Инсендио

Она ещё никогда не чувствовала себя такой злой и напуганной одновременно. — Когда ты собирался мне рассказать? Достаточно было одного взгляда на Ольгу, чтобы понять — у него проблемы. Проблемы, которые он половину совместной жизни задвигал на второй план; проблемы, которые казались ему не срочными — потому что они никуда не уйдут, Ольга, его милая смешливая Оля, его голубоглазое чудо, обретённое на последнем курсе счастье, — никуда не уйдёт. Ему так казалось. Ровно до того момента, пока она не встала перед ним с пару мгновений назад, превратив всю свою аристократическую красоту в красоту страшную, убийственную; пока её глаза не начали смотреть настолько холодно, пока её руки не мяли подол платья с таким остервенением. — Когда ты собирался мне рассказать? — медленнее, но куда увереннее повторяет она. — После того, как нашего сына убьют? Он раздражённо вздыхает, и еле удерживается от того, чтобы не закатить глаза. Ольга — мать, и её нельзя винить в том, что она трясётся за собственного сына, но как же выводит из себя это желание во всём ему помочь, словно он беспомощный ребёнок, а не взрослый сильный волшебник. — Акромантул, Серёжа? Огромный ядовитый паук один на один с тремя детьми? Это шутка такая? — За ними следили, никто не дал бы им умереть. — Арсений цел? — Был цел, когда я видел его последний раз. Ольга сжимает тонкие ухоженные ладони в кулаки, и её щёки начинают пылать от злости: последний раз Сергей видел её в таком состоянии очень давно, даже побег Арсения её так не возмутил. — Ты не убедился, справился ли наш сын с заданием? Смотреть в её глаза становится невыносимо, и Сергей отводит взгляд, обходит её и следует в свой кабинет. Она идёт прямо за ним и не говорит ни слова, пока он не садится в своё глубокое кресло и не выуживает одну из папок, на которой написано «Второй Этап». — Если ты читала внимательно, то должна знать, что детишки в безопасности, и им ничего не грозит. — С ними могло случиться что угодно, древняя магия зеркал — страшная вещь, ты сам должен это понимать. Она не всегда поддаётся контролю. Арсений смотрел?.. — Смотрел. Ольга складывает руки на груди, стараясь сдержать порыв выхватить палочку и зарядить родному мужу заклятьем попротивнее прямо в лицо. Даже обычные зеркала далеко не всегда показывают то, что ожидают увидеть люди, а с волшебными вообще надо быть крайне осторожными, и Ольга не думает, что такая магия хорошо повлияет на сына. Зеркало должно было бегло показать ему худший расклад из ближайшего будущего, что-то страшное, но очень реальное — никакой гротескный абсурд не оставил бы такого сильного впечатления. Это могло быть что угодно: смерть близких или твоя собственная, крупная ссора с важным человеком, сопровождаемая звуком — словно со стороны смотришь на себя же. Такие зеркала сводят с ума и уговаривают смотреться в них вечно, показывая только самые худшие качества, кладут напоминание о них прямо тебе в голову: «ты плох, ты ужасен, ты мерзок», — а потом, поглотив всё твоё внимание, пытаются уничтожить. Это злая, тёмная магия, созданная преступниками, и от одной мысли о ней у Ольги по спине ползёт неприятный холодок. Ей даже знать не хочется, что именно увидел в зеркале Арсений. — Но он прошёл испытание? — Я ушёл раньше, — он пожимает плечами. — В любом случае, с ними всё будет хорошо, и… — Я не хочу ругаться, — твёрдо, с нажимом говорит Ольга. — Хочу надеяться, что ты понимаешь, что творишь, но веры в это у меня мало. — Видишь ли, Арсений попал в довольно интересную компанию благодаря этому Турниру. Отчасти я даже рад, что всё так обернулось. — Ты про того мальчика, Антона? Кто он такой? Сергей опускает ладонь на папку с его именем и стучит по ней пальцами, вздыхая. — Пока не знаю, но с ним что-то не чисто. Я видел, как он сегодня спас Арсения от зеркала, и я тебе клянусь, у него не было