Инсендио

До конца импровизированных каникул Антона оставалось несколько дней, и он на полном серьёзе красным маркером зачёркивал числа в календаре, который заботливо принесла Ира. Антону объявили домашний арест: пока Министерство не решит, что с ним делать, ему строго запрещено выходить из дома без сопровождения. Сопровождают его, собственно, только до магической поликлиники и обратно — у Антона ещё никогда в жизни не брали столько анализов, — и к психотерапевту (психологу? психиатру? Антон вообще не шарит), где он по несколько часов в день рассказывает специалисту одно и то же: про детство, про боль и кошмары из-за собственной магии, про то, какое облегчение почувствовал, когда начал колдовать без палочек и браслетов. Про способность делиться магией он умалчивает, потому что уверен, что не сможет её ни объяснить, ни продемонстрировать — он уже пытался проделать такое с Пашей, но не оставил ему ничего, кроме ожогов; а приплетать Арсения к этой истории и вовсе не хотелось — тот и так сто процентов весь на нервах. Антон написал ему целых два письма, и если первое было больше похоже на смску, содержащую в себе что-то вроде «люблю-скучаю», то во втором он распинался про свою несчастливую участь и ныл, совершенно не стесняясь, — но про повседневность, а не про то, что ему до усрачки страшно. Письма за него ходила отправлять мама — чёрт знает, где она брала почтовых воронов, — пока Антон следил за Евой и мотался из дома до поликлиники и обратно. Честно говоря, он так заебался, что лучше бы сдал десять экзаменов по чарам подряд, но вернулся обратно в Хогвартс. К нему часто приходят ребята: Ира с Макаром помогают возиться с сестрой, а Оксана с упорством истинной девочки-заучки рассказывает Антону пропущенный материал. Ира вскользь передаёт приветы от Эда с Егором, каждый раз провоцируя мозг Антона на системную ошибку; у него перед глазами буквально высвечивается синий экран, но расспрашивать Иру обо всём то неудобно, то просто нет сил и настроения. Тот факт, что Оксана была в курсе и про дружбу Иры с Эдом, и про Егора блядского Крида, наносит Антону такой моральный ущерб, что он выдвигает в её сторону обвинения и требует подробный рассказ, — но та отнекивается, говоря, что это не её дело. Ну и ладно, думает Антон, ну и пожалуйста; когда-нибудь кто-то из них всё равно расколется. Сегодня с утра Антон слишком долго пялится на свой цветастый календарь, прежде чем зачеркнуть вчерашнее число; он только сейчас, за три дня до возвращения в Хогвартс (если ему, конечно, вообще разрешат туда вернуться — но это отдельная тема для волнения), понимает, что прибудет туда прямо в день рождения Арсения. Он гипнотизирует листочки, искренне надеясь, что от этого что-то изменится, но нет: обведённое красным двадцатое число упрямо смотрит на него своим единственным глазом-нулём. Антон устало прислоняется лбом к прохладной стене и шепчет обречённое «блядь»; он ненавидит выбирать подарки ко дню рождения — чьему угодно. С Новым годом и прочими общепринятыми праздниками проще: можно подарить что-то тематическое типа стеклянного шарика со снегом, — а вот с днём рождения надо запариться. Что дарить людям, у которых всё есть? Арсений создаёт именно такое впечатление; банально — у него состоятельные родители, огромный дом и любые магические примочки. Ничего маггловское у него работать не будет ни в Хогвартсе, ни дома, да и у Антона не хватит денег на что-то реально крутое. Антон, конечно, мог бы встать посреди его гостиной, раскинуть руки в стороны и объявить, что дарит Арсению себя, но не уверен, что его можно считать подарком. С милым рай и в шалаше, конечно, но Антон сейчас вообще не милый, он мыться-то себя заставляет через силу, если сидит дома больше двух дней, а уж как его все бесят последнее время, так это совсем пиздец — Антон себе напоминает ободранного