Инсендио

Если бы Антону платили каждый раз, когда он откладывает что-то до последнего, он бы подарил Арсению не монетку, а целую Монеточку — чтобы та лично посвящала его в поп-культуру. Он не замечает, как проходит остаток марта и половина апреля — для него весь этот промежуток времени сливается в одни большие сутки, в которые он не делает ровным счётом ничего, кроме как по пятам таскается за Арсением и кивает на любое его предложение, особо не задумываясь. Благодаря этому они уже успели устроить пикник на астрономической башне (был сильнющий ветер, все свечи задуло и пришлось уныло идти обратно в гостиную с мешком краденной с кухни еды наперевес), совершить путешествие в ванную старост (Арсений так боялся, что кто-то зайдёт, что они забили и пошли гулять вокруг замка), попробовать пробраться в запретную секцию в библиотеке (при свете дня — Антон так ржал, что их спалил библиотекарь), а ещё: научить Мурзика по команде прыгать с макушки Антона на макушку Арсения, развести Серёжу на то, чтобы тот день ходил с распущенными волосами, дважды сломать и починить Диме очки, семь раз собраться выпить в гостиной у Арса, проигнорировав белую маркерную доску с огромной надписью «Турнир», втянуть Эда в одну из таких пьянок, подружить их с Арсением, получить нагоняй от Паши наутро, потому что никто не пришел на свои первые пары (а Эд вообще спал в коридоре рядом с его кабинетом), и наконец переехать к Арсению в спальню. Во-первых, потому что Антону остопиздело каждый раз шлёпать по холодным коридорам Хогвартса к себе, чтобы взять шмотки и вернуться, а во-вторых, даже Паша очень непрозрачно намекнул, что так будет безопаснее — потому что пароль от гостиной старост знает гораздо меньше человек, чем от общей гостиной Колдовстворца, да и сменить его можно в любой момент. Антон сразу предупредил, что если кому-то из них смертельно надоест жить вместе, то он готов спать внизу в гостиной или вернуться на своё законное место на неопределённое количество времени, но пока проблем с этим не возникало — то ли те две недели разлуки им с Арсением показались слишком долгими, чтобы так быстро теперь друг другу надоесть, то ли они и вправду неплохо сходятся характерами. Лёжа в постели с Арсением и обнимая его со спины, Антон думает — охуенно сходятся. Он проснулся примерно час назад, успел сходить в ванную, вернуться и нырнуть обратно под одеяло, потому что замёрзли ноги, — теперь утыкается прохладным носом Арсению в шею, но тот продолжает сопеть. Антон уснул раньше, потому что ему не надо готовиться к выпускным экзаменам, а Арсений находит в себе силы беспокоиться ещё и об этом. Антон думает, что сегодня обязательно придётся поговорить про предстоящее последнее испытание — им надо восстановить тренировки, потому что до мая, на который назначен последний этап, осталось всего ничего. С одной стороны, теперь ему немного спокойнее, потому что смысла скрывать свою магию больше нет — все в курсе. С другой стороны, со своим нестабильным состоянием он боится разрушить всю площадку нахуй. Возможно, ему нужны не тренировки с Арсением, а сеансы у психолога — но в Хогвартсе до таких технологий ещё не додумались. Они обязательно поговорят об этом, но пока — Антон почти вырубается снова, щекоча дыханием загривок Арсения, и тот ёрзает, медленно просыпаясь. В Антоне полно любви к нему такому — к нему любому, — и он ждёт, пока Арсений почешет нос, зевнёт и, пробормотав что-нибудь, попытается уснуть опять — попытка, как всегда, провалится. Привычный сценарий нарушается, когда Арсений почти неслышно шепчет: — Чёрт… — Арс? — Я… — Арсений медленно вдыхает и так же медленно выдыхает, а потом снова ёрзает — у Антона появляются подозрения. — Если я сейчас очень попрошу тебя не открывать глаза, какова вероятность, что ты выполнишь обещание и не будешь задавать вопросов? Антон закрывает глаза моментально, но вот выполнить вторую просьбу Арсения ему не