Инсендио

— Вы что, придурки, что ли? Дима складывает руки на груди и откидывается на спинку своей кровати, а Антон, сидя в изножье, ещё больше сутулится. Они занавесились ото всех; Шаст играет с огоньками на пальцах: пламя то исчезает, то вспыхивает вновь. Димино недовольное выражение лица всё равно видно при любом освещении. Их разговор — тихий, хотя никто и так не подслушивает из-за наложенных на балдахин заклятий. — Я знал, что ты это скажешь. — Естественно! — Дима фыркает и раздосадовано приземляет ладони на колени — сидит по-турецки. — Потому что это самый тупорылый план из всех возможных! Позов невольно вспоминает, как в детстве они втроём с Антоном и Оксаной сооружали убежища из диванных подушек, пледов и покрывал, и строили невероятно коварные планы. Например, как стащить у мамы Антона палочку, чтобы попробовать достать с верхней полки шкафа конфеты — до них не дотягивался даже долговязый Шаст. Тогда роль самого рассудительного человека компании принадлежала Оксане, но с годами она ушла к Диме. Что же до Антона — ну, у него либо вообще не было идей, либо он предлагал что-то ему очевидное, но повергающее в шок остальных. «Гораздо легче подставить стул, нет? Я дотянусь». И никакого волшебства. Вот и сейчас: «Как мы выйдем? Через главные ворота, а что?». Антон не меняется. — А что ещё делать? Я не могу больше сидеть и ждать у моря погоды. — Блядь, ну вы бы ещё на мётлах туда полетели. — Арс не любит летать, — говорит Шастун так, словно это единственное, что их останавливает. Дима вздыхает, пламя на пальцах Антона отражается в стёклах его очков. — Что я должен сказать, чтобы тебя отговорить? Антон дёргает плечом. — Не знаю. Понимаешь, там, в кабинете у отца Арсения, может быть что-то не только про Турнир, но и про меня. Вот это всё, — Антон машет рукой, оставляя в воздухе росчерки света от огоньков, — не очень нормально, и они не имеют право от меня скрывать, что я такое. — Кто — «они»? — устало спрашивает Дима. — По-твоему, отец Арсения возглавляет группировку, единственное призвание которой — уничтожить тебя? Антон сначала отрицательно качает головой, но потом вдруг смеётся коротко, хотя в этом нет ничего весёлого. — Я бы не удивился. — То, что он родитель твоего парня, не значит, что он хочет твоей смерти, вы же не в ебучем анекдоте. «Твоего парня». Антон напрягается всего на секунду, но не позволяет себе сильно отвлечься — подумает об этом потом. — Не знаю, Дим. Но пока не проверю, не смогу спокойно жить. — Ой, да когда это у тебя вообще получалось, — отмахивается Позов, но уже беззлобно. — Ладно, чем вам помочь? — Прикрой просто, если кто-нибудь начнёт спрашивать, где мы. Арс Серёгу о том же попросит, так что договоритесь сразу о версиях, окей? Дима молчит несколько минут, а потом всё же спрашивает: — Ты же не надеешься, что у вас получится остаться незамеченными? Антон смахивает огонь с пальцев и устало трёт глаза. — Понятия не имею. Стараюсь не думать о неудачных раскладах, и так крыша едет. — Это на тебя похоже, — тон Димы теплеет, и Антон облегчённо вздыхает. — Но если тебя прибьют, а в честь траура отменят квиддич… — Ты что! — возмущённо вскидывается Антон. — Нельзя отменить квиддич! * В гостиной старост тихо и тепло; свечи не горят, потому что Арсений несколько минут назад потушил их мановением палочки. За окном вот уже несколько часов темно, и комнату освещает только пляшущее в камине пламя. Антон лежит у Арсения на коленках, и Арс рассеянно гладит его по голове. Он не уверен, сколько ещё времени сможет так просидеть, не потревожив чужой сон (Антон вырубился, пока Арсений наизусть в четвёртый раз рассказывал заданный параграф): у него плавно затекают конечности и очень хочется положить ногу на ногу, а лучше и вовсе сползти на пол, поближе к огню. Антон шутит, что все змеи любят тепло, когда вспоминает, что Арсений