воронежского кота, шипящего даже на тех, кто хочет ему помочь. — Антош? — Мама заглядывает бесшумно и внезапно, и он мгновенно на это ощетинивается; смотрит недовольно, отрываясь от стены — могла бы и постучать. — Всё в порядке? Антон набирает побольше воздуха в грудь, чтобы рассказать, насколько у него всё не в порядке, но сдувается под искренне сочувствующим взглядом; мама и так в курсе всего, что с ним происходит. Он не хочет грузить её лишний раз — поноет кому-нибудь другому. — Да, всё норм, ма. Ты чего не на работе? — Опаздываю, — равнодушно отвечает она и сразу улыбается — шкодливо, будто это не она здесь взрослая женщина с двумя детьми. — Задерживаешься, — усмехаясь, кивает Антон. Мама, поняв, что Антон не намерен с ней ругаться, проходит в комнату и с подозрением косится на календарь. Антон объясняет, не дожидаясь вопросов: — У Арсения день рождения двадцатого, а я не знаю, что дарить. — А ему обязательно надо что-то дарить? — Да, точно да. — Это потому что он обидится, если не подаришь, или потому что сам очень хочешь? Антон неловко разглаживает загнувшийся уголок календаря; они с мамой не говорили об их отношениях с Арсением, но та наверняка и сама обо всём догадывается. Должно быть, трудно не заметить предмет воздыхания собственного сына, если он может говорить о нём часами — а Арсений то, а Арсений сё, а можно его на летние каникулы к нам позвать? Нет, мам, от него — не устану. — Всё сразу, — в итоге честно отвечает Антон. — Кто бы мог подумать, — усмехается мама. — В смысле? Мама молчит какое-то время, и Антону становится страшно на неё взглянуть — он, видимо, всё ещё не готов к этому разговору. С другой стороны, разве возможно к такому подготовиться? Антон вытирает влажные ладони о домашние штаны и снова принимается за календарь — у него ещё три загнувшихся уголка. — Не хочу на тебя давить. Захочешь рассказать — расскажешь. Антону иногда и правда очень надо честно поговорить с мамой об Арсении, но он не может в слова — даже наедине с собой. Каждый раз, когда он порывался написать в письме что-то вроде признания в любви, он краснел до корней волос и отступался от этой идеи; всё казалось ему чересчур сопливым или слизанным с драматичных сериалов на Первом: он уже представлял, как вбегает в гостиную старост с криком “Да я люблю тебя!”, а Арсений не понимает отсылку. Летом Антон устроит ему мозговой штурм по курсу мемологии. Он не планировал в ближайшее время разговаривать с мамой о своей ориентации — та и так пережила достаточно стресса за последние несколько дней. Где-то в глубине души Антон понимает, что она если не знает, то догадывается, но всё равно боится признаваться. Даже понимание, что в этом нет ничего постыдного, никак ему не помогает — Антону всё кажется, что после того, как он достанет этот скелет из шкафа, что-то кардинально поменяется: мама расстроится или, что ещё хуже, начнёт смотреть на него с жалостью. Теперь Антон думает: сейчас или никогда. Может, на него так действует скорый отъезд, но ему хочется поделиться с мамой — хотя страшно так, что в горле мгновенно пересыхает, и Антон теряет все слова раньше, чем успевает их произнести. В школе как-то не учат признаваться родителям в том, что ты не только по девочкам. — Ну, мы с ним… Типа… — Антон агрессивнее проводит по уголку календаря подушечкой большого пальца, и тот окончательно распрямляется — что за подстава. — Ну... — Мутите? Антон нервно смеётся. — Фу, мам, больше никогда такое не говори, а то у меня будет травма. Мама даёт Антону подзатыльник и довольно говорит: — Значит, мутите. — Значит, мутим, — неизбежно соглашается Антон, после чего следует небольшая, но полная неловкости пауза. — Ты не расстраиваешься? Не собираешься выгонять меня из семьи? Из-за волнения сердце колотится за рёбрами так быстро и сильно, что даже маме наверняка слышно. Антон до