палочки с собой, а зеркало разлетелось в щепки и даже почти не задело Арсения. — Почти? — Царапина, — отмахивается Сергей. — В любом случае, я не могу об этом распространяться, и мне не очень нравится, что ты без спросу пробралась в мой кабинет. Ольга выше поднимает подбородок — она не будет за это извиняться. — Я беспокоюсь за сына и не хочу, чтобы с ним что-то случилось. — С ним всё будет в порядке, дорогая. У него будет долгая и счастливая жизнь, здесь и к гадалке не ходи. Ольга натянуто улыбается, невольно вспоминая предсказание, с которого начались судорожные сборы в другую страну и переезд; она так хорошо помнит молчаливое удивление Арсения и спешный разговор с семьёй Матвиенко, так чётко в её памяти отложился единственный вопрос сына — почему? На улице метёт, и Ольга старается не думать — о забвении, смерти, льде и снегах. В двадцать один Арсений уже окончит школу, и она на год увезёт его хоть на самый экватор, туда, где снега не бывает никогда. * Антона выдёргивает из сна, как рыбёшку на крючке из тёмной пресной воды — он садится на кровати, резко и глубоко втягивая воздух, словно в отключке у него не было доступа к кислороду. Сознание на удивление ясное, и голова, в отличие от ноги, не болит: Антон очень хорошо помнит, как они втроём сиганули вниз, эпично взявшись за руки, а дальше — не помнит ничего. Он ошалело оглядывается, но с двух сторон его окружают только больничные ширмы. Антон вытаскивает из-под одеяла повреждённую ногу и морщится, рассматривая глубокие укусы: складывается впечатление, что в ближайшее время он не сможет нормально ходить. Появляется естественное желание проверить эту теорию, и Антон поднимается с места — голова немного кружится, словно он после пьянки мало поспал, и организм срочно требует вернуться в постель. На нём всё те же футболка и джинсы, толстовка висит на стуле у кровати. Шаст натягивает её и осторожно выглядывает из-за ширмы, сразу же обнаруживая на соседней койке Арсения. Он ковыляет к его кровати, и боль оказывается не такой нестерпимой, какой он себе её представлял — наверное, из-за татуировок или действующего обезболивающего; Шаст ведь не знает, что в него влили, пока он был без сознания. Он осторожно опускается на чужую кушетку, и Арсений во сне морщит нос и немного ёрзает, но так и не открывает глаза. Последнее, чего сейчас хочет Антон — это возвращаться во внешний мир, где будет Паша с его наставлениями, ребята с их ехидными комментариями и громкими разговорами, пары по зельеварению, баллы за Турнир и прочее, прочее, прочее. Антон рассеянно тянется пальцами к кольцам, но не обнаруживает их на себе — кто-то заботливо их стянул, и теперь они грудой поблёскивают на его тумбочке. Антон беззастенчиво рассматривает Арсения, хотя отчасти понимает, что следить за спящими — крипово и как-то нездорово (и совсем слегка отдаёт первой подростковой влюблённостью), но ничего поделать с собой не может; Арсений умудряется быть красивым даже во сне. Рану на его скуле заживили, и Антону ужасно хочется коснуться ровной кожи — убедиться, что всё в порядке — ему никогда не было достаточно просто смотреть. Он тянется к Арсению, ведёт пальцами по плечу, до сих пор скрытому тонкой белой тканью кофты, — и выше, костяшками по шее, большим пальцем по подбородку. Арсений вдруг улыбается, немного поворачивает голову, вытягивая шею, и мычит. — Я мёртвый? — осведомляется он немного хрипло. Антон фыркает: — Разве что внутри. Арс наклоняет голову и хватает подушечку его большого пальца зубами — Антон отдёргивает руку, коротко вскрикнув, а потом картинно машет ею в воздухе, пока Арсений наконец открывает глаза. — Больно, значит, живой, — лениво тянет он. — Значит, я тоже живой. Ладонь Арсения ложится Антону на бедро, и Шаст тут же накрывает её своей, не задумываясь ни на секунду о том, где они находятся и кто может к ним