под силу — он спрашивает, намеренно задевая кожу губами: — Что такое? Ты забыл проснуться в полнолуние, чтобы выпить зелье, и теперь у тебя там вместо ног лягушачьи лапки, принцесса-лягушка? — Сам ты принцесса-лягушка. — Я, кстати, реально был. Принцессой-лягушкой. Мы как-то играли в «Крокодила». — Почему вы играли в крокодилов, а ты был лягушкой? Антон не выдерживает и смеётся, щекочет Арсения дыханием — тот напрягается в его руках, Антон может не видеть — но чувствует. — «Крокодил» — это такая игра, мы с ребятами играли же, типа надо слова объяснять, но ничего не говорить, помнишь? Арсений сдавленно угукает, но так и не поворачивается и вообще ничего не делает — просто лежит. Антон на пробу целует его шею, и Арсений как-то странно выдыхает и дёргается. — Арс?.. — он стреляет наугад, но вариантов не так и много. — Ты что, стесняешься утреннего стояка? Ответом ему служит чужое недовольное сопение, и Антон улыбается, лезет рукой под одеяло, тут же чувствуя и пресекая попытки вырваться. — Блин, Шаст, не… — Арсений замолкает на выдохе, когда Антон сжимает его стояк через бельё. — М-м? — Шаст… — Ну чего? Арс, ты что, не в курсе, что это окей? Арсений опять не отвечает, и Антон оттягивает резинку его боксеров — Арсений не двигается и, кажется, даже не дышит, так что стянуть бельё с него не выходит. Антон кусает его за ухо, сначала найдя мочку губами — обещал же не открывать глаза, — и Арсений резко втягивает воздух. — Расслабься, — говорит Антон и целует его за ухом. — Ты всё ещё не смотришь? — Нет. Антон обхватывает его член ладонью и представляет, как у Арсения покраснел кончик уха, как медленно румянец заливает его щеки, каким заспанным и смущенным тот выглядит, и у него тоже стоит — какая неожиданность. Под одеялом становится жарко, но Антону нравится, когда жарко — он двигается ближе к Арсению и бесстыже трётся о него, — Арсений глухо стонет и цепляется за его запястье; Антон тормозит. — Мне прекратить? — Нет, просто… — Арсений ёрзает, снимая бельё. — Так удобнее. Не поспоришь — Антон то размашисто двигает кулаком по его члену, то обводит большим пальцем головку; Арсений подаётся немного назад, вжимается в него, и Антон снова двигает бёдрами. Он всё-таки скидывает с них одеяло, намереваясь сползти вниз, но Арсений вдруг поворачивается в его руках и приподнимается сам. Антон, прищурившись, приоткрывает один глаз, но Арсений замечает. — Не смотри. Антон обязательно спросит, почему, но потом — сейчас Арсений целует его, а когда они целуются у Антона отказывает мозг; он каждый раз настолько увязает в этом моменте, что и правда ничего вокруг не замечает, а Арсений явно в курсе и нагло этим пользуется — не первый раз. Он опускается поцелуями ниже, прикусывает кожу около пупка, и Антон разводит колени в стороны, когда Арсений кладёт на них ладони. — По-моему, это я должен был… — Заткнись. — Окей. Арсений медленно пропускает в рот его член, и Антону титанических усилий стоит не толкнуться грубо навстречу; одной ладонью он хватается за изголовье кровати, а вторая путается у Арсения в волосах — Антон сжимает пальцы, потому что успел запомнить, что Арсению так нравится. Арсений стонет, и Антона дёргает от удовольствия — он чувствует крепкую хватку на своих бёдрах и — окей, видимо, он многого о себе не знает. Видимо, им ещё дохуя всего придётся попробовать. Под закрытыми веками плывут цветные круги, Арсений помогает себе пальцами, плотно обхватывая его член кольцом — Антон выгибает шею и громко стонет; его ресницы дрожат, когда он кончает, не успев об этом предупредить. У него шумит в ушах, и он до сих пор не открыл глаза — чувствует, как Арсений ложится рядом и утыкается взмокшим лбом ему в плечо. Через полминуты его тоже начинает потряхивать, и Антон наугад тянется, обхватывает его ладонь своей, сжимая чуть сильнее, увеличивая темп. Не останавливается, пока Арсений сам не убирает его руку. — Теперь я могу