сих пор на неё не смотрит, только крутит кольцо со змейкой на пальце и поджимает губы, готовый выслушивать праведную лекцию о том, как должны и не должны работать пестики и тычинки. — Нет, — наконец говорит мама, и Антон поднимает взгляд. — Но за такие вопросы могла бы и выгнать. Заяц, двадцать первый век на дворе. Ты правда думаешь, что я расстроюсь, потому что ты влюбился в мальчика? Антон ничего не отвечает — покрасневший, с влажными ладонями и испуганным взглядом, — поэтому мама просто обнимает его, успокаивающе поглаживая по спине. — Я бы расстроилась, если бы мальчик не влюбился в тебя в ответ, — тихо говорит она. Антона отпускает: он сгребает маму в ответные объятия и шмыгает носом; что-то совсем размяк взаперти и в одиночестве. Они бы, наверное, так и стояли, и мама, может, даже осталась бы дома, но по классике жанра Ева что-то роняет на кухне, отвлекая всеобщее внимание, — растёт новый scene stealer. Антона всё ещё немного потряхивает, когда он садится на кровать, пытаясь осознать, что только что произошло, — он никогда не думал, что откровенный, пусть и такой короткий разговор с мамой принесёт ему такое облегчение. Он слишком резко ложится поперёк своей узкой кровати и стукается затылком о стену — вспоминает, что за счастье, сука, всегда приходится платить. * В лучших традициях плохих комедий Антон собирает целый совет, чтобы решить, что подарить Арсению на день рождения. Без шуток: на полу в его гостиной сидит даже Эд, который вечно завален работой и последнее время отказывается выходить из салона, — по классике Антон достал Оксану, а Оксана достала всех остальных. И Егора тоже — тот теперь сидит с Евой и с серьёзным лицом выбирает мультик, который они собираются поставить на фон. Бедный Макар смотрит на всё это так, будто уже попал в дурку, и Антон готов извиняться до посинения, но попозже — ему реально нужны все имеющиеся у друзей идеи. — Пиздец, у меня шо, по-твоему, дел других нет? — Эд! — шипит Ира. — Здесь ребёнок! — Ой, и шо? Ты думаешь, Шастун при ней не матерится, что ли? Да она матюгов знает больше, чем он сам, небось, а? Эд подмигивает обернувшейся Еве, и та, смутившись, отворачивается обратно — природа наградила её такой же живой мимикой, как у Антона, и, о, ей будет трудно с этим жить. Антон, вот, совсем недавно смирился, что у него всегда всё на лице написано. — Так, всё, хорош, давайте по делу. Мне надо подарить Арсению подарок на день рождения, но я не знаю, что. И я не могу выйти за пределы квартиры. Что дарить? — Бля, себя, — усмехается Эд тут же, и Антон закатывает глаза — сука, одна клетка мозга на двоих. — Не варик, ещё предложения? — А что он любит? — логично спрашивает Макар. — Бля, — гогочет Эд, — себя. Ира пихает Эда в бедро, Егор, не выдержав, смеётся, и Антон тоже сыпется — катастрофа. — Могу набить ему татуху, — предлагает Эд. — Бесплатно. — Но тогда это будет твой подарок, а не мой. — Ну, оплати, если хочешь, че. — Не хочу, ты дорогой. Эд разводит руками — что есть, то есть. В последнее время дела резко пошли в гору, так что на отсутствие денег Эд не жалуется, хотя и продолжает выглядеть как оборванец. — Мне показалось, ему понравилось кино, — начинает Оксана. — Может, типа, сборник с дисками? — И на чём он будет их смотреть? В Хогвартсе же не работает ничего. И дома у него тоже. — Точно. — А вариант “сделай сам” сразу отметается? — Макар, я же рукожопый. — Точно. Гостиная погружается в тишину до тех самых пор, пока Ева не суёт в дивиди-плеер диск с диснеевской Рапунцель — Антон не знает, что все современные дети в ней нашли; в его сердце Мулан навсегда останется лучшей принцессой. Споры возобновляются, когда Ева предлагает подарить Арсению коробку конфет и воздушные шарики, и не прекращаются до кульминации мультфильма: за это время Антон успевает выслушать столько версий, что у него голова