Инсендио

Это худшее наказание из всех, сука, возможных. Как в тумане Антон выходит из кабинета МакГонагалл: широкая ладонь Михалыча сжимает его плечо, а Пашин недовольный взгляд сверлит затылок. Арсений остаётся в кабинете, и выражение лица у него такое же ошарашенное, как и у Шаста — он тоже такого не ожидал. Его отец даже не смотрит в сторону уходящего Антона, только что-то тихо говорит Арсу, который на автомате кивает в ответ на каждое предложение. Школьные коридоры такие же пустые, какими были десять минут назад — до конца пары ещё полчаса, и Антон начинает снова соображать, только когда они с Михалычем подходят к гостиной Колдовстворца. Он не успевает ничего спросить у Вакуленко, тот сам говорит: — Иди собирай шмотьё, минут через сорок жду тебя у Большого зала. — Михалыч смотрит на его растерянное выражение лица и хмыкает: — Да ладно, чего ты. Двухнедельные каникулы, считай. Не вешай нос, Шастун. Каникулы, блядь. Помнится, в начале учебного года Антон просто мечтал накосячить так, чтобы его отправили домой. А ведь умные люди всегда говорили, что нужно бояться своих желаний. В комнате Антон тупо смотрит на свой открытый чемодан с минуту, а потом скидывает туда всё подряд, даже не пытаясь быть аккуратным — у него тут ахуй последней степени, ему не до складок на одежде. Временный переезд домой не сулит ему ничего хорошего. Во-первых, Министерство прекрасно осведомлено о месте его жительства, а значит может нагрянуть в любой момент, и поставить под удар не только его, но и родителей с сестрой — за это у Антона больше всего болит голова. Во-вторых, ему не позволено посещать Колдовстворец, то есть с Оксаной будет можно общаться только вечерами — после занятий. В-третьих, Шастун понятия не имеет, как лучше поступить: проторчать все две недели дома или каждый день перемещаться с места на место. Смысла в этом, конечно, никакого — на нём всё равно следящие чары. Доступ к информации о его местонахождении должен быть только у Михалыча — это обнадёживает. По Вакуленко видно, что своих он не выдаёт. Антон катит чемодан за собой, и тот стучит по неровному камню пола колёсиками — Шаст даже не обращает внимания, ноги сами несут его к гостиной Арсения. Он скороговоркой произносит пароль и буквально влетает в тепло и уют. Дурацкая белая доска с маркерами — теперь постоянный здешний атрибут, Арсений сам обновляет чары, когда они выдыхаются. Говорит, так стало куда уютнее. Антон падает рядом с ним на диван и упирает локти в колени, прячет в ладонях лицо. — Это пиздец, — глухо бормочет он. — Меня убьют. Арсений бьёт его кулаком по плечу, Шастун аж качается по инерции и смотрит на Арсения, возмущённо насупив брови. — Не говори глупостей, никто тебя не убьёт. — Давай-ка, блядь, сложим два и два. — Антон растопыривает пальцы правой ладони и картинно начинает их загибать. — Ты нашёл несколько статей про таких же людей, как я, да? Так. Никто из них не был старше девятнадцати, да? Класс. Мне, кстати, девятнадцать, если ты помнишь. В кабинете твоего отца мы нашли досье на меня с красной надписью «опасен», было такое? В Хогвартсе я со всех сторон защищён, а дома буду как, сука, дуб на открытой поляне. — Если начнётся гроза, в тебя первого ебанёт? — рассеянно спрашивает Арсений. Антон закатывает глаза и рывком поднимается с дивана. — Меня в любом случае ебанёт рано или поздно. И я не знаю, что с этим делать. Шаст всплёскивает руками, и на пол опадают искорки — Антон охуевше смотрит на свои ладони и глупо моргает. Не сдерживаемая волшебными кольцами и браслетами магия словно наконец поняла, что ей ничего не преграждает путь, и теперь беснуется, когда Шастун на взводе. Арс тоже выглядит удивлённым, но быстро берёт себя в руки. — Успокойся. Мы будем на связи… — На какой, блядь! На духовной? На связи с Господом? Давно