слизеринец. Сам Шастун тоже терпеть не может мёрзнуть, поэтому Арс обыкновенно закатывает глаза, всем своим видом транслируя фразу «кто бы говорил». Арсению немного жаль Антона: тот придумал просто прекрасный способ нормально спать — выматывать себя до невменяемого состояния. Арс до этой недели даже не подозревал, что Антон вообще знает, что такое домашка, а теперь Шаст постоянно то в своих книжках, то в книжках Арсения, то на тренировках по квиддичу, то на их личных тренировках — без всякого подтекста, они реально просто тренируют заклинания. Между всем этим Шаст успевает выкроить время для дружеских посиделок в гостиной, серьёзных разговоров с Пашей и сюсюканьем с Мурзиком; а ещё у Антона всегда-всегда находится время для Арсения. Шаст ёрзает и шумно втягивает вечно немного заложенным носом воздух, просыпается неохотно и лениво, словно сейчас утро выходного дня, и ему никуда не нужно идти. — Я обслюнявил твои штаны, — бормочет Антон, вытирая щёку. — Извини. Арсений коротко смеётся, не переставая гладить его по голове. — Ничего. Сладко спал? — Слаще некуда. Антон переворачивается на спину и смотрит на Арсения снизу вверх. Ему всегда тяжело просыпаться: информационный шум плохо пробивает толщу сонливости, и первые пару минут Шастун предпочитает не думать. Смотря на Арса, думать вообще получается редко: он красивый. Не то чтобы Антон такой тупой, что каждый раз, когда видит что-то красивое, отключает мозг и превращается в эмодзи с глазами-сердечками, но с Арсением такое часто происходит. Шаст почти уверен, что если бы они оба жили в России и учились в Колдовстворце, где электроника не под запретом, он бы хватался за телефон сразу, как приходило бы сообщение от Арса, а потом улыбался бы экрану — Дима говорит, у него в такие моменты до дурацкого счастливое и тупое выражение лица. Шаст тянет руку вверх, к лицу Арсения, и гладит его по щеке, большим пальцем проходится по месту, где ещё недавно была заживающая после Турнира царапина. Осколок зеркала мог прилететь Арсению немного выше и попасть в глаз, и Шаста передёргивает от одной мысли об этом. Косвенно — он мог быть в этом виноватым. Антон ненавидит ёбаный Турнир. Арс словно угадывает его мысли. Он перехватывает ладонь Антона, переплетает их пальцы и тихо говорит: — Я всё думал про эти зеркала. Антон напрягается: ему казалось, Арс не очень хочет разговаривать на эту тему, поэтому он и не лез. Паша на все расспросы про зеркала лишь отмахнулся, сказав, что бояться было нечего, мол, древняя магия примитивная и не такая уж страшная, как о ней говорят, а в книги Антон не полез — хрен бы он нашёл что-то полезное с первого раза, да и всё равно бы не узнал, что там увидел Арсений. Шаст крепче сжимает пальцы. — И? Ты что-то видел? Вопрос соскакивает с языка быстрее, чем Антон успевает подумать: он слишком долго делал вид, что его это нисколечко не волнует, а сейчас выдаёт себя с потрохами. Арсений не злится, но не смотрит Антону в глаза — откидывается на спинку дивана и глядит в камин. — Так много всего за один раз. Будто мне положили в голову эти воспоминания. Я был участником событий, а не просто смотрелся в зеркало. Как… Ты когда-нибудь нырял в думоотвод? Чё? Это как громоотвод, только?.. Ладно, Антон не сможет подобрать адекватную аналогию, лучше просто спросит. — Куда? — Такая штука для того, чтобы просматривать свои или чужие воспоминания. Раньше в Хогвартсе его редко использовали, но сейчас перебарщивают. У нас на четвёртом курсе была сбрендившая тётка, которая заставляла всех нырять в думоотвод с её воспоминанием о том, как гадко мы вели себя на её занятиях. Это должно было вызывать у нас стыд, видимо. — А, блин! — Антон кивает, очевидно врубившись, в чём дело. — Дима мне рассказывал, что вы так решаете, кто первый коснулся снитча, если ситуация спорная. А разве воспоминания