пухнет — и термокружки, и какие-то ссаные магнитики, и раскраски-антистресс, и уточки для ванны, и пакет трынь-травы, и сборники маггловских сказок, и модную ручку для волшебной палочки, и дурацкие штаны из Антонова арсенала, и вообще, бля, Антон, че ты нас спрашиваешь, тебе лучше знать. Антон с Ирой успевают несколько раз покурить на балконе; удивительно, как после всех этих неловких лет молчания они вдруг снова быстро подружились — словно решили пройти дополнительный уровень, на который изначально забили. Оказывается, с бывшими всё же можно остаться друзьями — и Антон рад, что им в итоге удалось: Ира ему не чужая, и терять её было обидно; к тому же их разрыв поставил в неудобное положение всю остальную компанию — приходилось решать сложные задачки, как не поссориться с Антоном, но остаться в нормальных отношениях с Ирой, хотя сам Антон никого перед выбором ставить и не пытался. В представлении Антона это всё было ужасно давно и оправдывалось обыкновенной подростковой глупостью; все они когда-то умели разводить драму из ничего. Антон как раз думает об этом во время перекура, когда Ира вдруг стучит себя по лбу свободной ладошкой и без всяких предисловий объявляет: — Портключ! — Чего? — шепелявит Антон, не вынимая изо рта сигарету. — Тебе надо сделать для него портключ, это будет крутой и полезный подарок. На какой-нибудь безделушке. — Зачем? Ира закатывает глаза, как будто всё очевидно, но Антон и правда не понимает: портключи сложны в изготовлении и не практичны — Министерству постоянно приходится возиться с магглами, случайно на них наткнувшимися. Самая большая морока всегда с детьми: те сначала пугаются, а потом слёзно умоляют не стирать им память — сложно лишать детей чудес. — Ты сам говорил, что на его месте сбежал бы из дома. Подаришь ему лёгкий способ. Нужна какая-нибудь побрякушка, типа медальона, чтобы туда можно было вложить портключ, а то ещё телепортнётся к тебе случайно. — Ко мне? — Блин, ну не ко мне же. — Мне кажется, это подарок с каким-то некрасивым намёком, нет? — Ой. — Ира отмахивается и тушит сигарету, кидает бычок в жестянку, служащую им пепельницей. — Во-первых, любой подарок можно выставить верхом романтики, надо только знать, как именно. А во-вторых, если он сам признаётся, что ему нехорошо дома, разве тебе не хочется дать ему оттуда дополнительный выход? В смысле, понятно, что он взрослый мальчик и может сам сбежать, но приятнее знать, что у тебя есть кто-то, к кому всегда можно прийти за помощью и поддержкой. Правда, надо будет зарегистрировать портключ, но так как вы оба совершеннолетние, не думаю, что возникнут проблемы. — Я не могу выходить из дома, Ир. — Да не нужно же больше, нас подключили к интернету. У нас теперь свои госуслуги, прикинь. — Чего? — смеётся Антон. — И какой там адрес, волшебников точка нет? — Не, но было бы прикольно. Скину сейчас. По пути в гостиную Ира ищет нужный адрес, а Антон раздумывает, кто бы мог помочь ему с этим вопросом: он уверен, что сам скорее взорвёт квартиру, чем успешно сделает портключ. Радостные переговоры, доносящиеся из-за прикрытой двери, подсказывают: нужно попросить всех сразу — и дело пойдёт быстрее. * В день икс, то есть с утра двадцатого числа, Антон не может ни спать, ни есть, ни думать своей дурной головой — он просто расхаживает из угла в угол и ждёт появления Паши. Неизвестность убивает: Паша пару дней назад прислал весточку, в общем и целом уверяющую Антона, что всё будет хорошо, но не дал никакой конкретики. Зато ответное письмо Арсения заставило Антона испытать весь спектр эмоций: от негодования (потому что он не может быть рядом) до жгучего смущения (потому что Арсений был гораздо откровеннее, чем он сам, и не стеснялся говорить о том, как сильно скучает, и как ему тоскливо без Антона). Его письмо было написано шариковой ручкой на тетрадном листе; Антон