посмотреть? — хрипло спрашивает он. — Нет. — Арсений улыбается, это слышно по голосу. — Понравилось? — Блядь, а есть варианты? Незаметно было? Арсений коротко смеётся и целует Антона в щёку, видимо, намереваясь слезть с кровати, но Антон сильнее поворачивает голову и притягивает его ближе, уложив ладонь на чужой затылок. — Поймал, — говорит он Арсению в губы. — Давно. — Я заебался, можно уже открыть глаза? Арсений немного отодвигается, но попыток слинять больше не предпринимает. — Да. — Антон размыкает веки, встречаясь с ним взглядами. — Не думал, что ты вообще послушаешься. — Было сложно, ты красивый, — скороговоркой выдаёт Антон и тянется к Арсению снова. Из кровати они вылезают окончательно только к полудню — хорошо, что сегодня выходной. * Антон словно попал в чью-то иллюзию: апрель и половина мая одновременно кажутся ему очень долгими и короткими — как будто он нырнул в Нарнию и прожил там пару лет, а в реальном мире прошла всего секунда. Это первое потепление, которое его не радует — в мае наконец отступает противный шотландский снегодождь, и Антон, стоя на лестнице, ведущей в одну из башен, смотрит, как золотящееся ранним закатом солнце заливает территорию Хогвартса, а радостные школьники наконец-то сидят внизу не в зимних мантиях. Ничего хорошего этот мирный пейзаж ему не предвещает — он знает, что скоро настанет время третьего этапа, и плохое предчувствие уже кажется ему перезрелым; надоело. Он не представляет себе, как после этого сумасшедшего года будет вливаться обратно в свою немного ебанутую, но в целом тихую и размеренную жизнь; как будет снова торчать в телефоне на половине уроков, слушать выговоры от учителей и списывать домашку у Оксаны. Как после занятий будет выходить на школьный двор, чтобы на одной из нескольких детских площадок нагло отобрать у кого-то из младших качели и прирасти к ним на час-другой с наушниками в ушах. Как они с Димой и Оксаной будут регулярно сбегать в кино с пар, как им придётся сдавать выпускные экзамены и думать о будущем — а состоится ли это будущее вообще? Антон знает, что он немного драматизирует, но он устал, и утомлённое тревогой сознание не желает подбрасывать ему позитивные картинки — ему часто снится, что на последнем этапе его банально убивают. Он вспоминает свои кошмары, в которых ему виделись глаза Арсения, и чем дольше он их не видит — тем более бредовой кажется эта мысль. Неужели на свете мало людей с голубыми глазами? Антон широко зевает и прислоняется виском к холодному камню — он устал, потому что полдня провёл с Пашей: за последние полтора месяца он видел его едва ли не чаще, чем Арсения. Антон постоянно был под присмотром и защитой, и это тоже утомляло — хотелось немного пожить нормальной жизнью. Раньше он думал, что его жизнь не самая нормальная — оказаться ребенком с кучей магии, которую не умеешь применить. Теперь ему кажется, что это были ещё цветочки. В Хогвартс за это время несколько раз наведывались министерские и очень мило беседовали с Антоном: расспрашивали его про самочувствие, записывали что-то в свои блокноты, просили продемонстрировать то или иное заклинание, — и Антон после таких бесед всё чаще чувствовал себя больным, неправильным, поломанным. Словно вернулся обратно в первый класс, и после школы мама ведёт его в магическую больницу, где пациентов-детей можно пересчитать по пальцам одной руки. Арсений помогает. Это тупо, Антон знает; проблемы не растворяются сами по себе, когда в дело резко вмешиваются отношения — иногда их становится только больше. Но он получает поддержку, тепло и заботу — и ему есть, кому дать эти чувства взамен; вот что греет. Антон по-прежнему ненавидит холод. Его силы растут с каждым днём: магия, которой наконец-то дали волю, перестала быть для Антона токсичной, хотя до сих пор чесалась на кончиках пальцев — временами Антону даже хотелось колдовать, и это немного пугало. Он чувствовал потребность