нельзя подделать? — Можно, — соглашается Арсений, — никто и не говорит, что квиддич — честный вид спорта. — Эй! — Арсений усмехается, и Антон вспоминает, что они немного отвлеклись от темы. — Так что там с зеркалом? — Оно должно показывать худшие варианты развития ближайшего будущего. — Что? — Антон аж садится и, подогнув ноги, поворачивается к Арсению целиком. — Что ты видел? Что-то, связанное с Турниром? — Ничего конкретного. Видел тебя в отключке на полу в том же месте, где был акромантул. Пытался растормошить, но ты не реагировал. Что-то похожее было в больничном крыле потом. Видел отца, маму… В общем, неважно, там много чего было. — Арсений сглатывает. — В конце я вообще перестал видеть, меня будто вырубило. Был яркий белый свет, а потом хлоп — и ничего. Как будто сковородой по голове дали. — Было больно? — Нет. — Арсений тянется к капюшону Антона и пытается выровнять тесёмочки, дёргая то за одну, то за вторую. — Наоборот. Больно было смотреть, как ты умираешь. Больно было ругаться с родителями и уходить из семьи — знаешь, как в хуёвых мелодрамах. — Откуда ты знаешь про хуёвые мелодрамы?.. — тихо отзывается Антон. Арсений отмахивается. — Зато потом, когда наступила темнота, больно не было. Ничего не было: ни тебя, ни родителей, ни Серёги, ни Турнира этого… Я как будто бы… Антон перехватывает обе его ладони, и Арсений поднимает взгляд. — Умер? Арсений резко выдыхает и несколько раз кивает головой, и Антон, ничего больше не слушая, притягивает его к себе. — Знаешь, что самое страшное? Мне будто понравилось умирать. После всего того, что я там увидел, это реально показалось облегчением. — Арсений… — Я знаю! — Арс осторожно отпихивает Антона и снова смотрит ему в глаза — Попову важно, чтобы его понимали. — Я не хочу умирать. Просто устал и хочу со всем этим разобраться. Если бы можно было перемотать время вперёд, я бы даже не задумался. — Есть такой фильм, — говорит Антон, и Арсений приподнимает брови, явно ожидая продолжение. — Там чувак находит пульт от своей жизни, и у него всё идёт по пизде. — Прекрасно. Антон ухмыляется и кладёт руки Арсению на плечи. — Мы всех наебём, понятно? Посмотрим, что там за следующий этап, если разберёмся в бумажках твоего отца, расскажем Кале и вместе что-нибудь придумаем, чтобы покончить с третьим этапом за пять минут. И чтобы у тебя даже башка об этом не болела. Сдашь ЖАБА спокойно и… — Ты правда думаешь, что это всё так легко? А если мы обнаружим у отца что-то пострашнее планов на Турнир? Правда в том, что Арсений предпочёл бы ничего не знать в таком случае. Он малодушно желает оставаться в неведении: у него и так куча поводов ссориться с отцом, а семейные скандалы всегда выматывают его похлеще учёбы — даже на расстоянии. — Разберёмся, — пожимает плечами Антон. — Дима, кстати, согласился нас прикрыть. — Серёжа тоже, — вздыхает Арсений. Антон думает, что Арс не рассказал и половины из того, что показало ему то ебучее зеркало, и Шастун не знает, стоит ли вытягивать из него эту информацию, не понимает, нужно ли Арсению действительно об этом поговорить. Антон раскрывает объятия и, дождавшись, пока Арсений положит подбородок на его плечо, спрашивает:  — Зачем ты столько времени держал это у себя в голове? Надо было сразу рассказать, стало бы легче. — Не знаю, просто это же глупое зеркало, что оно может сделать? — Ну нихуя себе. Они же пулялись заклятьями! — Вряд ли там было что-то летальное, нас же всё-таки не пытались убить. — Арсений. На нас напал огромный, сука, паук. Ты ударился головой где-то и забыл? Арс коротко смеётся. — Прости. Мне всегда кажется, что я всё преувеличиваю. — Не представляю, какой ад творится в твоей башке. — Вот и не представляй. Там ничего весёлого. Шастун обречённо вздыхает и, покрепче прижав к себе Арсения, валится на спину, утягивая его за собой. — Мы так никогда не