Инсендио

«Арсений! Могу ли я попросить тебя об одолжении? Я никак не проверю, исполнил ли ты моё пожелание, но всё-таки попробую. Я за тебя переживаю. Папа сказал, ты посмотрел в то зеркало на втором этапе Турнира, и я понимаю, что вряд ли ты захочешь этим делиться, но если вдруг — ты всегда можешь мне написать, милый. В конверте кулон, который я прошу тебя надеть — это и есть одолжение. Мне будет спокойнее, если ты станешь его носить, пусть ты никогда и не доверял суевериям. Пожалуйста. С любовью, мама» Арсений перечитывает небольшое письмо уже в третий раз, пока крутит в ладони кулон — обычный синий камень, удачно подчёркивающий такой же синий цвет его глаз. Быстро нагревается в руках и не излучает никакой странной энергетики, сколько бы Арс его ни держал. Никакого магического воздействия не почувствовала и палочка Арсения, но надевать кулон Попов пока не стал — может, позже. Он ждёт Шаста — тот ушёл на поиски чая, — и совсем не хочет думать о чём-то или ком-то ином. Арс аккуратно складывает письмо и кулон обратно в конверт и кладёт на край стола. Мамина сова ухает и ластится клювом к его пальцам, и Арсений, напоследок поделившись кусочком яблока, захваченным ещё с завтрака, отпускает сипуху в ночь. * Арсению тепло: в камине потрескивает пламя, согревая его пальцы и щёки, а сзади сидит Антон, грея спину своей грудной клеткой. Они уселись так, потому что оба замёрзли: Арсений так и не согрелся после прогулки, а Антон, успевший сбегать переодеться и добыть им чай, неосмотрительно надел футболку, продрогнув по дороге до гостиной. Чай, разлитый по кружкам, теперь дымится около бедра Арсения, а Антон удобнее перехватывает тетрадку и ручку. Он забрал их у Арсения пару мгновений назад: сначала протестовал, когда услышал, что Арсу приспичило заняться рунами, а теперь не может отлипнуть от своих же каракуль. — Смотри, — Антон усердно выводит комбинацию рун, — это довольно легко запомнить, потому что… — Антон? — М-м? — Может, ты напишешь всё за меня, а я просто сделаю вид, что сам сделал домашку? — А экзамен ты как сдавать будешь? — Антон выводит последнюю закорючку и переворачивает листок. — Давай по памяти. Арсений вылавливает из его ладони ручку и пытается воспроизвести то же, что и Антон, особо ни на что не надеясь. У него вряд ли выйдет написать всё правильно и так же непринуждённо. За первый верный штрих Антон обхватывает его поперёк живота и притягивает ближе к себе, уютно укладывая голову на чужое плечо, укрытое мягкой тканью футболки. Был бы Арсений котом — замурлыкал бы. Антон чешет подбородок о выступающую косточку, и Арсений уже хочет возмутиться, — но не успевает: Шаст прижимается губами чуть ближе к шее, целуя прямо через футболку, и длинно выдыхает Арсу в плечо, согревая ещё сильнее. У Арсения по спине бегут мурашки, и на секунду ручка в его пальцах замирает. — Антон? — М-м? Арсений продолжает писать, и бумага уютно шуршит под его ладонями, а бьющийся в окна ветер почти не слышно за треском камина и чужим дыханием. — О каких татуировках говорил Паша? Антон вздыхает, и ему приходится вернуться в прежнее положение, — бубнить что-то в чужую футболку не сильно удобно. — У меня на спине маленькие татуировки, защитные или что-то типа того. Поэтому я сейчас не хромой. — Покажешь потом? — Потом, — кивает Антон. — Нога до сих пор болит? — Временами. Не так сильно, как могла бы. Арсений понятливо угукает, продолжая выводить текст на мёртвом холодном языке, но греясь в тёплых объятиях, и Антону забавно от такого контраста: он усмехается, и порция воздуха щекочет Арсу кожу. Если бы они не сидели настолько близко, насколько это возможно, Антон бы и не уловил, как мелко дёрнулось плечо Арсения, — но между ними вообще нет расстояния, и Шаст замечает. Вместо того, чтобы отодвинуться, Антон аккуратно целует тёплую кожу прямо у ворота футболки, не спеша отодвигаться. Выждав