прийти. Он сжимает чужие пальцы, смотрит Арсу в глаза и говорит единственное, что приходит в голову: — Давай убежим куда-нибудь. Слова даются легко, потому что Антон знает, что план неосуществим: он уже столько раз продумывал побег из Хогвартса, что уверен на все сто — даже если у них получится, найти их снова и вернуть — дело пяти секунд. Арсений смотрит на него серьёзно и даже принимает правила игры: — Куда? — Не знаю. В Воронеж. В Колдовстворец. Да куда угодно. Арсений смотрит на их, теперь переплетённые, пальцы, улыбка у него выходит какой-то грустной, и Антон сильнее сжимает ладонь. — Я устал бегать, — совсем тихо выдаёт Арсений и снова поднимает взгляд. Антону кажется, что проходит вечность, прежде чем Арсений садится на кровати и с пугающей осознанностью в глазах целует его прямо вот так: в больничном крыле, где всё пахнет медицинскими зельями и стерильностью, в окружении голых стен, белых ширм и вычищенного магией постельного белья. Губы Арсения тёплые и сухие со сна, Антон аккуратно отвечает на поцелуй, свободной рукой наконец дотрагиваясь до его зажившей скулы. Арс, в отличие от Антона, не осторожничает, напирает, сжимает чужое бедро ладонью и, отрываясь, уверенно говорит: — Не сбежим, а разберёмся с этим дерьмом и будем нормально жить. Антон смотрит ему в глаза, потом снова на губы, чмокает ещё раз, не удержавшись. — Нормально, — усмехается он, — какое хорошее слово, Арс. — Знал, что ты оценишь. Арсений бы поцеловал его снова, но понимает, что сейчас не время и не место, — к тому же уже слышит чьи-то шаги. * — Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, — бубнит Дима, оглядывая Пашин кабинет. После приезда Эда тут воцарился уютный локальный хаос: дубовый стол теперь завален книгами и пергаментом, как и каждая горизонтальная поверхность, включая диван — Антону с Серёгой приходится усесться прямо между стопками различных томов. В углу комнаты стоит кресло-мешок, в которое падает Дима, а Арсений стоит, опираясь плечом о дверной косяк. Паша сидит за столом и методично складывает весь бардак прямо на пол, чтобы видеть ребят. — Я подумал, нет смысла звать сюда только Тоху, если он всё равно неизбежно будет это с вами обсуждать, но надеюсь, что никому из вас не придёт в голову распространяться о том, о чём пойдёт речь, — прокашлявшись, говорит Добровольский. — Ты как будто собираешься слить нам военную тайну, — вздыхает Антон. Период «соблюдай субординацию» они всё же пережили, судя по тому, сколько раз Паша спускал это на тормозах за последнее время; он и сейчас не обращает внимание. — У меня весомые основания полагать, что ты и есть военная тайна, Шастун. Я изучил все статьи, которые нашёл Арсений, и нашёл ещё штуки три таких же в Москве. Там всё то же самое: дети пропадают с радаров после того, как их упоминают в СМИ — ещё неизвестно, были ли те, о ком старались не распространяться, как о тебе. Те же проблемы: невозможность работы с палочкой и заклинания, основанные больше на желаниях, нежели на формулах и движениях. Это всё кажется мне очень подозрительным, а ещё, — здесь Паша вздыхает и поворачивается к Арсению, — я не знаю, как к этому всему относится твой отец, но если у него есть какие-то данные… — Мой отец? — Арсений приподнимает брови. — Причём здесь он? — Арс, он приезжал посмотреть испытание, — говорит Серёжа. Они не успели это обсудить, по факту — вообще ничего не успели. Антон с Арсением выключились, едва упали в пропасть, и Кала единственная не потеряла сознание. После ребята очнулись, и Паша тут же созвал собрание — Антон даже не узнал, что именно было на дне той ямы и как они очутились в Хогвартсе. Шаст чешет затылок. — Он вроде попечитель Турнира и работает в Министерстве, это логично, нет? — Он не остался до конца? — уточняет Арсений, не давая никому ответить на вопрос Антона. Паша отрицательно мотает