встанем, — бормочет Арс Антону в шею. — Это мой коварный план. Арсений усмехается, прикрывая глаза, а Шастун поглаживает его по спине, водит пальцами у самой кромки задравшейся футболки. — У меня квиддич завтра, придёшь смотреть? Арсений вспоминает, как Антон отчаянно цеплялся за древко метлы, стараясь не упасть с огромной высоты вниз. Как никто вокруг этого почему-то не замечал. Как разомкнулись ладони в перчатках, и Шаст рухнул вниз. Как неестественно изогнулась его нога. Как бессмысленно в небо смотрели его неживые глаза. Зеркало и вправду показало ему несколько самых худших ответвлений ближайшего будущего, и хотя Арсений понимает, что Антону едва ли кто-то сможет навредить, пока он на метле, сердце всё равно сковывает беспокойством. — Конечно, приду. Арсений целует его в нос — прямо в родинку на самом кончике — и обещает себе не сводить с Шастуна глаз. Так, на всякий случай. * — Да как так! Сука! Антон расхаживает по гостиной старост, прихрамывая на правую ногу, и агрессивно уничтожает банку пива. Дима с недовольным лицом сидит на краю дивана и раздражающе дёргает ногой. Юля сидит рядом с Матвиенко и хмурым взглядом сверлит пространство перед собой. Арсений с Серёжей переглядываются и отчаянно пытаются не заржать: экое горе — просрать матч Хогвартской сборной! — Если мы продуем в следующий раз, то вылетим из турнирной сетки. Мы! Вылетим из турнирной сетки! Да наша с Димой команда ни разу не занимала ничего ниже второго места! — Понабрали с собой в Хогвартс людей, которые метлу держать не умеют, и вот вам, пожалуйста… — Эй! — вскидывается Юля. — Да я не про тебя, — отмахивается Дима. Арсений просто тихо и малодушно радуется тому, что игра закончилась без страшных потерь. Он было испугался, когда в Шастуна прилетел вражеский бладжер, но Антон удержался на метле и жестом показал мадам Трюк, что он в порядке. Напиздел, конечно: в Больничном крыле, когда медсестра заставила его снять штаны, нога выглядела так, словно на ней станцевал гиппогриф. В Шастуна влили костероста и пустили с Мерлином, взяв с него обещание, что он не станет активно двигаться сегодня. Поэтому Антон мельтешит перед глазами, и Арсению хочется схватить его за рукав и усадить его к себе на колени. Вместо этого Арс поднимается за ещё несколькими бутылками пива, а возвращается с Мурзиком на плече: тот так красноречиво раскачивался на жёрдочке в клетке, что Арсений просто не мог не взять его с собой. Птенец, едва завидев Шастуна, спархивает с Арсения и деловито усаживается на русую макушку — за волосами Антона его почти не видно. Шаст тут же останавливается и осторожно садится в ближайшее кресло, недовольно косясь на Арсения — думает, что он всё продумал. Может быть, так и есть. — Ого, вы завели ещё птичку? — улыбаясь, спрашивает Юля. — Это потомство Мурки. Его зовут Мурзик. — Здорово, — улыбается девушка, на мгновение забыв про проигрыш. — Ой, да они носятся с ним как две курицы-наседки! — фыркает Серёжа. — Ты вспомни себя и пса своего, и помолчи, — пихает его Арсений. Какое-то время все молча и мрачно пьют пиво, и один Арсений довольно улыбается, глядя куда-то на собственные колени. Завтра у них важный день, — вернее, вечер, — а сегодня можно немного расслабиться. Арса быстро развозит от пива, потому что он весь день был на диком нервяке и устал, и Антон смотрит на него обеспокоенно, смазано целует на прощание в конце вечера: Арсений не успевает сообразить, и больше кусается, а потом глупо смотрит Шастуну вслед. Поцелуи с Антоном до сих пор вызывают у него желание улыбаться и провалиться сквозь землю одновременно. * Арсений не может поверить, что это и правда сработало. Во вторник вечером, после пар, но до ужина, они с Антоном запросто вышли из замка, обогнули поле для квиддича и миновали главные ворота, которые безропотно открылись перед ними, стоило только подойти. — Не