пару секунд, он прижимается губами к родинке на шее, и Арсений выдыхает шумнее обычного, его пальцы цепляются за ручку, как за спасательный круг. Третий поцелуй приходится куда-то под самую мочку уха, и Арсений наконец замирает, даже дышать перестаёт — Антон ведь чувствует. Он немного отодвигается. — Антон… — М-м? Арс прикрывает глаза, словно не веря, что действительно собирается попросить, и Антон успокаивающе гладит его большим пальцем по рёбрам. — Можешь… — голос Арсения немного сипит, и он делает ещё один вдох — слишком выверенный, пытается с собой совладать. — Сделай так ещё раз, пожалуйста? Теперь он жмурится, будто ждёт, что Антон захохочет и отпрянет, но вместо этого Шаст послушно приникает губами к чувствительному месту у трогательно покрасневшего уха, и Арсений откладывает ручку с бумагой. Антон мягко прихватывает мочку его уха и снова спускается ниже, касаясь каждой родинки, не пропуская ни сантиметра кожи, целуя долго и медленно, сосредоточенно, — а Арсений, так и не открыв глаза, кладёт свою ладонь поверх его пальцев. — Я очень сильно в тебя влюблён, — на выдохе говорит Антон. Слова даются ему легко, потому что это правда: Шастун чувствует так много всего, когда просто смотрит на Арсения, что ни за что бы не смог описать это словами. Его всегда удивляло, как нечто эмоциональное и неуловимое может откликаться в человеке на физическом уровне, но рядом с Арсением он начинает понимать это чувство, будто кто-то взял сердце в обе руки и не торопится отпускать. Каково это — не просто хотеть целоваться, а мечтать о тихих прогулках за руки, о ночных посиделках под тёмным звёздным небом, о таких вот уютных вечерах у камина. Легко было разглагольствовать о том, как не правы влюблённые люди, замыкающиеся на одном человеке и отдающие ему всё свободное время, — а теперь Антону самому постоянно нужно быть рядом, и чем ближе — тем лучше. Неважно, насколько глупым и влюблённым он выглядит со стороны, Антон ещё никогда не чувствовал потребность в ком-то так остро, и месяц никчёмной бессмысленной разлуки только помог ему в этом убедиться: Шастун действительно влюбился по уши, и ранняя осенняя симпатия, обусловленная новым знакомством и нескончаемыми темами для разговора, никуда не пропала вопреки всем ожиданиям, — а только разрослась и окрепла. Антон действительно горел всё это время вместе со своей магией, горит и сейчас — едва не жарче каминного пламени, а виной этому только Арсений. — Я сойду с ума, если с тобой что-нибудь случится, — бормочет Антон между поцелуями. — У меня и так крыша едет. Антон почти шепчет, и Арсений млеет в его руках — глаза так и не открывает, расслабляется, разморенный теплом камина и теплом человеческим, настоящим, близким. Антон тянется к его щеке, и Арсений, повернув голову, позволяет целовать свои губы — прерывисто, словно Шаст пробует их на вкус. Он гладит живот Арсения, неторопливо водит ладонями по приятной ткани футболки, скользит пальцами другой руки вниз, и Попов не выдерживает, выпутывается из объятий и садится к нему лицом — покрасневший, губы блестят и глаза тоже. Он явно хочет что-то сказать, но у Антона не так много терпения: кончики пальцев покалывает из-за того, как сильно он хочет коснуться, и внутри всё пульсирует; Шаст подаётся вперёд, целуя глубже, обхватывая лицо Арсения обеими руками, не давая ему даже подумать о том, чтобы отодвинуться. Арс и не думает — совсем. Он давит Антону на плечи, заставляя вновь упереться в диван лопатками, и садится на худые бёдра, целует сам, сильнее сжимая пальцы. Шаст шарит ладонями по спине, залезает под футболку — единственное надетое кольцо нагрето теплом его собственной кожи, и касания рассыпают по телу мурашки; у Арсения такое ощущение, что кто-то выкрутил все его регуляторы на максимум — и тот, что отвечает за чувствительность в том числе. Он не понимает, как близость Антона