головой. — Ушёл, как только Антон разворотил то зеркало перед тобой. Арсений кивает на это и утыкается взглядом в пол на какие-то жалкие секунды — Шастун как всегда не успевает подобрать слова, чтобы как-то разрядить обстановку. Попов быстро берёт себя в руки, снова поднимает голову и буднично говорит: — Мы с ним не так близки, чтобы я узнавал у него какие-то подробности о Турнире, я даже не сразу узнал, что он как-то к нему причастен, если ты… Вы?.. — Паша машет рукой. — Если ты об этом. К тому же, до летних каникул мне домой никак не вернуться. Ничего не смогу узнать. — Понял, — говорит Добровольский. — Ты извини, просто очень уж хотелось бы понять, что происходит. Особенно теперь, когда Антон решил всем продемонстрировать, что… Шастун мгновенно вскипает и хмурит брови. — Я ничего не решал. Как бы ты поступил на моём месте? — На площадке были медики и авроры, вас бы не дали в обиду, цель этого Турнира не заключается в том, чтобы вас убить. — Уверен? — усмехается Антон. — После первого этапа меня спас ты, а не люди министерства, а теперь меня искусала какая-то непонятная херня, из-за которой болит нога, и что-то всем было поебать. Прикинь, что было бы, если бы не татуировки? Нога бы отвалилась просто? — Татуировки? — переспрашивает Арсений. Его игнорируют. — Во-первых, невозможно уйти с Турнира совсем целым и невредимым, в чём тогда смысл? А во-вторых, татуировки же есть, так что тебе повезло. И теперь мы точно уверены, что они работают. — Да что за татуировки? — интересуется уже Серёжа. — Потом покажу, — отмахивается Шаст. — Ну и что, какой у нас план? Мне и дальше делать вид, что я ничего не могу? — Естественно, — кивает Паша, — я не думаю, что все вокруг поняли, что произошло. — Но если поняли в министерстве, смысл скрывать от остальных? Кто вообще наши главные враги? Думаешь, попечители Турнира? Какой в этом смысл? Что им от меня надо? Паша угрюмо смотрит на Антона и молчит какое-то время, а потом говорит, стараясь максимально осторожно подобрать слова: — Не знаю, но постараюсь узнать. В любом случае, правила игры всё те же: не светиться и вести себя как обычно, хорошо? И вы, ребята, тоже не распространяйтесь сильно. Больше не берите никаких книг по теме в библиотеке и… — Делайте вид, что ничего не происходит, — заканчивает Дима. — Мы поняли. Комната погружается в молчание на какое-то время, и Антон, вздыхая, устало трёт глаза. — Почему я не могу просто отказаться от Турнира и уехать обратно домой? Паш, я… — Шаст поднимает голову и смотрит на него крайне серьёзно. — Я мог бы вообще никогда больше не появляться ни в Хогвартсе, ни в Колдовстворце. Поступил бы куда-нибудь в обычный вуз и всё такое. — Антон, — голос Паши приобретает строгие, стальные, чисто учительские нотки, и Шаст поджимает губы. — Прекрати. Мы решим эту проблему, просто надо действовать сообща. А пока — свободны, идите погуляйте, развейтесь… Когда там следующий матч? — Недели через две, — пожимает плечом Дима. — Вот. Потренируйтесь. Не забивайте голову. На этом всё. * — Тох! Антон выбрался из кабинета Паши так стремительно, что Арсений даже не успел схватить его за рукав. Дима зато подорвался сразу, потому что примерно понимал, куда ведут Антона его собственные мысли. Он догоняет Шаста на повороте, слыша, что кто-то из ребят — наверняка Арсений — идёт за ним. — Это всё не имеет смысла, — говорит Антон, затормозив. — Ты же понимаешь, что легче было бы упрятать меня куда-нибудь в Нормальный район, чтобы я никому больше не доставлял проблем. Я не пытаюсь строить из себя жертву, но это же так очевидно. Шаст говорит убийственно спокойно, не размахивает руками и не повышает голос; Диме не по себе. — Тебя всё равно найдут, куда ни прячься. — Каким таким образом? Они не смогут отследить магию, если я не стану ей пользоваться, — Шаст стучит указательным пальцем по виску. — Залёг бы