могу поверить, — бормочет Арсений, плотнее кутаясь в шарф, — это же бред. Я был уверен, что у нас не выйдет. — Ты только поэтому согласился, да? — Раскусил. Какое-то время они идут в тишине. На всякий случай Арсений наложил на них заклятие отвода глаз. Шаст хотел было предложить свою помощь, но побоялся, что если он попробует, то их вообще больше никто никогда не увидит — его магия слишком беспорядочная для подобного рода волшебства. На дороге в Хогсмид ожидаемо пусто, и Антону неуютно: в такой тишине слишком хорошо слышно, как скрипит снег под ногами. Зато, наверное, они точно услышат, если кому-то вздумается за ними следить. — Блин, то есть всё это время выход к цивилизации был прямо у меня под носом… Какой я баклан, надо было раньше додуматься. — Прямо настолько сильно хотелось сбежать? — Ты даже представить себе не можешь, — вздыхает Антон. — Ну, с тобой стало полегче. — Полегче? И всё? Арсений строит из себя оскорблённого, и Шастун фыркает: — Хорошо, товарищ староста, с вами рядом стало в сто тысяч раз лучше. Я забыл про все очевидные недостатки Хогвартса, как только вас увидел… Ваши глаза затмили эти криповые портреты, а руки защитили от вездесущего холода… Вы стали путеводной звездой в этом мире движущихся лестниц… — Ну всё, всё, не переигрывай. Но я польщён. — Если серьёзно, Арс, я в какой-то момент и правда подумал, что не так и хочу уезжать. — Сенсация! Я всем расскажу, что тебе понравилось в Хоге, и тебя оставят на второй год. — Никто тебе не поверит!.. За разговором и без того пустяковый путь до Хогсмида кажется совсем незаметным, и Арсений, прежде чем зайти в крошечную деревушку, меняет цвет их форменных шарфов. Антон, недовольно высунувший нос из-под сигнально-оранжевой ткани, укоризненно смотрит на тёмно-синий цвет шарфа Арсения. — Ты специально, чтобы меня было ещё больше заметно? — Наоборот. Все будут видеть твой шарф, но никто не запомнит тебя самого. — Меня бы и так никто не запомнил, ты же рядом. Антон бубнит эти слова в свой шарф, смущаясь, но Арс смущается не меньше — отворачивается и делает вид, что под ногами что-то максимально интересное, а не обыкновенный снег. Они идут по полупустым улочкам Хогсмида, стараясь избегать главную дорогу, и сворачивают к пролеску — у Шаста к этому времени окончательно замерзают уши, и он через слово ноет, что ему ужасно холодно. Он даже рад, когда они наконец-то берутся за руки, чтобы трансгрессировать с улицы. Антон запоздало вспоминает, что дома у Арсения не многим теплее. * —  Хозяин! — испуганно восклицает домовик, когда Арсений с Антоном материализуются посреди комнаты. — Вас не ждали!.. — Не переживай, Питтс, мы ненадолго, — как можно мягче говорит Арс. — А где отец с мамой? — Их нет дома, сэр. Миссис Ольга в Лондоне, а мистер Сергей ещё не вернулся из министерства. Питтсу нужно сообщить, что юный хозяин вернулся? — Нет-нет, Питтс, никому не рассказывай, что мы здесь были. — Хорошо. — Эльф активно кивает, и Антону кажется, что его уши вот-вот открепятся от головы. — Для вас сделать что-нибудь ещё, хозяин? — Нет, Питтс, оставь нас с Антоном вдвоём. Эльф уважительно кланяется и растворяется в пространстве с тихим щелчком. Антон наконец избавляется от оцепенения. — Я обосрался. Прикинь, мы бы трансгрессировали, а здесь твои предки. — В моей комнате? Сомневаюсь. Здесь вообще не в чем рыться, и Питтс постоянно обновляет заглушающие чары. Я ещё курсе на третьем его попросил. — Ты тут что, занимаешься непристойностями? — улыбается Антон. — Иногда, — как ни в чём не бывало пожимает плечом Арсений. — Всё, пойдём, давай не тормозить. Повезло, что дома никого нет, но лучше здесь не задерживаться. В кабинете отца Арсения полный порядок. Из-за обилия кожаной мебели здесь соответствующе пахнет — как будто бы эти кресла и диваны только-только вытащили из коробок. Большое окно