в том, чтобы выпустить её из себя — щелчком поджечь все свечи в гостиной, перевернуть книжные страницы без помощи рук, приманить учебник, лежащий меньше чем в метре. Он делал это неосознанно, потому что его магия требовала выхода — она словно застаивалась в нём и напоминала о себе несколько раз в день. Антон боится стать одержимым. Тот же самый страх преследовал его и в детстве, только Антон никак не мог облечь его в слова — был слишком маленький, чтобы до такого додуматься, и посмотрел слишком мало ужастиков. Антон знает, что он защищен со всех сторон, но ему всё равно не по себе — даже несмотря на то, что большее количество времени его никто не трогает. Он снова широко зевает, и в этот же момент слышится нестройный топот ног — закончилась последняя пара, и Хогвартские выпускники устало шаркают вниз, чтобы разбрестись по своим комнатам. Антон ждёт Арсения, который, словно предчувствуя, выходит последним, давая Антону прекрасную возможность обнять себя и не отпускать до тех самых пор, пока все голоса внизу не стихнут. Антону неспокойно, и он мнёт в пальцах мягкую ткань футболки Арсения, нащупав её под летней форменной мантией. Солнце плавно закатывается за горизонт, и закатно-красный оттенок тоже кажется Антону тревожным — он крепче прижимается к Арсению и сопит ему на ухо, устроив подбородок на его плече. Арсений обнимает его в ответ. — Накрутил? — тихо спрашивает тот, и Антону не нужно кивать. — Всё будет в порядке. Антона обычно бесит, когда кто-то так говорит — хотя в мире магии не исключено, что этот кто-то ясновидящий. Но в случае с Арсением — Антон верит. Антон доверяет ему на инстинктивном уровне, и его слова и вправду производят на него успокаивающий эффект; Арсений лучше валерьянки и милых антистресс-игрушек, Арсений лучший — аксиома. — Я голодный, — бормочет Антон Арсению на ухо, и тот коротко смеётся. — Пойдём сразу в столовку? — В Большой зал. Антон рассеянно кусает Арсения за мочку уха, и тот, смеясь, отпихивает его от себя. Антон не понимает, откуда в нём столько сил — окружающая обстановка пиздеца будто совершенно на него не давит, и вместо того, чтобы сидеть мрачнее тучи, как Антон на всех занятиях и тусах в гостиной, Арсений носится как мячик в пинболе на старой Винде. Он и сейчас сбегает — вниз по ступенькам, — и Антон плетётся за ним, уставший от долгого трёпа с Пашей и Эдом, которые в десятый раз убеждали его, что у них всё под контролем. Приличия ради, надо признать, что Антон и правда чувствует себя куда сильнее, даже в сравнении со вторым этапом — но иногда как раз это его и пугает. — Арс, — Антон ловит его за рукав и тянет немного на себя, чтобы тот замедлился. — Напомни мне сводить тебя на концерт Серёги Лазарева, когда вернёмся. Он крутой. Лицо Арсения становится крайне задумчивым, а потом, хмурясь, он уточняет: — Чувак, который пел, что он лэйзер-бой? — Ага. — Крутой? — Не Игорь, конечно, но… Арсений драматично вздыхает. — Тот факт, что я не понимаю твоих шуток, ранит моё эго. — Извините, пожалуйста, — тянет Антон. — Мы это исправим. Арсений ему улыбается, и они переплетают пальцы по пути в Большой зал. Тревога Антона сдувается, как воздушный шарик, который развязали вместо того, чтобы лопнуть. За гриффиндорским столом их уже поджидают Дима с Серёжей. * — Я не понимаю, к чему ты клонишь, — она хмурится, отставляя свой чай — блюдце опускается на стол так мягко, что не издаёт ни звука. — Говори со мной прямо, пожалуйста. Тёмные глаза мужа смотрят на неё как-то по-новому, и на мгновение она чувствует зудящее чувство ностальгии — как будто случайно забежавшая дальше мокрой полоски на пляже волна тёплого океана вдруг облизала ей пятки. Она скучает по Колдовстворцу, скучает по яркой и шумной Москве, скучает по ощущению лёгкой головы — по тёплым рукам её Серёжи и их тихому счастью. Может, не стоило переезжать. Может, она просто трусиха — но никто бы не посмел её в этом обвинить. Нет