на дно на, не знаю, пару месяцев… — Да ты бы умер в первую же неделю, — фыркает Дима. — Пришлось бы тусить где-то, где тебя никто не знает, и порвать со всеми связь. Ты бы не смог. — Дим, а обязательно вот так с плеча рубить? — морщится Шаст. Он смотрит куда-то Диме за спину — на подошедшего Арсения, — и вздыхает, оправдываясь сразу перед обоими: — Я просто заебался. Можно немного пожить, как нормальные люди? Арсений смотрит на него так, что Шаст понимает: ему тоже есть что сказать. Антон здесь не единственный заложник ситуации, по факту — она касается всех: и Димы, и Серёжи, и Паши с Эдом. Даже Оксаны, наверное, и всей его семьи — за них он переживает больше всего и в какой-то степени рад, что пока не имеет возможности их навещать. Арс, вопреки ожиданиям Антона, улыбается, пожав плечами: — Предлагаю испортить Серёге свиданку. Дима смотрит на него как на больного, а Антон облегчённо выдыхает и активно кивает головой — он сейчас бы на что угодно согласился, лишь бы больше не вести утомительные разговоры. Он потом обязательно извинится перед Юлей. * Хогвартс перестаёт гудеть о прошедшем испытании день на третий, и всё возвращается на круги своя: Антон ходит на пары и время от времени делает домашку, доёбывается до Арсения со словами «смотри, чё могу» и по-прежнему пытается помочь ему с рунами и нумерологией. До выпускных экзаменов осталось полгода, и Арс вспомнил об этом так резко, что Антон охуел, они даже не потусили ни разу нормально, не разговаривая при этом о домашке и не тренируя Шаста. Про Турнир они больше вообще не говорили: ближайшее испытание не состоится раньше мая, а до него ещё так далеко, что и думать не хочется — за полгода столько всего может произойти. К тому же, ни Шаст, ни Арс до сих пор не зализали раны с прошедшего этапа: у Антона всё ещё проблемы с ногой, а Арсений время от времени зависает посередине разговоров. Он отмахивается на все расспросы, но Антону как-то признался, что слишком часто возвращается мыслями к тому треклятому зеркалу, — правда, так и не объяснил, что именно его там так напугало. Шаст не докучает, понимая, что если Арсению будет нужно — он поделится. Интересно было спросить, как дела у Калы, но Антон только однажды подошёл к ней, чтобы поблагодарить за спасение их с Арсением задниц: на дне ямы, в которую они дружно свалились, был портключ, и Кала умудрилась приволочь к нему и Арса, и Шаста — обоих без сознания. Могла бы бросить, и тогда — чисто формально, — они оба не прошли бы испытание, что отразилось бы на общих баллах; ей было бы проще выиграть. На вторую неделю после этапа Антон снова обнаруживает себя около входа в гостиную старост, и женщина с портрета (Шастун мысленно называет её Светланой) смотрит на него чересчур лукаво. — Чего? — бормочет Антон. — Пароль, молодой человек. Шаст отводит взгляд и называет пароль; Светлана, продолжая улыбаться, пропускает его и зачем-то желает удачи — как будто понимает, что собирается сделать Антон. У портретов есть календари? Это бы хоть что-то объяснило. Скажи кто Антону полгода назад, что он соберётся предложить Арсению, он бы ни за что не поверил, но вот: стоит перед ним в своей огромной куртке и нелепой шапке, переминается с ноги на ногу и неуверенно улыбается в ответ на удивлённый взгляд. Арсений, сидящий в гостиной с очередной книгой, выгибает бровь, и Шаст выпаливает: — Пойдёшь со мной в Хогсмид? Арс, словно издеваясь, закрывает книгу и, положив её рядом с собой, уточняет: — Зачем? Антон чувствует, как краснеют уши, но они всё равно скрыты дурацкой вязаной шапкой с помпоном, — кстати, жарковато здесь, он как-то не продумал это. — Сегодня же, ну… — Ну? Шаст вздыхает. — День Святого Валентина, — бормочет он, — это свидание. Я зову тебя на свидание, пойдёшь или нет? Арсений расплывается в улыбке, и Шаст снова переминается на месте, — теперь уже краснеет