позади стола занавешено тяжёлыми шторами, а на полках шкафов, тянущихся по стенам, нет ни единой пылинки, зато стоят всевозможные бюсты и громоздятся толстенные книги. Антон не вчитывается в названия на корешках — нет времени. Он сразу принимается за папки: сверху лежат министерские документы, в которые Антон даже не вчитывается — он ищет хоть что-то про следующий этап. Вместо этого вчитывается в сценарий того, что уже позади, и сухие строки про погребинов, древние зеркала и мудацкого акромантула неожиданно сильно бесят. — Сука, — бормочет он, и Арсений, рывшийся в ящиках, вопросительно поднимает взгляд. — Что? Антон пробует отмахнуться, но Арс поднимается и складывает руки на груди, настаивая. — Да бесят. Они так всё расписали, будто это вообще фигня какая-то. Раз плюнуть. Ничего такого. Просто три студента и паук в одном помещении — типичный вторник. — Шаст… — Блядь, реально, как будто я могу маму позвать, чтобы она этого паука тапком пришибла. — А ты так делаешь, когда видишь пауков?.. — Нет! — Антон захлопывает папку. — Просто ловлю их и выношу на улицу. Убивать пауков — плохая примета. — Тогда у нас огромные проблемы. Арс как-то грустно усмехается и продолжает поиски хотя бы чего-то полезного, а Антон не глядя открывает следующую папку и замирает с ощущением, что весь мир застыл вместе с ним — словно даже кровь перестала течь по венам. Сердце пропускает удар, и первые несколько секунд мозг отказывается воспринимать информацию. На первой же странице, прямо рядом с его обычной маггловской фоткой, красуется красная печать с английским словом «опасен» в прямоугольной рамочке. Шаст сглатывает. — Арс. Антону даже не нужно больше ничего говорить — Арсений по его напряжённому тону понимает, что всё хуёво, и, встав рядом, вчитывается в текст рядом с фотографией. Кроме устрашающей красной печати ничего не кажется подозрительным: на пергаменте записаны дата и город рождения, обе школы — началка и Колдовстворец, — место прописки и проживания, имена родителей. Ничего из ряда вон, за что можно было бы ухватиться. На следующей странице зарисовано каждое из украшений Антона — так подробно, словно над ними сидели часами. Внизу простым карандашом подписано: «Накопительные». Арсений шумно сглатывает, и руки сами собой сжимаются в кулаки: он быстро догадывается, кто за этим всем стоит. Наверное, именно поэтому отец не выказал никакого недовольства присутствием Антона в их доме — просто ему это тоже было выгодно. Зря Шаст снимал кольца с браслетами на ночь. — Что за… — Питтс! Арсений выглядит испуганным и озлобленным одновременно, поэтому домовик перед ним и сам дрожит как осиновый лист. — Да, хозяин? — Кто-нибудь приходил к Антону в ту ночь перед празднованием Рождества? — Сэр, Питтс не может Вам сказать, Питтс обещал, Питтс… — Понятно. Арс поворачивается к Антону, но тот даже взгляд на него не поднимает, жадно вчитывается в мелкий текст с последней страницы, едва ли что-то понимая в английском: в стрессовых ситуациях его и без того скудноватое знание языка падает до отрицательного значения. — Мне так жаль… Антон мотает головой и суёт Арсению в руки папку. — Почитай. Арс начинает вслух и сразу на русском: — Способности не известны. Запас магии неисчерпаем. Неконтролируем… — Хозяин… — Не сейчас, Питтс, — отмахивается Арсений. — Необходима… Эльф пищит, заглушая Арсения, и через мгновение дверь в кабинет отворяется. На пороге стоит отец собственной персоной, и на его лице не дёргается ни один мускул, когда он видит перед собой непрошенных гостей. Вернее, непрошенного гостя и собственного, чёрт возьми, сына. * Если бы они были в кино, то мнительные родители промыли бы Арсению мозги и запретили общаться с Антоном. А ещё Арса забрали бы на домашнее обучение, и он, словно Рапунцель, сидел бы одиноко в своей башне и ждал своего ворюгу на белом