ничего плохого в том, чтобы бояться за своего сына, и сейчас, смотря на мужа, она тоже боится — потому что не понимает. — От этого зависит жизнь Арсения, и ты знаешь это лучше меня. Её сердце замирает в груди на пару секунд, словно покрываясь коркой льда, — она поводит плечами и подзывает домовика, прося налить ей ещё чашку дымящегося чая. Тонкий фарфор жжёт подушечки её пальцев. — Я не буду этого делать, — тихо говорит она, и её муж усмехается, поднимаясь из-за стола. — Ты передумаешь, — бросает он, уходя. Она остаётся на месте и не двигается, едва дыша, страх сковывает её движения, — конечно, она передумает. Она всегда считала себя хорошим человеком, но иногда быть хорошим человеком и хорошей матерью — это разные вещи. * — Не стоит забывать, что последний этап Турнира Трёх Волшебников — это прежде всего праздник! — говорит МакГонагалл, и её голос эхом разносится по всему залу. — Мы будем поздравлять победителя и отмечать приближающееся завершение учебного года. Турнир Трёх Волшебников был создан, чтобы объединить… Дальше Антон уже не слушает — он очень хочет спать и, подперев щеку ладонью, без всякой заинтересованности смотрит на гору еды перед собой. Он не спал ночь до этого, а весь день провёл у Паши; с приближением третьего этапа тот становится всё мрачнее и мрачнее — надвигается нечто неизбежное, на что он никак не может повлиять. В последние несколько тренировок тот выжимал из Антона всё до последней капли, и Антон чувствовал себя измотанным до такой степени, что даже поджигать сигарету хотелось зажигалкой, а не привычным щелчком пальцев. Вот и сейчас он сидит, не слушая речь Хогвартской старухи, и чувствует, как усталость затапливает всё его существование — он перестаёт вникать в происходящее и жуёт еду, не чувствуя вкуса. Хочется поскорее добраться до башни старост и уснуть, но на сегодняшний вечер у них запланированы посиделки — Антон надеется, что он сможет просто развалиться в кресле и участвовать в общем разговоре исключительно согласными кивками. Его выдёргивает из раздумий высокий голос подошедшей к гриффиндорскому столу девочки — курс третий, не старше; на ней слизеринская мантия, а волосы собраны в «мальвинку», у Антона никогда не получалось так аккуратно заплести Еву. — Арсений, — говорит девочка, — почему ты сидишь за гриффиндорским столом? На лице у нее как минимум отвращение, и Антон сдерживается от смешка, только потому что не может смеяться ребёнку в лицо. Он совсем забыл, что в Хогвартсе существует эта глупая вражда между факультетами, тем более, он не думал, что она как-то касается Арсения — несмотря на то, что тот носил слизеринский галстук, друзей кроме Серёжи он так и не завёл, хотя приятели со Слизерина у него были. — А почему тебя это так интересует? — улыбается ей Арсений той улыбкой, какую Антон видел у него только в начале общения — недоброй. — Потому что ты представляешь наш факультет. И школу. И сидишь… здесь. Арсений пожимает плечами. — Потому что мне здесь нравится, и я здесь с друзьями. — У тебя нет друзей на Слизерине? Антон, если честно, охуевает: у него бы в тринадцать лет ни за что не накопилось смелости, чтобы подойти к школьной знаменитости и с нихуя закидать его предъявами. У неё красивое лицо с правильными чертами лица, на щеках нет даже намёка на румянец, а светлая бровь приподнята — язвит. — А у тебя есть? — продолжает улыбаться Арсений. Девочка тратит ровно секунду на то, чтобы найти подходящий ответ, и фыркает — не нашла. Она уходит, а Антон не может прекратить смотреть на Арсения, который как ни в чём ни бывало возвращается к своей еде. — Что? — спрашивает он наконец, заметив взгляд Антона. — Ничего, — смущается Антон. — Иногда забываю, что ты слизеринец. Рядом смеётся Серёжа. — Ты издеваешься? Видел его лицо? Как можно об этом забыть? Следует мгновение тишины, прежде чем смеются уже все четверо — Антон чувствует спадающее напряжение. Может, всё