щеками, густо, как первоклассник, и нервно сдёргивает шапку. Не так он себе представлял предложение пойти на свиданку. — Пойду, конечно, — спокойно говорит Арсений. — Я быстро. Арс скрывается на лестнице, и Антон выдыхает, пробегается пальцами по чёлке и расстёгивает куртку: в гостиной Арса за несколько месяцев словно стало на порядок теплее. Антон помнит, как замёрз здесь в первый раз, теперь же — камин постоянно зажжён, а в «домашний» гардероб Арсения перестали входить свитера. Арс спускается, на ходу накидывая куртку поверх подаренной Антоном толстовки, и Шаст радостно улыбается — Арсений не так часто её носит. — Не думал, что ты предложишь, — честно признаётся он. — Ожидал, что ты придёшь с ящиком пива и скажешь, что мы никуда не пойдём. — Отвали, — смеётся Шаст и берёт его за руку, когда они выходят из гостиной, — то, что я из Воронежа, ещё не значит, что я только пиво пить умею. Вообще-то я тот ещё романтик! — Ага. — Ты мне не веришь? — Как Станиславский. — Станиславский? — Антон приподнимает брови. — Арс, откуда ты знаешь про Станиславского? Арсений отводит взгляд. — Неважно. Так чем ты собираешься меня поразить, герой-любовник? Антон мысленно обещает себе вернуться к этой теме со Станиславским попозже, но сейчас позволяет Арсению от неё увильнуть — в конце концов, он хочет, чтобы им обоим сегодня было комфортно друг с другом. — Ещё не придумал. Но чем-нибудь точно, — Шаст немного думает. — Блин, это приобретает какой-то пошлый окрас или мне кажется? — С тех пор как я сказал «герой-любовник». — Как мило, что ты берёшь всю вину на себя. Арсений счастливо улыбается и сильнее сжимает его пальцы, тянет Антона на себя и бегло целует — вокруг всё равно никого, кроме дебильных портретов. — Целоваться в коридорах? — возмущённо вздыхает Антон. — Минус пятьдесят баллов Слизерину. — Ты не староста, так не сработает. — Я знаю, — Антон целует его ещё раз и они продолжают идти. — Поэтому и сказал. * Хогсмид выглядит так, словно по нему пронеслась стая сумасшедших ангелочков-амуров, выблевавших всё розовое и милое, что было в их арсенале: повсюду мыльные пузыри, уродские шарики, снежинки, конфетки и прочее, от чего у Антона рябит в глазах. Из всех заведений они с Арсом выбирают «Кабанью голову», бар, который вообще ни один праздник не трогает: здесь даже перед Рождеством максимум ёлочку поставят в угол, и ту ничем не украсят. — Очень романтично, — подмечает Арсений, когда перед ними ставят две кружки местного глинтвейна. — Ого, не пиво? — Да прекращай, — смеётся Антон. — Что вообще обычно люди делают на первых свиданиях? — Узнают друг друга получше. — Типа?.. Шаст не то чтобы совсем уж идиот в этом плане, но он не часто звал девчонок на свидание, да и с ними всё было понятнее: многолетний опыт прежних поколений подсказывал, что надо подарить букет (Ира его едва им же и не отпиздила, правда), отправиться куда-нибудь в модное кафе (в котором Ира осудила каждую деталь интерьера) и заказать что-то сладкое (Ира была на диете). Шаст, конечно, гулял не только с ней, но со всеми остальными девчонками это прокатывало. Арсению не хотелось дарить цветов и в розовые кафешки вести его не хотелось тоже, и вообще подозрение Попова, что они никуда в итоге не пойдут, было справедливым, — Шаст и правда не фанат подвергаться всеобщему романтическому настрою посередине февраля. Но Арс, наверное, хотел выйти куда-то, иначе бы не согласился, — и это решало. Антон старается не очень влюблённо наблюдать за тем, как Арсений картинно выпрямляется, и, складывая руки на столе, подаётся немного вперёд. — Типа, Антон, кто ты по знаку зодиака? — Э-э, овен. Это что-то тебе даёт? — Вообще ничего. — И в чём тогда смысл? — Не знаю, — улыбается Арсений и отпивает глинтвейн, — но ты же спросил, что обычно люди делают на первых свиданиях. Я демонстрирую. Шаст смеётся и тоже делает