может одновременно смягчать всё внутри, словно его сердечный механизм заботливо смазывают, чтобы он не скрежетал, — но при этом заострять ощущения снаружи так, что нервные окончания начинают сходить с ума. Шаст кладёт обе руки на его бёдра, ведёт вверх, большими пальцами залезает под футболку, а затем под кромку джинсов — Арсений отстраняется, выдыхая Антону в губы; ему сложно собрать мысли, в голове лениво распласталась тишина. Шастун целует его подбородок, сразу после — под подбородком; левая ладонь возвращается на бедро и с нажимом гладит вниз-вверх. Арсений едва слышно стонет — как будто выдохнул, случайно подключив связки. — Можешь… — пытается сказать он, но Шаст целует его шею, и Арсений больше не соображает. — Могу, — отзывается Антон и снова проводит по бёдрам — на этот раз обеими ладонями. Арсения резко прошибает возбуждением — оно собирается внизу живота, поднимается вверх по позвоночнику и расползается мурашками по плечам, отдаётся в подрагивающих пальцах; он целует Антона в губы — коротко, — потом в кончик носа, в лоб, и замирает, притянув его к себе окончательно, дыханием щекоча ухо. Антон зарывается носом в его плечо и прижимает ещё крепче, и — несмотря на высокий градус момента, — понимает, что мог бы и не двигаться хоть всю ночь. Замереть так: максимально рядом друг с другом, никуда не торопясь, ни от кого не убегая и не прячась. — Кейт… — начинает он, вдруг вспоминая про наличие ещё одной старосты в башне. — Ушла спать, и её ванная наверху, до утра не спустится. Антон кивает и тихо зовёт его по имени, Арсению приходится немного отодвинуться, чтобы заглянуть ему в глаза. Шаст легонько поглаживает его поясницу. — Хочешь?.. — тихо спрашивает он. — Тебя? — улыбается Арсений. — Это довольно глупый вопрос, Антон. Шаст коротко смеётся, прежде чем податься вперёд и окончательно выбросить из головы всё лишнее; Арс в его руках горит едва ли не сильнее него, и Антон не имеет права такое игнорировать, это единственное, о чём сейчас вообще хочется думать. Он в два счёта справляется с пуговицей на чужих джинсах и тянет вниз собачку ширинки — Арсений перехватывает его руку, и Антон слишком резво поднимает голову. Попов едва успевает отшатнуться, ещё немного — и Шаст заехал бы ему по носу. — Диван, — утвердительно говорит Арсений и поднимается с чужих бёдер так легко, словно и не заинтересован вовсе. Внутри у Арса, напротив, как будто кто-то наколдовал сноп искр — сердце колотится и он чувствует, как медленно сходит с ума. За те короткие секунды, что Антон тоже поднимается на ноги, он успевает только подумать «пиздец» — и больше ничего, потому что Шаст встаёт напротив, и все затихшие было мысли Попова сливаются в один панический писк КТГ. Арсений не знает, куда девать руки, и понятия не имеет, что делать с собственным возбуждением, из-за которого внутри всё сводит желанием коснуться — он такого никогда ни к кому не чувствовал. Арс облизывает губы — совсем как Антон, — и Шаст выдыхает так, словно кто-то ударил его в грудь, шагает вперёд, снова обхватывает лицо Арса руками, целует. Арсений пытается не думать, что стоит посреди гостиной с расстегнутой ширинкой, и мычит, когда Антон, пройдясь ладонью по его торсу, ныряет под резинку белья, обхватывает член, осторожничая. Арсу приходится вцепиться в чужие плечи, чтобы удержаться на ногах, и Антон отстраняется сам, выдыхает влажно Арсению в губы. — Скажи мне, как тебе нравится, — тихо просит он осипшим голосом и чуть сжимает ладонь, целует складку между Арсовых бровей. — Блядь, ты такой красивый. Арсений не находит в себе сил поднять взгляд, смотрит на длинную шею Шастуна, целует виднеющуюся венку и говорит: — Не стоя. Антон понятливо кивает и тут же садится на диван, тянет Арсения к себе за шлевки джинсов, пока тот снова не садится Шастуну на колени. Арс стягивает с себя футболку, и Антон подвисает, разглядывая