ты в Хогвартсе видел связь?.. — Шаст! Арсений тоже поднимается и берёт его за запястья, пальцы проваливаются в прорехи между подаренными им же браслетами и касаются горячей кожи. От ладоней Антона пышет жаром, словно он ёбаная печка, и Арс понятия не имеет, что ему сказать. Антон имеет поразительное свойство быть очень пассивно-агрессивным, когда злится, и Арсений старается сохранять холодный рассудок и не вестись на это. Все реагируют на стресс по-разному, это нормально. Шаст смотрит на него хмуро, и Арсений медленно, тщательно выбирая слова, растолковывает: — Министерство Магии Великобритании не имеет право вмешиваться в твои дела, пока ты на территории своей страны и являешься её гражданином. Если тебя и может кто-то схватить, то это будут свои. С ними-то ты объяснишься. Плюс, у тебя куча друзей, да? За тебя много кто может поручиться. В Колдовстворце тебя все любят так же, как Паша? Антон проглатывает это «любят», даже не задумываясь, — Паша ему как родной дядя, Шаст иногда приходил нянчиться с его детьми, хотя это противоречило их якобы деловым отношениям. Остальные преподаватели просто привыкли к Антону с его хаотичной магией, но никто из их состава не был ему ближе, чем Паша. — Репутация у меня так себе, — отвечает Антон. — Ну, сам понимаешь, я по многим предметам троечник и всё такое. — Но ты же не делал ничего страшного? Арсений поглаживает большими пальцами кожу, и Антон немного успокаивается. По крайней мере, если он решит коснуться Арсения теперь, тому не светят ожоги. — Нет, — устало выдыхает Шаст. — Нечаянно поджёг пару кабинетов. А, снёс голову дедушке Ленину, но это ещё в младших классах было. Вспылил. — У вас в школе что, памятник Ленину стоит? — Ну хоть не лежит. Арсений усмехается и отпускает его руки, Шаст на автомате вытирает вспотевшие ладони о джинсы и неловко переминается с ноги на ногу. Он не хотел выливать весь этот негатив на Арсения, в конце концов, не одному ему досталось. Шастуну даже представлять не хочется, что наговорил Арсу отец. И вообще, это Антон виноват во всём, идея принадлежала ему, а Арсений просто не стал отказывать. Именно по этой причине Арсения не отстранили от занятий, назначив ему отработки. Шастун, пока они как два нашкодивших пятилетки, стояли напротив МакГонагалл, признался, что это он зачинщик, игнорируя все молчаливые протесты Арса. — Это ненадолго. Будем друг другу писать. Две недели — это вообще ничто, — говорит Арсений, и тянет Антона к себе, кладёт подбородок на плечо, просовывает ладони под чужими руками. — Как ваши новогодние каникулы, да? Они же всегда быстро проходят. — Угу. Антон рассеянно гладит его по спине и целует в висок. — Будешь писать мне письма, — улыбаясь, тянет Арсений. — Романтика, пиздец. — Вот именно. Не грусти. Антон вздыхает, ерошит Арсовы волосы и думает, что сойдёт с ума за эти две недели — не от тревоги, так потому что соскучится. Арсений прижимает его к себе крепче, и Шаст греется, пока может — такая драма квин, ебануться просто. * В Воронеже морозно: товарищ Вакуленко аппарирует на платформу местного вокзала и, похлопав Шаста по плечу, удаляется в Колдовстворец. Антон рассеянно поправляет лямку рюкзака на левом плече, неловко надвигает шапку на лоб и бредёт к такси — пользоваться общественным транспортом сегодня у него нет никакого желания. В машине он даже не пытается попросить зарядить свой телефон — Оксана наверняка и так в курсе, что он дома, и заявится к нему на порог завтрашним же вечером. Сегодня он никого не хочет видеть, кроме сестры и родителей — несмотря на то, что последние наверняка порвут его на кусочки прежде, чем он успеет оправдаться. Ева бросается к нему со скоростью маленького метеора, едва Антон открывает входную дверь: на ней синяя пижамка со звёздочками, а лицо и ладошки покрыты