сразу вспомнил, как в начале года неловко поделился с Арсением всем этим арсеналом, и решил взять в Хогвартс ещё тетрадок и ручек. Весь день Антон на нервах и постоянно смотрит на часы: с минуты на минуту должна появиться Оксана с готовым портключом. Последние дни Антон чувствовал себя создателем квеста и координировал своих друзей, сидя дома; для пущего эффекта ему не хватало только навороченной рации и тупого позывного, типа «жираф на связи». Эд с Оксаной, как самые толковые волшебники из всей его компании, занялись поиском и осуществлением нужного заклинания, Ира с Егором носились из магазина в магазин в поисках идеального медальона, куда вместилась бы рублёвая монета — будущий портключ, — а Макар работал штатным психологом и разве что не ночевал у Антона дома, уверяя, что всё получится, и заодно развлекал Евку. Однако сегодня дома, кроме семьи, никого нет: во время сборов куда-либо посторонним здесь находиться опасно для жизни. Пока в гостиной играет очередной сериал, мама носится по квартире и собирает Антона, папа готовит его любимые макароны по-флотски, а Ева рисует какую-то открытку, которую брат непременно должен взять с собой — на удачу. У Антона складывается стойкое впечатление, что они провожают его в последний раз, а не на пару месяцев. К вечеру раздаётся звонок в дверь, и Антон открывает, не глядя в глазок. На пороге Эд, а в руках у него подарочный пакет: по тёмно-синей плотной бумаге рассыпаны золотистые созвездия. Эд суёт подарок Арсения Антону в руки и без спроса проходит внутрь квартиры. — Всё по красоте сделали, не ссы, — предвосхищает он поток вопросов, снимая боты. — О, малая, привет. Как твои татухи? Ева, подлезшая под Антонову руку, но по-прежнему стоящая у него за спиной, смущённо хихикает вместо ответа: татухами Эд прозвал следы зелёнки — она даже жаловалась Антону, что те теперь начали стираться. — А где Окс? — спрашивает Антон, рассеянно гладя сестру по голове. — Ой, да, я ж забыл передать, — Эд картинно прокашливается. — “Антон, пожалуйста, не сдохни”. — Она так и сказала? — Нет, это вольный пересказ. Просто я тоже в Хог собираюсь, так что с тобой Пашу подожду, если можно. Как раз вовремя из Антоновой комнаты раздаётся голос мамы: — Антош? Кто там? — Эд! — О, ты шо, рассказал обо мне родителям? Я польщён. Эд прикладывает ладонь к груди, и Антон закатывает глаза, но немного успокаивается: подарок уже у него в руках, чемодан упакован, осталось только дождаться Пашу и добраться до Хогвартса. Надёжность этого плана от него уже никак не зависит. Паша бесцеремонно трансгрессирует в гостиную к Антону спустя полтора часа — Эд успел доесть все батины макароны и уже битый час рассказывал маме Антона про свои мудрёные татухи; явно не знает про её талант делать вид, что ей интересна абсолютно любая чепуха, которую мелет собеседник. Ева, почти уснувшая у папы на коленях, вздрагивает от громкого хлопка, да и сам Антон пугается — на мгновение в квартире воцаряется гробовая тишина. — Пардон, — спохватывается Паша. — Всем здрасьте, у нас буквально пара минут, так что давайте в ритме вальса. Антон не любит прощаться с семьёй: несмотря на то, что он с подросткового возраста мечтает быть независимым, отсутствие родительской поддержки временами ощущается в Хогвартсе особенно остро. Приходится напомнить себе, что в этот раз Антон уезжает не так надолго, и время наверняка пролетит быстрее — теперь, когда он ценит Хогвартс и привык там находиться. Антон обнимает маму с папой, целует в макушку сестру и колдует ей на прощание её любимые светящиеся шарики в банке, — а через минуту хлопок аппарации уносит его на много километров от родного Воронежа. * За дорогу от Хогсмида до Хогвартса Паша успевает коротко объяснить, как обстоят дела. Оказывается, на протяжении двух недель он воевал с министерством — те были категорически против