усыпанные родинками бледные плечи, чертит линию между ними пальцами под внимательным взглядом Арсения. Улыбка Арса подрагивает, и внутри у Антона всё дрожит тоже. Он укладывает Арсения на широкий диван, — все подушки оказываются внизу, — и нависает над ним. Целует то самое место около уха и одновременно с этим двигает бёдрами, грубой тканью своих джинсов проезжаясь по скрытому только бельём стояку Арса — чужой короткий стон превращается в шипение, и Антон делает так ещё раз. — Шаст. Антон понятливо целует его губы, затем — подбородок, шею, грудь, лижет сосок и слишком нежно прижимается к солнечному сплетению — сердцу Арсения становится тесно под рёбрами. Шаст подбирается к резинке белья и тянет её вниз вместе с джинсами, прикусывая тазовую косточку и немного ниже. Арсений слегка подгибает ноги, и Антон, стягивая с него одежду, целует бедро, коленку, голень. Он заставляет Арсения положить ноги себе на плечи и осторожно касается губами зарубцевавшихся шрамов от укусов мерроу, оставшихся после первого этапа. Он лежит под Антоном — зардевшийся, обнаженный, открытый, грудная клетка ходит ходуном, ресницы дрожат, и Антон нетерпеливо сдёргивает с себя одежду: джинсы, боксёры, футболка, — всё летит на пол. Он ложится на Арсения, хаотично зацеловывает его красивое лицо — красные щёки по очереди, смешной кончик носа, подбородок. Кусает шею над самым кадыком, и Арс снова цепляется за его плечи, ведёт пальцами вниз, словно успокаивая — хотя из них двоих он точно нервничает больше. Дело в том, что до сих пор Арсений никогда не влюблялся. Он не любит дурацкое выражение «по-настоящему», потому что чувства не могут быть ненастоящими, даже если быстро проходят, и новая влюблённость, как ему думается, совсем не обесценивает прежнюю — и тогда, и сейчас, и в следующий раз, если он случится, человек всегда любит по-настоящему. Арсений когда-то загонялся по этому поводу: будучи подростком, всё пытался выбрать себе объект симпатии, чтобы не быть «не таким», — потому что у всех пацанов вокруг (даже у тех, кто был на порядок его младше) кто-то был. Арс навязывал себе мысли о влюблённости, часами мог размышлять о том, какая симпатичная у человека горбинка на носу или какой переливчатый смех. Размышлял о том, что было бы неплохо как-нибудь осмелиться подойти и выбраться вместе в Хогсмид, но никогда этого не делал, потому что не чувствовал, что это стоило его времени и усилий. Это не было высокомерием, просто Арс научился прислушиваться к себе хотя бы в одном из аспектов своей жизни, и ни навязанное мнение родителей («Ты только глянь, как выросла Амабелла! Обязательно позови её и семью к нам на ужин!»), ни безобидные подколы Серёжи никак на него не влияли. Арсений в какой-то момент просто перестал париться и ждать: он занимался учёбой, а после уроков они с Серёжей непременно вписывались в какую-нибудь шумную компанию, где было уже не до тяжёлых дум о личной жизни. Антон появился в его жизни внезапно. Вот уж действительно — свалился как снег на голову. Арсений даже не понял, в какой момент успел так сильно к нему привязаться: вот Антон — шут из Колдовстворца, не умеющий пользоваться палочкой, а вот — человек, дорогой ему настолько, что Арс и вправду боится его проебать. Вот они пересеклись в тёмном коридоре, а вот Антон целует его так, что у Арсения поджимаются пальцы на ногах. Всё происходило закономерно и размеренно, но у Арса ощущение, что время пролетело слишком быстро: до конца учебного года осталось всего ничего, — а он понятия не имеет, что будет дальше. Сейчас мысль о том, что они с Антоном на постоянной основе будут жить в разных странах, кажется невыносимой и чужой, Арсений не хочет этого допустить. Несколько месяцев назад, когда он только признался самому себе, что Шаст ему не безразличен, идея не привязываться горела в голове одобрительным зелёным светом, но Антон не оставил Арсению