зелёными точками. Шаст вешает куртку на крючок и подхватывает Еву под мышками, не без усилия поднимая её в воздух. — Это что за лягушонок? — деловито интересуется он, и Ева счастливо улыбается ему, прилипает, едва Антон опускает её обратно на пол. Мама, наблюдающая за всем этим с другого конца коридора, отвечает за неё: — Ветрянка. Шаст кивает, и его язык присыхает к нёбу: мама не выглядит злой. Она тоже в домашнем — видимо, взяла отгул из-за Евки, — светлые волосы немного растрепались, в руках мобильный телефон, будто всё это время она пыталась ему дозвониться. Шастун виновато на неё смотрит, переступая с ноги на ногу, и мама подходит к нему сама. — Балбес, — вздыхает она, и Шаст обнимает её — Ева между ними двумя коротко смеётся. — Прости, я могу объяснить, — бормочет Антон. — О, ты объяснишь. Сначала переоденешься, потом поешь, потом объяснишь, даже не сомневайся. В этом вся его мать: Антон может накосячить как угодно, но первым делом она будет беспокоиться о его самочувствии, и только потом уже начнёт ругаться. Когда она впервые спалила Шаста с сигаретой, она сначала заставила его рассказать, почему он так нервничает, что решил закурить. Бороться с сигаретами она не стала: никаких скандалов, криков и уничтожения целых пачек, — только молчаливое сочувствие. На вопрос Антона, почему она так быстро сдалась, мама пожала плечами: смысл пытаться бороться с упёртым подростком? Шаст всё равно продолжит курить — не при ней, так у неё за спиной. — Не хочу заставлять тебя врать мне больше, чем положено нормальному подростку, — сказала она тогда. Антон коротко целует маму в лоб и идёт в комнату, пытаясь уложить в голове все тяжёлые мысли, чтобы по порядку и максимально честно рассказать маме всё, что с ним происходит. После обеда в ответ на его рассказ мама только причитает, тяжело вздыхая, и даёт Антону подзатыльник. Ева весело над этим хохочет, а Антон только ловит мамин взгляд, полный тревоги, и нервно сглатывает. От невозможности поделиться этим всем с Арсением больно почти физически. * Возвращение домой Антона пришлось очень кстати: маме больше не нужно брать отгулы или нанимать нянечку, а с заболевшей Евой на следующий же день остаётся Антон. У него ощущение, что сестра вообще не может сидеть на месте, потому что заточение в квартире кажется ей адом: к вечеру они с Антоном раскрасили все раскраски, поиграли во все детские игры, включая прятки (и тут у мелкой явное преимущество), посмотрели все любимые мультики и даже сыграли в больницу — Антон был умирающим пациентом, а Евка лечила его зельем из чая с мармеладными червяками. Антон к концу дня чувствует себя так, будто и вправду умирает, и думает, что его ничто уже не сможет спасти, пока не раздаётся звонок в дверь. Антон смотрит в глазок, только чтобы подать пример сестре, и открывает: на пороге, конечно, стоит Оксана, и первую секунду Шаст думает, что она вмажет ему по носу. Вопреки его ожиданиям, взгляд её почти сразу смягчается, и она влетает в его объятия — Антон аж охуевает, они же не так давно виделись. Он неуверенно опускает руки на девичьи плечи и, когда девушка поднимает голову, вопросительно смотрит ей в глаза. — Ты чего? — Ничего, блин, — Оксана выпутывается из инициированных ею же объятий и проходит внутрь квартиры. — Рада, что ты в порядке и что тебя не посадили в Азкабан. — В какой бан? Оксана закатывает глаза, пока снимает зимние ботинки и шапку — причёска под ней наэлектризовалась и сбилась, и она руками пытается унять весь этот хаос. Евка куда-то испарилась — сестра то ли стесняется, то ли боится Оксану, хотя знает её едва не с рождения. Оксану это расстраивает, но она уже привыкла: разбираться в детском поведении — себе дороже. Антон заглядывает в гостиную, где сестра расположилась у телевизора — там идут «Трансформеры», и