того, чтобы Антон возвращался в Великобританию. Их не убедили даже доводы о том, что Антон попросту умрёт в случае, если не явится на последний этап — сказали, что найдут способ разорвать связь между ним и Турниром, хотя заклинание чемпионов настолько древнее, что возможным это не представляется. — Пиздец, — подытоживает Антон, и Паша пропускает это мимо ушей, согласно кивая. — Скажи честно, все просто хотят меня убить? Самое страшное, что на какое-то время Паша замолкает, и даже Эд из-за этого мрачнеет — Антон крепче хватается за ручку чемодана, потому что та норовит выскользнуть из его потной ладони. — Министерству, — причём, любому, — выгодно прибрать тебя к рукам, Антон. Такие дети как ты обычно представляют опасность, и вместо того, чтобы учить вас справляться со своими особенностями и помогать, всем куда легче запереть вас в башне и пару раз в год использовать как потенциально опасное оружие. Но вас таких слишком мало, чтобы общественность целиком и полностью встала на вашу сторону — да и о случаях появлений таких детей известно не всем, я сам-то был не в курсе, пока не занялся вопросом твоего возвращения. Раньше творился какой-то конченый беспредел, дети пропадали, их выкрадывали из семей психи какие-то, но со временем сформировали типа закон, который позволяет министерству забрать такого ребёнка под своё крыло после достижения совершеннолетия — поэтому и не существует ни одного упоминания такого человека, который был бы старше восемнадцати. Считается, что они, — вы, — так же опасны, как и те, кто вовремя не посещает магические школы, что ваша магия в итоге сводит вас с ума и вы превращаетесь в безумцев, если вас не контролировать. Поэтому обычно министерства направляют все эти силы в какое-то необходимое им русло, что, на мой взгляд, нарушение прав человека и лишение свободы выбора. Тобой заинтересовались так поздно, только потому что ты носил свои побрякушки и особо не отсвечивал, но… — Паша останавливается и наконец смотрит на Антона, сжимает тонкими пальцами его плечо. — Это бред, и мы тебя вытащим, всё будет окей. Если нужно, поднимем шумиху на всё магическое сообщество… — Паш, — перебивает Антон. — Я не хочу шумихи. Просто жить хочу, как нормальный человек. — Я знаю, знаю. Так и будет, я тебе обещаю. Антон кивает, но его приподнятое настроение испаряется так стремительно, будто его и не было: он задаётся вопросом о собственном будущем. Его, конечно, немного успокаивает, что таких же детей как он не убивают на месте за сам факт их существования, но шестое чувство подсказывает Антону, что не всё так просто. Обычно впечатляюще живописный вид на замок теперь кажется ему просто зловещим. * — Где Арсений? — Привет, Димас, я так скучал, как здорово, что я вернулся, капец без тебя в Воронеже тухло, — недовольно кряхтит Дима, поднимаясь с дивана. Антон закатывает глаза, но лезет обниматься — хлопает Диму по спине и думает, что реально соскучился; пусть Дима и считает себя королем сарказма. В гостиной Колдовстворца людно, но на Антона мало кто обращает внимание — он ведь не герой хуёвого сериала, про которого все только и говорят; подумаешь, Шастун вернулся — и что? — Дим, я правда скучал и принёс капец сколько новостей, но почему Арс не с вами? У него же день рождения, я думал вы вместе отмечаете, почему… — Господи, да остановись хоть на секунду, — обрывает его Дима, и Антон послушно умолкает. — В поряде всё с твоим Арсением, нормально мы посидели у него и разошлись, че ты. Мы вообще не думали, что ты приедешь. — В смысле? Я же писал в последнем письме Арсению. И Паша знал. Дима пожимает плечами. — Может, не успело прийти, а Паша забыл как всегда. Антон смотрит на часы над камином и тратит добрых минуты две, чтобы высчитать, сколько времени, — сука, сложно было что ли что-то без стрелок наколдовать? Они б ещё солнечные здесь