шанса. Тренировки, на которых они больше смеялись и разговаривали, чем и вправду оттачивали мастерство магии, занятия рунами и нумерологией, во время которых Арс неосознанно сосредотачивался совсем не на том, что пишет и говорит Антон, а как он это делает, прогулки — вдвоём или с пацанами, по лужайкам на улице или коридорам внутри, общие посиделки в гостиной, за которые Шастун успевал ненароком коснуться Арсения, казалось, несколько тысяч раз, — всё это складывалось в то тёплое и местами жгучее, что Арс теперь носит у самого сердца. Никто не спрашивал у него одобрения, Антон просто появился однажды и отказался уходить. Поспешно, наверное, делать выводы: никто не знает, что ждёт их в ближайшем будущем. То, что они проворонили возможность стать заклятыми врагами ещё на первых порах общения, — очевидно, но не станут ли они ими позже? Не перевесит ли неприязнь Антона к семье Арсения симпатию к нему? Не надоест ли Попову доказывать Антону, что он не обязан справляться со всеми навалившимися проблемами в одиночку? Не выйдет ли так, что они просто не сойдутся характерами? Антон целует Арсения в лоб и нависает над ним, заглядывая в глаза. С ним — под ним, — тепло, и Арс чувствует, как греются подушечки пальцев о его острые лопатки. Шастун заполняет собой всё пространство: не только сейчас, когда они действительно вдвоём во всей просторной гостиной, — а всегда, Арсений постоянно чувствует его присутствие острее остальных. — Ненавижу общаться ебучими клише, но ты так громко думаешь, что даже мне слышно, — тон у Антона ни разу не возмущённый, и выглядит он совсем не злым — тоже покрасневший, и — крайне очевидно — ужасно влюблённый. Арсений продолжает водить пальцами по его спине, и Антон наклоняется, целует шею, — Арс весь в мурашках и в огне, словно Шаст решил потренировать Инсендио прямо на нём. — Оно само, — оправдывается Арсений и подаётся бёдрами вверх. Шаст, явно не ожидавший инициативы, глухо стонет ему в ключицу, и Арсений никак не возьмёт в толк, что его распаляет больше: собственное возбуждение или чужое желание. Арс повторяет движение и чувствует, как напрягаются чужие плечи и спина, улыбается, пока Антон жмурится, хватая воздух губами. Удовольствие растекается волнами, потихоньку заглушая тревогу, — та стихает так же неожиданно, как и началась, пока Антон снова спускается поцелуями вниз и ложится между его разведённых бёдер, — спасибо размерам дивана, что он действительно может себе это позволить. Арсению приходится вцепиться в подлокотник, когда покрасневшие губы смыкаются на головке, — Антон не берёт глубоко, но помогает себе руками, и у Арса нет больше ни одной связной мысли в голове. Он не отдаёт себе отчёт, когда путается пальцами в волосах Шаста, не тянет до боли, но сжимает — и Антон под ним стонет одобрительно, по его лопаткам бегут мурашки. Арсений отзывается всхлипом в ответ на вибрацию чужого голоса и шире раздвигает ноги, сгибая их в коленях. Он не может заставить себя посмотреть на Антона: упирается затылком в диван, выгибая шею, и каждая его мышца напряжена. Антон легко ведёт свободной ладонью от его бёдер до самой груди, берёт чуть глубже и зажимает пальцами сосок, — Арсений мычит от удовольствия, волной прокатившегося по плечам и спине вниз. Он не стал бы себе врать и притворяться, что никогда этого не представлял, но определённо не подозревал, до какой степени может быть охуенно. Он плавно толкается в чужой влажный и горячий рот, и чувствует, как его медленно начинает утягивать, словно под ним воронка, а не мягкие подушки дивана, — всё кружится. Шаст понимает, когда нужно остановиться, вылизывает сгиб бедра и спускается ещё ниже: обводит языком сжимающийся вход. Стоны Арсения начинают дрожать, он горит с головы до пяток, и ему немного стыдно, просто потому что так хорошо — впервые. Антон изредка возвращает ладонь на его член, сжимая и обводя