Ева даже не смотрит в его сторону, полностью увлечённая фильмом. Шаст усмехается и аккуратно прикрывает дверь, идёт на кухню, где уже кипит чайник. — Ты узнал что-нибудь полезное? — сразу переходит к делу Оксана. Антон, разливая по кружкам кипяток, пожимает плечами. — Британское Министерство сочло меня опасным и неконтролируемым. — Антон садится за стол. — Мы с Арсением почти ничего не нашли, кроме этого, но у них есть на меня полное досье, прикинь. С фоткой, с адресом квартиры, с данными родителей… Оксана хмурится и отпивает чай, морщится — слишком горячий. — Странно, что у них есть сведения, которые должны быть только у нашей школы. — Арсений сказал, что, может, дела о таких людях, как я, переходят на международный уровень… Оксана смотрит недоверчиво, и Антон её понимает — он бы тоже не поверил, скажи ему кто-то из дворовых друзей, что они шишки мирового масштаба или даже угроза человечеству. Оксана дружит с ним с детства и прекрасно знает, что Антон вредит только себе и своей успеваемости. Он даже дрался в младших классах неохотно. — А Арсений много знает про работу своего отца? — осторожно спрашивает она. — Не думаю. — Антон сжимает в ладони кружку. — Мне кажется, они вообще друг с другом не разговаривают. Блин, Окс, если бы ты видела их дом и то, как они общаются, это такой пиздец… — Шаст… — …и я, конечно, не эксперт, но Арсений рядом с батей смотрится так, словно его сейчас будут бить, и у меня у самого кулаки чешутся… — Антон. — …и я понимаю, что неправильно лезть в чужие семейные дела, но как же хочется… — Шастун! — не выдерживает Оксана, и, когда Антон наконец поднимает на неё взгляд, молча кивает на кружку. Чай в ней кипит, переливаясь за края и стекая по его пальцам, а Антон и не заметил — и сейчас не замечает. Оксана, взяв одно из полотенец над раковиной, вытирает всё безобразие, но никакого осуждения в её взгляде нет — только волнение. Антон уже немного заебался, что за него все волнуются, но он понимает причины, а ещё думает, что без друзей и Арсения уже бы поехал крышей. — Смотрю, ты влюбился в Арсения по уши, — вздыхает Оксана, присаживаясь обратно на своё место. Антон густо краснеет — они не обсуждали это открыто, хотя всем вокруг было ясно, что Антон с Арсением вместе; этого бы только слепой не заметил, особенно после Нового года. Антон так много чувствует, когда просто думает об Арсении, что буквально не может спать по ночам: сегодня, вот, он ворочался до четырёх утра, просто вспоминая всё, что между ними уже успело произойти — и пытаясь предсказать то, что произойдёт дальше. Он даже сел писать ему письмо, потому что сон никак не шёл, но слова не шли тоже — он тупо сидел над белым листком бумаги и не знал, с чего начать. Вроде, они попрощались только позавчера, а на Антона уже давило ебучее расстояние: мало того, что до Арсения во всех смыслах было не достать, так теперь казалось, что без его присутствия в Хогвартсе непременно должно произойти что-то нехорошее. Шаст знает, что Арсений там не один: с ним Серёга, с ним Дима и даже Паша в какой-то степени, — но Антону всё равно неспокойно. К тому же, ему кажется, что в их прощание он накосячил — Антону всё ещё стыдно, что он вспылил на Арсения. За этим в памяти сразу всплывает их ссора, и Шасту хочется утопиться в раковине от стыда и неловкости. — Я… — Антон нервно поправляет чёлку. — По-моему, я совсем на нём сдвинулся. — Как в «Вахтёрах»? — мягко улыбается она. Антон думает про белые обои, чёрную посуду, хрущёвку и двоих несчастных людей на кухне, которые совсем запутались и не знают, что дальше делать, — и мотает головой. Их с Арсением отношения не похожи на песни Бумбокса вообще — у того такой надрывный голос, что у Шаста начинается тревога каждый раз, когда он слушает его песни. С Арсением рядом никакой тревоги