поставили, для Великобритании самое то. До полуночи есть ещё пара часов, поэтому Антон, всучив Диме в руки чемодан, бормочет тысячу извинений (буквально) и смывается, даже не соизволив переодеться или выслушать от Димы советы быть потише — скоро ведь отбой. Комендантский час всё равно для лохов. * Есть что-то странное во встречах после долгой разлуки, сказал бы Антон, если бы был писателем. К счастью, Антон — просто Антон, и поэтому он просто, по-человечески боится. Из-за отсутствия постоянной связи с Арсением у него появилось ощущение, что они не общались гораздо дольше, чем две недели, и его подсознательное истерит: а вдруг за это время Арсений решил, что Антон ему не нужен? Вдруг всё поменялось, а он и не в курсе? Антон стоит перед знакомым портретом и вытирает руки о джинсы, крутит на пальцах кольца, боясь назвать пароль. Женщина на картине молчит, но смотрит лукаво, а Антона это бесит: что вообще могут понимать эти портреты? Ладно, выдыхает он, это как прыгать с тарзанкой в реку: сначала страшно, а потом адреналин делает своё дело, и страх сменяется мимолётным, но ярким счастьем. А Арсений ведь даже лучше тарзанки. Арсений вообще лучше всего и всех. Катая эти мысли в голове, Антон называет пароль — от волнения у него шумит в ушах и сердце тяжело стучит в груди — подумать только, ему и правда страшно. В гостиной, вопреки его ожиданиям, пусто: Антон допустил мысль, что Арсений просто захотел собрать слизеринскую тусовку или, может, нажраться в слюни с Серёжей, но никого нет — диван и кресла пустуют, а в камине догорают поленья. Ни разу не тусовочная обстановка. Антон шагает вверх по лестнице, пытаясь быть максимально неслышным, но скорее всего пыхтит как паровоз, топает как стадо ежей, да еще и звенит как цыганский табор — из него отвратительный шпион. Он прислушивается, когда уже топчется у самой двери, но не слышит ни звука. Приходится набрать побольше воздуха в грудь, взяться за ручку и толкнуть тяжёлую дверь. Первое мгновение Арсений выглядит испуганным — ещё бы, Антон бы тоже обосрался, если бы к нему кто-то так ворвался, — но почти сразу испуг сменяется удивлением, и Арсения как ветром сдувает с кровати. Он в серой футболке и светлых домашних штанах, немного растрёпанный и явно очень уставший — синяки под глазами будто стали ещё больше и темнее за время отсутствия Антона. Антон ничего не говорит, протягивает руки навстречу и через несколько мгновений греет Арсения в своих объятиях; холодный кончик его носа касается Антоновой шеи. — Ты чего мёрзнешь? — бубнит Антон вместо приветствия, и Арсений теснее прижимает его к себе. — Колдовать разучился? Арсений коротко смеётся, и Антон прижимается губами к его виску, уложив ладонь на тёмный затылок. — Я не знал, что ты сегодня приедешь, — глухо говорит Арсений и целует его чуть выше ключицы. Даже этот простой жест провоцирует мурашки, и Антон прикрывает глаза. На него только теперь накатывает осознание, что он вернулся в Хогвартс живым, что ему больше не нужно мучить себя догадками о том, как на самом деле чувствует себя Арсений и всё ли с ним в порядке. Он покрывает мелкими поцелуями его лоб, и Арс сам тянется к его губам, но Антон упрямо отодвигается, смеётся в ответ на полный недоумения взгляд — он только сейчас в полной мере понимает, как же сильно скучал. — Стой, — Антон прокашливается и лезет в карман за подарочным пакетом. — Сначала официальная часть. С днём рождения. Арсений приподнимает брови. — Разве ты не сидел дома всё это время? — Ну, скажем так, мне повезло с группой поддержки. Арсений отступает на полшага, но всё ещё очень близко, и Антон, пока тот, склонив голову, рассматривает содержимое пакета, поправляет его чёлку. На него волнами накатывает неясно откуда взявшееся спокойствие: будто они вдвоём стоят посреди кровавой бойни, но не участвуют в ней — и обо всём, что