большим пальцем головку, и Арсений плохо слышит свои же стоны за белым шумом в ушах. Становится ещё более невыносимо, когда Арс улавливает, что Антон пытается потереться об обивку дивана — тоже взведён до предела, пальцы, сжимающие бёдра Арсения подрагивают от напряжения. Арс не знает, сколько проходит времени, но теряется, плавится в пространстве: из-за жара камина он словно перегрелся, из-за жара Антона — больше не соображает и едва находит в себе силы сказать хоть что-то. Он не понимает, чего хочет больше, находиться в этом состоянии как можно дольше или долгожданной разрядки. — Шаст… — «а» хрипит так, будто Арсений не пил недели две. — М-м? — Антон даже с покрасневшими ушами и щеками умудряется выглядеть азартно. Арсений смотрит на него из-под ресниц и едва не стонет от одного вида ярких, блестящих от слюны губ около своего члена. Шаст, сука, улыбается, целует чуть выше лобка и лениво обхватывает его член двумя пальцами, плавно ведёт вверх и вниз, убирает руку, стоит Арсению попытаться толкнуться. — Ну так что? — Антон облизывается, и Арсений не может собрать себя в одно целое, его мозг будто развалился, как ебучий СССР, и отказывается работать. Спросить его сейчас, сколько будет дважды два или как пишется слово «молоко», — он ни за что не ответит. Шаст снова нависает над ним, подтянувшись, и уже собирается поцеловать, но Арс его прерывает. — Давай… — Арсений сглатывает, отводит взгляд и смотрит Антону за плечо; говорить иногда, оказывается, так трудно. — Вместе?.. Он резко выдыхает и (вместо тысячи слов — ха) скользит ладонью вниз, обхватывая чужой стояк. Антон роняет голову ему на плечо, и Арсений — как ему кажется, совсем не к месту, — чмокает его в макушку; чужие волосы щекочут нос. — Давай, — бубнит Антон. — В лучших романтических традициях. Теперь Арсений знает, что Шаст громкий, когда его накрывает, — он впервые задумывается о полезности заглушающих заклятий на комнатах. Они переворачиваются набок, и Арсений, ненадолго отвлёкшийся от своего желания на чужое, наблюдает за тем, как Антон то приоткрывает рот, то кусает и без того яркие губы, как он пытается сфокусировать взгляд на Арсении, но всё равно жмурится от удовольствия. Арс целует его в нос, затем прижимается губами к губам, и Шаст, словно опомнившись, снова ласкает его член. Арсений краем сознания улавливает мысль о том, что такими темпами они свалятся с дивана на пол — между ними много движения, и они то ускоряются, то наоборот замедляют темп, когда оба чувствуют, что уже на грани. Антон целует его всюду, где может дотянуться, прикусывает шею и тут же зализывает — солоноватый привкус взмокшей кожи остаётся на языке. Антон не помнит, чтобы его когда-то так крыло, он течёт и не может затихнуть: стонет, мычит, говорит какую-то бессвязную чепуху, без конца повторяет Арсению, какой он охуенный, как Шасту приходится из-за него сходить с ума, как он в него влюблён. Арсений не знал, как охуенно понимать, что и чувства, и желание, и удовольствие взаимны, а его бесхитростные действия способны довести любимого человека до беспамятства. Антон, словно в забытьи, несколько раз повторяет его имя, — Арс, Арс, Арс, — и ему не обязательно договаривать, чтобы Попов понял и ускорился, — Шаст и сам ускоряется, смотря Арсению в глаза; его взгляд теряет всякую осознанность. Арсений дышит поверхностно, шум в ушах усиливается, каждый чужой громкий вздох или стон вкупе с движениями руки подводят его к разрядке. Они с Антоном словно становятся друг для друга центром притяжения, всё вращается исключительно вокруг них, и ничего больше не важно. Они кончают не одновременно, — но почти, — и долго приходят в себя, ошеломлённые настолько, что тяжело двигаться. Антон, полностью игнорируя испачканные животы, продолжает нежно целовать шею Арсения, а потом вдруг говорит: — Я бы поучаствовал ещё в десяти Турнирах, если бы в итоге