нет. — Нет, как во всех сопливых песнях про любовь, которые крутят по радио. — Там сейчас один Крид. — Ну… — Антон закрывает ладонями лицо. — Справедливо. — У-у-у, — Оксана улыбается и допивает чай. — Да ладно, не расстраивайся, у вас же… — Окс, — перебивает её Антон. — Давай мы не будем об этом сейчас говорить, хорошо? Давай лучше об этом будем переписываться, я вслух вообще не умею. Оксана смеётся, тянется через стол и ерошит его волосы — Антон смотрит на неё сквозь пальцы и тоже улыбается. — Ладно, тогда… — Она кусает губу. — Я просто подумала, почему бы тебе не спросить у Эда, может, он тебе ещё татуировок сделает? Защитных каких-нибудь, хотя бы самых простых, даже если они сойдут через пару недель. Тебе бы сейчас не помешали. — Так он всё равно в Хогвартсе. — Нет, — Оксана странно на него смотрит. — Он ещё до тебя вернулся, неделю назад где-то. Антон напрягает память: и правда, он так увлёкся их с Арсением коварным планом, что, видимо, пропустил отъезд друга. — Тогда, может, завтра и наведаюсь. Спасибо, Окс. — Антон уже собирается перевести тему, но снова хмурится: — Подожди, а откуда ты знаешь, что Эд в Москве? — Он… Приходил в школу. — Но там же нет Паши, зачем? — Откуда я знаю? — отмахивается Оксана. — Наверное, что-то нужно было. Антон смотрит на неё с подозрением, но больше ничего не спрашивает: если Окс не хочет говорить, она всё равно не расскажет. Она остаётся с ним до самого прихода родителей, и Ева даже приходит на кухню и садится между ними, требуя с ней во что-нибудь поиграть — это прогресс. Напоследок Оксана обещает прошерстить всю библиотеку в поисках хоть какой-то информации, и выпытать у директрисы всё, что та сможет сказать об Антоне и его документах. Антона это немного успокаивает, но спит он всё равно плохо. * Антон трансгрессирует, даже не задумываясь: оставляет с Евой надёжного Макара, не чувствуя по этому поводу никаких угрызений совести, — они друг друга обожают. Больше Макара Ева любит, пожалуй, только самого Антона и Иру, но Кузнецова не может прогулять пары в Колдовстворце, а вот Макар пробить универ — запросто. Антон оставляет ему маркер-зеленку и, в красках представив себе салон Эда, аппарирует. Он даже не успевает коснуться ногами земли, когда к его подбородку прижимают палочку, и у Шаста дежавю. Открывая глаза, он ожидает увидеть перед собой Дану, но это не она. Настолько не она, что Антон от шока теряет дар речи и способность нормально разговаривать, пока парень перед ним хмурит светлые брови и прижимает палочку к его коже теснее, словно намеревается проткнуть Антону голову насквозь. Перед Шастом стоит звезда местного розлива собственной персоной: идеально уложенные волосы, длинные ресницы, густые, будто подкрашенные брови и ослепительно-белые зубы. На его месте любая тринадцатилетняя русскоговорящая девчонка уже умерла бы, а Антон — кремень! — пока только близок к обмороку. Он поднимает руки и выдавливает из себя: — Я не сумасшедшая фанатка, я к Эду, убери палочку. — Вы знакомы? — Нет, блядь, я тупой грабитель, заявившийся сюда без маски средь бела дня. Парень хмурится и опускает палочку, но не перестаёт сжимать её в пальцах. Из-под рукавов белой футболки тянутся татуировки, и Шастун только теперь понимает, что почерк мастера ему знаком. Антон на грани трансгрессировать обратно домой: слишком много потрясений для одного дня. — Кто ты такой? Вот уж не думал Шаст, что когда-то в жизни ему придётся представляться блядскому Егору Криду — он сейчас пизданётся. — Антон. Шастун. — А! — выражение лица Егора мгновенно смягчается. — Точно, Эд говорил, что ты можешь прийти. Прости, я тут немного на нервах. Егор садится на ближайшее кресло и улыбается ему: Антон неловко зачёсывает чёлку и думает, начать ли ему звонить Оксане прямо сейчас, чтобы рассказать, с кем