глоток: глинтвейн вкусный, пряный и сладкий, Антон облизывает губы. — Ладно, давай просто бухнём и пойдём гулять. Арсений подпирает ладонью подбородок, смотрит на Антона влюблённо-влюблённо и блаженно вздыхает: — Романтика. Шастун смеётся едва не до слёз. * Арсений с Антоном выходят на улицу и бредут сквозь шумную толпу людей молча — смотрят под ноги, каждый думая о своём: пара кружек крепкого глинтвейна пьянят мягко, но значительно, совсем не похоже на эффект пива или виски. Антон вообще скромно считает, что Нормальное бухло действует на организм куда приятнее, чем магическое, но глинтвейн из «Кабаньей головы», так и быть, действительно неплох. Шасту тепло — горят щёки и уши, и морозный воздух приятно их остужает, он ещё не успел замёрзнуть. Требуется минут двадцать, чтобы дойти до хоть сколько-нибудь уединённого места, Хогсмид сегодня кишит местными и школьниками. Арсений, едва вокруг становится посвободнее, снова переплетает их пальцы — Шаст недоумённо смотрит на его голую ладонь без перчатки. — Я не ношу, — опережает его вопрос Арсений. — Не нравится. Антон не заставляет его надевать перчатки, вместо этого снимая свои, — отсутствие колец ощущается странно, но на холоде с ними не так приятно ходить. Впрочем, то, со змейкой, он так и не снял. Они бредут ещё немного, сходят с дороги в сторону пролеска, и ботинки утопают в снегу, намокая, — Антону всё равно. — Слышал, здесь где-то есть какая-то хижина, — говорит он. После оживлённой улицы скрытое деревьями местечко оказывается слишком тихим и неестественно спокойным, здесь даже скрип снега под ногами становится чересчур громким. Арсений кивает. — Туда раньше можно было ходить, но потом доступ закрыли. — Почему? — Там был притон, — усмехается Арс. — В начале двухтысячных. — Ого, в Хогвартсе баловались наркотой? — Мы не говорим об этом, но я сомневаюсь, что там было что-то серьёзнее этой вашей трынь-травы. Шаст фыркает: значит, к хижине они не пойдут. Ну и ладно. — Как давно ты лепил снеговика? — рассеянно спрашивает Антон. — Не знаю, в детстве мама постоянно показывала, как это делается. Сейчас… Арсений чешет затылок и поднимает палочку, шепча какое-то заклинание себе под нос, и снег рядом с ними сам скатывается в три ровных белых шара. Арс использует «акцио», чтобы призвать несколько упавших веточек прямо из-под сугробов: две из них теперь служат снеговику руками, а третья, коротенькая — носом. На месте глаз и улыбки таким же способом появляются маленькие камешки. — Ведра, извините, нет, — разводит руками Арсений. Вся процедура заняла у него меньше минуты, и Антон закатывает глаза. — Нет, Арс, так неинтересно. Давай по новой, без выебонов. — Я и не… Шаст выхватывает у него из руки палочку быстрее, чем тот успевает оправдаться, и суёт её в карман пуховика. Арсений этим явно не очень доволен, но ничего не говорит, только наблюдает за тем, как Антон наклоняется за горстью снега и лепит аккуратный снежок. Длинные пальцы моментально краснеют от холода, и через час Антон пожалеет, что не надел перчатки — впрочем, Арс пожалеет тоже, потому что повторяет за Шастом. Снежная баба — в пару к снеговику, — получается у них куда менее идеальной, но нравится им обоим больше: с кривоватой улыбкой, непропорциональным туловищем (Антон раньше как-то не задумывался, что стандарты красоты есть даже, блядь, у снеговиков) и длинным носом. — Жаль красок нет, можно было бы их приодеть. — Ты рисовать умеешь? — Не, — отмахивается Антон. — Но когда мне это мешало. Арсений усмехается и суёт оледеневшие руки в карманы, пока Антон непослушными пальцами пытается достать сигарету из пачки. Он одним взмахом руки счищает с какой-то коряги неподалёку весь снег и садится на неё; Арсений стоит рядом и смотрит в небо — понемногу начинает смеркаться. Глинтвейн выветривается, оставляя после себя лёгкое чувство приятной усталости, и