её касается, Антон обязательно подумает завтра. А сегодня он будет думать об Арсении. Тот выуживает продолговатую коробку, обитую тёмно-зелёным бархатом, и достаёт серебристую цепочку, на которой блестит серебристый кружок медальона-раскладушки: очищенный от грязи рубль крепко сидит в ободке изнутри — Антон лично проверил. — Там портключ, — сразу говорит он, пока Арсений не успел открыть медальон. — Так что не трогай и не открывай без надобности. Арсений так и застывает с медальоном в руках, синий маленький пакет смешно болтается на его запястье. Антон протягивает руки и осторожно открывает створки: ничего необычного, монетка номиналом в один рубль не излучает никакой магической энергетики. Арсений сам захлопывает портключ и поднимает взгляд. — Куда? — Ко мне домой, прямо в комнату. Меня сто раз предупредили, что если ты туда телепортируешься, то наверняка наведёшь ужасный беспорядок, но моя комната сама по себе хаос, так что… Антон не договаривает, потому что Арсений его целует — как во всех сопливых романтических комедиях мира, которые он даже не смотрел; ну что за удивительная чуйка на беспроигрышно срабатывающие приёмы. Антон прикрывает глаза, но не успевает втянуться — Арсений отрывается и бодает его лоб своим. — Спасибо. — Я… — Антон вздыхает; ему вдруг неловко. — Это не только моя идея, и я сначала подумал, что портключ может тебя обидеть, но решил, что лучше иметь возможность сбежать и не воспользоваться ей, чем вообще не иметь путей отступления. Следует небольшая пауза, в которую Антон успевает почувствовать себя полным придурком, но Арсений тихо смеётся и коротко целует его снова. — Сколько ты придумывал эту речь? Антон улыбается, разоблачённый. — Два дня. — Вышло волшебно. Антон закатывает глаза только для проформы, пока Арсений надевает медальон — цепочка достаточно длинная, чтобы спрятать его под свободным воротом футболки. Антон рассеянно касается металла сквозь ткань и не убирает руку. — Прости, что я без фанфар и фейерверков. Арсений пожимает плечом и перехватывает его ладонь, переплетая пальцы, тянет Антона на кровать. Когда они укладываются (Антон почти не чувствует себя виноватым за то, что лежит здесь в уличных джинсах), Арсений тихо говорит: — Сегодня же среда. Так что все фанфары и фейерверки запланированы на выходные. — Да что ты, — усмехается Антон. — А завтра прям пойдёшь на свою первую пару. Арсений переворачивается на живот и, приподнявшись на локтях, хитро заглядывает Антону в глаза. — Даже не знаю. — Не выделывайся, я только приехал. Хочу лежать с тобой сто тысяч лет и не двигаться. Признаваться в подобном становится легче с каждым разом, и то, как Арсений счастливо улыбается, стоит собственного смущения. Антон готов потратить на него все свои знания о романтических комедиях: очень жаль, что в Хогвартсе не работают бумбоксы, он бы завтра же стоял у лестницы в его комнату с ним наперевес. — Не вижу препятствий, — наконец говорит Арсений и целует его снова. Антон придерживает его, пока Арс бесстыже садится на его бёдра, и ему нравится такая инициативность; как будто хоть что-то, связанное с Арсением, может ему не понравиться. Тот нависает и звонко чмокает его прямо в смешную родинку на носу, — Антон не выдерживает и смеётся, Арсений такой дурак. Он и сам дурак: мог бы обсудить с ним столько всего, рассказать про всё, что узнал от Паши, расспросить, узнал ли Арсений что-то новенькое про Турнир, но вместо этого предпочитает подставляться под чужие касания и не прекращать касаться Арсения в ответ. Антон даёт отсрочку их серьёзным разговорам. В его словарике тишина, разделённая на двоих с Арсением, является синонимом понятия «селфкер». * Если бы Антону платили каждый раз, когда он откладывает что-то до последнего, он бы подарил Арсению не монетку, а целую Монеточку — чтобы та лично посвящала его в поп-культуру.