коне. Да, новая Рапунцель нравится Антону больше. К счастью, они не в кино, и родителям не под силу контролировать, с кем общается их сын, пока Арс в Хогвартсе — но угроза приходит, откуда не ждали. На следующий же день после того, как их поймали с поличным и, как котят, притащили на пороги по очереди к Паше и МакГонагалл, в Хогвартс заявился товарищ Вакуленко — главный по безопасности в Колдовстворце. Василий Михайлович (которого в родных стенах, естественно, все звали просто Михалычем, поэтому Антон еле вспомнил его имя) провёл с Антоном воспитательную беседу длиной в целый час, и Шастуну стоило просто огромных усилий ни разу за это время не закатить глаза. Прибытие Василия Михайловича не означало ничего хорошего. Как понял Антон из раздражённой речи Паши («Я всегда знал, что у тебя с головой плохо, Шастун, но чтоб настолько!..»), к пятнице должна решиться их с Арсением судьба. Им придумают какое-нибудь мудацкое наказание или что-то типа того — Шаст особо не вслушивался. Он вообще мало во что вслушивался последние двое суток; всё, что его волновало, — это сохранность собственной задницы. Антон начал параноить. Теперь ему каждую секунду кажется, что кто-нибудь из Министерства выпрыгнет из-за угла и заграбастает его, увезёт в какое-то страшное место и непременно убьёт, поняв, что Антон необучаем. «Неконтролируем». В довесок ко всему этому, он чувствует себя виноватым перед Арсением: хотя тот молчит, всё равно ясно, что ему здорово прилетело от отца. Шаст сидит в большом зале рядом с Димой, и с самым мрачным выражением лица, на которое способен, жуёт свой сухой бутерброд: просто шматок хлеба и сверху такой же шматок сыра. Потому что какое настроение, такая, сука, и пища. Дима с Серёжей успешно делают вид, что ничего не происходит, игнорируя ухудшающееся с каждой минутой состояние друга. Арсений, сидящий напротив, вздыхает и пинает Антона под столом. В ответ на тяжёлый взгляд говорит: — Всё будет нормально. Какое наказание они могут придумать? Дисквалификация из Турнира? Шаст фыркает. — Было бы заебись. — Ну вот. Заставят драить котлы, не знаю. Может, чуть дольше, чем обычно. У нас тут скудный перечень наказаний. Серёжа согласно угукает с набитым ртом и, наконец дожевав панкейк, добавляет: — Меня как-то отстранили от занятий на пару дней, пиздец наказание, конечно. — Они могут кикнуть тебя из команды по квиддичу, — пожимает плечами Дима, и Арсений смотрит на него взглядом заправского убийцы. — Что? — Блядь… — бормочет Антон и поднимается из-за стола. — Я курить. * Арсений с Антоном мнутся около кабинета МакГонагалл, и Шаст поминутно порывается взять Арсения за руку, потянуть его за толстовку, ткнуть его в щёку пальцем — короче, ведёт себя как долбоёб, потому что нервничает. Он видел, как зыркнул на него мужик из Министерства: словно Шастун у него из-под носа спиздил как минимум мешок галлеонов. А он всего-то посмотрел на своё досье в чужом доме — подумаешь. — Шаст, — зовёт Арсений, когда Антон уже десятый раз подряд меряет шагами расстояние от одной стены до противоположной. — Иди сюда. Коридор пустой, потому что все разбрелись по занятиям, и Антон без раздумий шагает в чужие объятия: кладёт локти Арсению на плечи, дышит ему куда-то в висок и смазано целует щеку. Будто они собираются прощаться. — Всё будет хорошо, — повторяет Арсений. — Ничего страшного не случится. — Я не только за наказание переживаю. — Знаю. Но тебя никто не тронет. Здесь ведь Паша, и даже этот ваш Михалыч приехал. — Михалыч прикольный, — хмыкает Антон. — Мы с ним ладим. — Вот видишь. Не дадут тебя в обиду, пока ты здесь. Выдыхай. — Скорей? — А? Шаст мотает головой и целует Арсения снова — в нос. Когда он отодвигается, перед ними наконец появляется винтовая лестница, что может означать только одно: вердикт уже вынесен. * Это худшее наказание из всех, сука, возможных.