье, — устало бормочет Антон. — Может, там портал или что-то вроде того. — Портал? — хмыкает Арсений. — В душе не ебу. Антон пожимает плечами и смотрит вниз; зияющая бездна ожидаемо смотрит на него в ответ, и Шаст ёжится. Здесь очень тихо и по-своему красиво, не слышно, есть ли наверху люди или хотя бы ветер — не слышно вообще ничего, будто время остановилось или его и вовсе больше не существует. — Ладно, — Антон поправляет чёлку. — Ладно. Давайте на счёт три. — Ты издеваешься? Кала пятится назад, но Антон не обращает внимание. — Раз. Арсений поворачивается к нему. — Ты сошёл с ума? Вот так просто? Антон пожимает плечами, даже не поворачиваясь к нему, боясь передумать. — Два, — говорит он, и сердце в груди предательски замирает. Он медленно делает вдох и так же медленно выдыхает, слышит, как Кала чертыхается и подходит снова, а ещё — внезапно, — чувствует, как она хватает его за рукав; не чтобы остановить. Арсений, стоявший по левую руку, смотрит на них обоих и в последнюю секунду доверительно сжимает его пальцы. — Три. Они падают. * Она ещё никогда не чувствовала себя такой злой и напуганной одновременно.