он тусит, пока она, лохушка, сидит в школе. — Можно вопрос? — как бы буднично интересуется Антон. — Давай. Улыбка у Егора почти азартная — вообще не такая, какой он сверкает в рекламе Гарньер перед каждым эпизодом любого сериала на пиратских сайтах. Антон пытается подобрать слова потактичнее, но в данной ситуации это почти невозможно, так что он просто выпаливает: — Ты типа реально Егор Крид? Егор моргает и, запрокинув голову, громко смеётся. Видимо, Шастун не первый, кто его об этом спрашивает. — Да-а-а, — весело тянет Крид. — Хочешь ущипнуть? Он протягивает вперёд руку, но Антон заторможено мотает головой из стороны в сторону: не хватало ему ещё увечить кумира миллионов. Ладно, может, не миллионов, но десятков тысяч — точно. — И что, ты всё это время был магом? — Ну да. — Так это магией ты добился такого успеха? Антон не думает, прежде чем говорит, но Егор не выглядит обиженным: наоборот, горделиво приподнимает подбородок и пафосно кивает. Шаст до этого момента и не знал, что кивать можно пафосно. — Конечно. У меня способность покорять девчоночьи сердца и делать всех мужиков в радиусе километра геями, удивительно, что ты не знал. Егор говорит это с таким серьёзным лицом, что Антон ему даже верит: он помнит, что как-то раз проходил мимо стадиона, где Крид давал концерт — теперь-то понятно, чего его так тащит по Арсению! Видя замешательство и активный мыслительный процесс, отображающиеся на чужом лице, Егор не выдерживает и сыпется — снова смеётся. Антон всё это время молча моргает, напоминая сбитую с толку рыбку. — Да расслабься, я шучу, — отсмеявшись, снова улыбается Егор. — Я пришёл защитные татухи обновить, мои «сели». Эдик обещал прийти через полчаса, но я не хотел ждать его на улице, мало ли кто здесь ходит. — Зачем тебе защита? — хмурится Шаст. — Разве с тобой недостаточно секьюрити ходит? — Видишь хоть одного? Антон оглядывается так, словно действительно ожидает увидеть громадного дядьку, спрятавшегося под одним из кресел или столиков, но в салоне пусто — кроме них с Егором здесь никого нет. Шаст только теперь замечает, что обстановка поменялась: на стенах теперь красуются рисунки, перетекающие из стиля в стиль — ближе к стеклянным дверям они пестрят яркими красками, а дальняя от входа стена полностью увита чёрными узорами, похожими на те, что украшают лицо Эда по бокам. Антон залипает — это смотрится куда эффектнее, чем обычные белые стены. Проходит ещё минут пять, прежде чем колокольчик на двери весело звякает, и в помещение заходит Эд — он весь в налипшем снегу и, видимо, замёрз: матерится сквозь зубы, снимая и отряхивая шапку и шарф. Наконец обращает внимание на гостей, машет им рукой и идёт в подсобку — очевидно, переодеваться, потому что он промок до нитки. — А ты чего при полном параде, Кридовский? — слышится его приглушенный голос, и он выходит из кладовки, завязывая тесёмочки на спортивках. — А, точно. Да я запаниковал, когда Антоха появился. Антон непонимающе смотрит на Егора, а потом охуевает — так же плавно, как Егор перед ним меняется на глазах. Его волосы теперь немного взъерошены, под глазами появляются небольшие мешки, а зубы перестают сверкать, как начищенные галлеоны. Черты лица становятся немного грубее, губы обветриваются, а татуировки тускнеют. — Ну вот, — довольно улыбается Эд, — хоть на человека похож. Видя охуевшее выражение лица Антона, Эд смеётся и идёт включать кофеварку, а Егор, сжалившись, объясняет: — Я метаморф. — Охуеть, — сразу же выдыхает Антон; он впервые в жизни видит метаморфа. — Охуеть! — Я тоже сначала охуел! — весело говорит Эд, садясь рядом с Егором на кресло. — Сто лет разводил его, шобы показался нормальным, а тебе видишь, как повезло. Егор явно смущается и мягко забирает из чужих рук кружку, хотя Эд даже не успел из неё глотнуть — но