нашёл тебя. Арсения снова обдаёт жаром — он плохо умеет принимать признания, когда они такие искренние, — и слепо тянется за ещё одним поцелуем. — Это взаимно, — в итоге говорит он. — Я провёл в Хогвартсе больше шести лет, но теперь не представляю это место без тебя. Себя без тебя (где угодно) — тоже плохо выходит, звучит в голове Арсения, и он надеется, что Антону это тоже понятно. Арсению тепло. * Антон просыпается очень медленно, потому что всё его существо против этого пробуждения. Привыкший к четырёхчасовому сну организм наверняка удивился порции в два раза больше и решил вообще не просыпаться — а зачем, если можно ещё понежиться? Арс под боком недовольно ёрзает, утыкается носом Антону в плечо, и Шастун только тогда осознаёт, где он вообще находится. Антон осторожно садится на кровати, и Арсений тут же подминает под себя всё одеяло. Шаст широко зевает и, наконец, обращает внимание на шевеление в клетке — вчера они вырубились, едва добрели до комнаты; Антон как никогда возненавидел лестницы. — Арс?.. — Шастун, игнорируя сквозняк, босиком шлёпает к клетке. — Мне кажется, тут кто-то требует твоего внимания, и это даже не я. Арсений что-то мычит и накрывается одеялом с головой, Антон вдруг вспоминает, что он тоже недавно жаловался на вечный недосып, и ему жалко будить Арса, но этого требует случай. Антон пробирается прохладными пальцами под одеяло и обхватывает чужую лодыжку, требовательно тянет к себе — ему не хватает сил сдвинуть Арса больше, чем на пару сантиметров, но этого вполне достаточно. Арсений выглядит заспанным и недовольным, когда кое-как садится и трёт глаза в попытках их разлепить. Антон не сдерживает улыбки, а потом снова оборачивается к птичьей клетке. — Давно он вылупился? Арсений лениво сползает с кровати и бредёт к ящичку, из которого достаёт баночку с кормом. Птенец болтрушайки смешно открывает и закрывает клювик — возмущён, что ему до сих пор не дали поесть. Больше всего это существо пока напоминает пушистый голубой комок, а не птицу, и Антон умиленно наблюдает за тем, как Арс насыпает ему немного еды. — С неделю назад. Прости, всё забывал тебе сказать. Ещё совсем крошечный, птенчик быстро наедается и внимательно наблюдает за Антоном, который пытается его погладить. Подобравшись слишком близко, Шаст получает клевок в палец. — Ай! — Антон обиженно отдёргивает руку под снисходительный смех Арсения. — Так не честно, молодой человек, никакого уважения к старшим. — Он просто ещё к тебе не привык, — пожимает плечами Арс и закрывает клетку. — Ещё успеете подружиться. — Ты его уже назвал? Арсений пожимает плечами. — Не думал об этом. Шаст смотрит на птенчика ещё раз и предлагает: — Мурзик? Если ты сейчас возникнешь, что это кошачье имя, я с тобой не разговариваю. — Не возникну. — Пойдём тоже поедим? Дима, мне кажется, уже меня похоронил, раз я ночевать не пришёл. — Не, Дима умный, — возражает Арсений, потягиваясь, и кладёт голову Антону на плечо. — Покажешь татуировки? Шаст молча стягивает с себя футболку, и Арсений рассматривает маленькие надписи у правой лопатки, хмурясь. — Что написано? — «Защита», «сохранность», «исцеление». Я вообще сомневался, что это всё сработает, но, как видишь… — Никак не пойму, почему такие не делают всем. Антон поворачивает голову, смотря на Арса через плечо. — Потому что это типа Пашин пилотный проект. Он с этими татуировками полжизни бьётся. Вообще-то, обычно имеет дело с рунами как раз, но они мне не подходят. А это какой-то язык огнепоклонников. — Символично, — кивает Арс и, чуть склонившись, касается чернил на коже губами — раз, второй. Антон очень мужественно краснеет и смотрит себе под ноги, а Арсений не без удовольствия замечает рассыпавшиеся по чужим плечам и рукам мурашки. — Тебе идёт, — тихо говорит Арс перед тем, как развернуться и уйти в ванную. В спину летит тяжёлый вздох. * — Вы что, придурки, что ли?