и правда будет в порядке. * — Мне не нравится, — говорит Антон, потрясывая зимней мантией Колдовстворца, висящей на его предплечье. — Это зачем? Паша вздыхает с обречённым видом, Эд закатывает глаза — Антон теперь напряжён даже сильнее, чем был с самого утра и ночь до этого. Сколько бы он ни грезил о суперспособности останавливать время, Антону это недоступно, так что время всё-таки пришло: через полтора часа Антон должен быть на площадке последнего этапа, и тот факт, что для этого ему нужна зимняя мантия, нравится ему всё меньше и меньше. Он невольно вспоминает предсказание Ляйсан — про лёд, — и с каждой секундой ему становится страшнее. «Только под твоими ладонями растают льды, только за твоими руками потянется жизнь, но какой ценой?» — Это затем, чтобы ты не замёрз. Всех чемпионов просили одеться по-зимнему. — Нас закинут в декабрь? Антон нервно сглатывает: разнеженный необычно тёплым маем, он плохо себе представляет прыжок назад в холодное время. Это, конечно, не самая большая из его проблем, но обстоятельство неприятное. — Да, будет что-то со льдом. Возможно, ледяной лабиринт… — Блядь… — выдыхает Антон. — Шастун, следи за языком… — Паш, я рассказывал тебе про Лясино предсказание? — Какое предсказание? Антон, конечно, знал про себя, что он иногда придурок, но что настолько — даже не догадывался. Дима ведь предлагал рассказать всё Паше, и в какой-то момент Антон даже подумал, что это неплохая идея, но предсказание казалось таким бредом — какой, к чёрту, лёд?... Антон вздыхает и коротко рассказывает всё по порядку — по мере того, как он говорит, Паша выглядит всё мрачнее и мрачнее, и даже Эд смотрит на него как-то слишком серьёзно для своей привычной версии. Следует пауза. — И ты решил рассказать мне об этом только сейчас? — в голосе Паши слышится столько едва сдерживаемой ярости, что Антон почти пугается. — Скажи, ты… — Идиот? — заканчивает за Пашу Эд и, оттолкнувшись от его стола, делает шаг к Антону. — Ты идиот? А если бы в предсказании тебе сказали, что тебя убьют, ты бы тоже промолчал? — Эд… — Да блин, с этими предсказаниями никогда не понятно, бред это или нет… — Надо сказать им, что Антон не может участвовать… — Антон не может не участвовать, — с нажимом говорит Паша. — Даже если мы и могли что-то сделать с этой информацией, уже поздно. В конце концов, действительно, про твою смерть в предсказании ничего нет. — Заебись, — бормочет Эд, но Паша пропускает это мимо ушей. — Антон, я буду наблюдать всё это время и, если почувствую, что что-то не так, трансгрессирую к тебе, хорошо? У меня как у куратора есть на это право. С тобой всё будет в порядке. — А с остальными? — Паша молчит, и Антону это не нравится. — Пожалуйста, пообещай, что если с Арсом что-нибудь случится, то ты тоже… — У Арса есть свой куратор, — обрывает его Паша и тут же смягчается. — Но я буду действовать по ситуации. Антон кивает — пристыженный из-за собственной глупости и напряжённый от волнения. Ему неожиданно жарко, и он нервно оттягивает ворот водолазки. — Всё будет нормально, — говорит Паша. — Ты не сильно злишься? — Вообще не злюсь. — Он врёт, но Антон позволяет себе на это повестись. — Жду тебя через полчаса у выхода из замка. Антон кивает и уходит, оставляя Эда с Пашей в тишине. Эд снова садится на Пашин стол, а Паша откидывается на спинку своего кресла. — Это хуёво, да? — тихо спрашивает Эд. — Я не знаю, — честно признаётся Паша. — Но это не хорошо. Предсказания никогда не бывают хорошими. Паша устало вздыхает и прикрывает глаза — сегодня ему придётся смотреть в оба, чтобы не пропустить ничего из происходящего на экране, и он рад, что рядом будет Эд, который сможет следить за тем, что происходит вокруг. Он, как и Антон, просто хочет, чтобы это всё быстрее закончилось. * Антону, как никому другому, знакомо выражение «разрывает изнутри»: он чувствует это каждый день своей жизни, даже если очень старается отвлечься.