Арс вдыхает поглубже морозный воздух вместе с дымом чужих сигарет. — Домой хочется, — тихо говорит Антон. — Столько всего тебе не показал. — Покажешь ещё, — миролюбиво улыбается Арс. Антон смотрит на него, выдыхая, и спрашивает: — Поедешь со мной летом в Воронеж? После экзаменов. Всё лето можем вместе тусить. Мне потом, правда, ещё доучиться надо будет — но всего год. — А потом? Арсений не может отвести от него взгляд, Антон и правда выглядит серьёзным, загруженным вдруг, может, это глинтвейн на него так действует. — Не знаю, придумаем что-нибудь. — Шаст, я… — Арсений присаживается рядом. — Я понятия не имею, что буду делать после экзаменов. Меня скорее всего направят учиться в какую-нибудь больницу. — Ты этого хочешь? — теперь Антон упрямо глядит себе под ноги. — Не знаю. Сейчас всё, что я хочу — это разобраться с Турниром и ЖАБА. Антон понятливо кивает, выбрасывая бычок в один из сугробов, и Арсений, уже успевший выудить палочку из чужого кармана, тут же за ним убирает. — Не хотел говорить обо всём этом сегодня, но я тут подумал, — начинает Антон, неумело переводя тему. — Ты пробовал трансгрессировать из Хогсмида? — Это запрещено в дни, когда сюда ходят школьники. Шаст кивает и поворачивается к нему. — Да, но что насчёт других дней? — А в другие дни школьникам сюда нельзя, Антон, — терпеливо объясняет Арс. — Ты пробовал убежать? — Это невозможно. Серьёзно, ты думаешь, до тебя никто не пробовал перехитрить всех и свалить? — В том-то и прикол, — ухмыляется Антон. — Я не хочу хитрить. Хочу выйти через главный вход. Арсений не понимает, в восторге он или в ужасе. — Ты головой совсем поехал? — Да брось. Ваши… — Антон долго подбирает нужное слово, — ваша администрация так пристально следит за тем, чтобы никто не сбежал, что сто процентов забывает про главный вход. Я тебе отвечаю, за ним никто не следит, как раз потому что все думают, что там наблюдение двадцать четыре на семь. Так всегда бывает. Арсений хмурится. — Даже если так, что ты предлагаешь? Не собираешься же ты и впрямь скрываться от магического мира, да? Ты же несерьёзно тогда сказал, что мог бы? Антон смотрит на него слишком долго, и Арсений успевает испугаться, что тот и правда способен раствориться по щелчку и больше никогда не объявиться в его жизни. — Я никуда от тебя не денусь, — медленно и вкрадчиво говорит Антон в итоге, и с Арсения словно валится тяжеленный груз; он едва сдерживает облегчённый выдох. — Просто можно было бы, например, трансгрессировать к тебе домой. — Там сигнальные чары на трансгрессию, ты же понимаешь. — Да, но ты сто процентов можешь прийти просто так, ты же там живёшь. А меня просто захватишь с собой. — А дальше что? — Дальше нам нужен кабинет твоего отца, — припечатывает Антон. — Если у него есть какая-то информация обо мне, я хотел бы знать, не обессудь. И вообще, мало ли, что мы там найдём… Вот именно, думает Арсений. Вот именно. Хочет ли он знать что-то сверх того, что уже знает о своей семье? Хочет ли он копаться во всём этом? Арс неуверенно смотрит на Антона и понимает, что выбора у него всё равно нет — Шастун прав. Даже если это окончательно поссорит его с семьёй, стоит попробовать. Было бы неплохо знать планы министерства на Антона — вдруг они на самом деле безобидные? Арсению очень хочется на это надеяться. — Подумаем об этом завтра, — сам предлагает Антон и, встав с коряги, тянет его за локоть. — Пойдём обратно, я замёрз. — Как насчёт согревающих чар? — Согревающие чары это, конечно, хорошо, но знаешь, что ещё лучше? — интонации у Шаста почему-то игривые, и Арсений не врубается. — Что? — совершенно искренне удивляется Арс. Антон вздыхает. — Бля, да всё, — говорит Шастун, и ведёт Арсения обратно в толпу, а потом — к замку. Надо придумать, как бы так аккуратно принести из столовой в гостиную к Арсу чай и не разлить его по дороге. * «Арсений!..»