тот не выглядит недовольным. — Ты за татухами пришёл или так, языками почесать? — интересуется Эд. — За татухами. У меня просто… — Да я в курсе, поведали уже, что там с тобой случилось. План был чёткий, ничё сказать не могу. Сильно влетело? — Да нет, отстранили от… — Да не тебе, про тебя в курсе. Арсению? — Вроде нет, отработки назначили только. — Ну ладно, малой кровью обошлись. Егор беспомощно смотрит на Эда, ничего не понимая, и тот коротко, но красочно объясняет, кто такой Антон, и что с ним не так, прежде дождавшись от Шаста одобрительного кивка. В принципе, ему уже всё равно, кто узнает про его способности. Все те, кого бы Антон просвещать не хотел, и так уже в курсе. У Эда внезапно уютно — тот наливает Антону (и себе, потому что Егор окончательно присваивает чужую кружку) кофе и обсуждает с ним, какие именно татуировки ему кажутся более нужными в этой ситуации. Антон не всекает: ему просто нужна защита. Эд путано объясняет, что защита бывает разной (естественно, шутит про презервативы), и та, что уже есть на Антоне — общая, а можно нанести более точечную. Эд говорит, что в теории можно даже делать татуировки, которые способны нейтрализовать эффект отдельных заклятий — это для параноиков, верящих в предсказания по типу «Вас убьёт Конфринго». — Короче, — подводит итог Эд, — на тебе реально сильные татухи, Антох. Без Паши я всё равно тебе такие же не наколдую, могу только руны всякие, но на тебе же не держатся, так что я и смысла не вижу, чернила только переводить. — Хочешь сказать, если меня схватят, то мне уже ничего не поможет? — Я не совсем понимаю, куда тебя могут схватить. — Эд чешет лоб. — Ты ж не преступник, чтобы тебя в тюрьму сажать. — Да, но… — Егор, до этого молча зевавший, вдруг подаёт голос. — Сейчас в магическом сообществе как-то очень неспокойно, и ваш этот Турнир ещё… Неудивительно, что тебя хотят держать под постоянным контролем, если ты реально настолько сильный. Они сейчас наверху там совсем с ума сходят со своим контролем. — Егор тоже пришёл защитные бить. И те, которые против слежки — его даже фанатки не так тщательно выслеживают, как шишки всякие, заебали уже. — Тебя? За что? У тебя же даже никакой пропаганды в песнях нет. — Да доебаться можно за всё что угодно, — Егор пожимает плечом. — Мне уже даже за псевдоним предъявляли. И говорили, что своими текстами я хочу раскрыть существование магического мира. А мне вообще всё равно, я палочкой-то не пользуюсь почти. Эд усмехается, видя во взгляде Антона бесконечное одобрение, и поднимается с кресла. — Антох, можешь пока у меня потусить, если тебя напрягает, что они знают, где ты живёшь. — Да я не могу, на мне Евка, и… Снова звенит колокольчик на входе, и Антон глазам своим не верит: на пороге появляется запыхавшаяся Ира, и выглядит она испуганной. — Эд, там… — она спохватывается, увидев Антона, и шагает внутрь. — Чёрт, как не вовремя. Иди в подсобку! — Что? — Ничего, там какие-то важные хуи идут прямо сюда, и я думала, это из-за Егора, а, видимо, из-за тебя, — тараторит Кузнецова, и Антон в полнейшем ахуе шагает за ней. У него кипит мозг: во-первых, что делает Ира у Эда в салоне? Во-вторых, она что, назвала его по имени на входе? В-третьих, какие ещё важные хуи? В-четвёртых, Ира знакома с Кридом? В-пятых, может, он просто трансгрессирует? Антон пробует, но ничего не выходит, и Ира закатывает глаза: — Ты думаешь, я совсем дура, что ли, — шипит она на нервах. — Сиди здесь. Закройся. Егор!.. Последнее, что он видит перед тем, как закрывается дверь — Егор раздаётся в плечах и растёт на глазах. За своим бешеным сердцебиением Антон едва улавливает колокольчики на входе, и тут же приникает к замочной скважине, но почти ничего не видит. — Здравствуйте, — раздаётся равнодушный голос. — Нам нужен Антон Шастун. Он замирает.