Инсендио

— Да вы издеваетесь… — Антон безо всякого энтузиазма пинает снег под ногами, и рана от его ботинок стягивается на сугробе так же быстро, как увечья на оборотнях из «Волчонка». Он возводит глаза к небу и драматично вздыхает — как, сука, он должен выловить убежавшего белого кота в огромной снежной пустоши, если на снегу не остаётся следов? Он что, блядь, волшебник? — Вообще-то да. Антон вздрагивает — он и не заметил, как начал бубнить себе под нос. Теперь Арсений смотрит на него своим снисходительным взглядом, и Антону — честное слово, — хочется просто сдаться и утащить его в тепло, подальше от этой снежной пустыни, которой предстал перед ними третий этап Турнира. До того, как они наконец пересеклись с Калой и Арсением, ему предстояло разобраться с ледяным лабиринтом (довольно просто, когда твои руки — дорогая имитация утюга) и поругаться с говорящим хорьком (джарви, как назвала его Кала). Пока что это испытание произвело на Антона меньше всего впечатления. В отличие от Антона с Арсением, Кале единственной удалось разговорить животное, попавшееся ей на пути, и её помощник — жмыр-альбинос, — пообещал привести её «домой». И сбежал в неизвестном направлении, едва Кала пересеклась с Антоном и Арсением. Довольно тупо было надеяться, что всё будет настолько легко и просто — встретить волшебного проводника и прийти, куда он скажет. Может, жмыр отказывался сотрудничать с Калой, потому что она решила объединиться с ними двумя, а может, это часть дурацкого плана проектировщиков Турнира, но Антон всё равно злится. Он пинает снег ещё раз, и тот вновь упрямо затягивается. — Кто-нибудь знает, на что откликаются жмыры? — уныло спрашивает Антон. — Вряд ли же «кис-кис» сработает. — Может, нам всем нужно было разговорить наших животных… — Это было невозможно! — возмущается Антон. — Я вообще не знал, что хорьки могут быть такими дерзкими. Он был ещё хуже, чем Бак из «Ледникового периода». Антон ловит два непонимающих взгляда и цокает языком; иногда у него ощущение, что он рос на какой-то другой планете. Он даже не пытается спрашивать, смотрели ли эти люди «Шрэка» — не хочет разочаровываться в Арсении. С другой стороны, можно будет показать «Шрэка» Арсению, чтобы восстановить огромный пласт поп-культуры, объяснив все отсылки… Антон еле сдерживает улыбку, представляя, как будет объяснять, что принц Чарминг — это дитя любви Баскова и Джейме из «Игры Престолов». Кстати об «Игре Престолов», уже ведь начал выходить новый сезон… Антон не откроет ни одно приложение, пока не посмотрит, когда вернётся домой… Он выныривает из своих мыслей обратно в реальность, только когда Арсений нетерпеливо дёргает его за рукав. Антон в ответ приподнимает брови. — У тебя должна быть идея, — безапелляционно заявляет Арсений, и Антон давится возмущенным вздохом. Он смотрит на Калу, которая встречает его взгляд своим нетерпеливым, и просто охуевает от абсурдности сложившейся ситуации: с каких пор все вдруг начали считать, что Антон умный? Почему от него ждут каких-то стратегических решений? — Вы что, шутите? — Нет, — Кала пожимает плечами. — Ты всегда придумываешь что-то странное. Давай, твой выход. Антон прикладывает руку ко лбу и вздыхает; временами ему кажется, что он застрял в чьём-то плохом рассказе, и писатель всё никак не может его добить, поэтому постоянно придумывает что-то новенькое — лишь бы не заканчивать работу. Он бы с удовольствием ёбнул своего писателя чем-то тяжёлым по голове — заебался уже ждать развязки. — Что едят жмыры? — Не знаю. — Господи, за что мне это… Антон залез в карман джинсов и выудил оттуда сникерс, повертел его в руке и только потом обратил внимание на изменившихся в лице Арсения и Калу. — Чего? — Откуда у тебя еда? — В смысле? — Антон нахмурился. — Сникерс? Мы с Димасом с каникул зимних привезли, а что? — Нет, почему у тебя с собой на испытании еда? — А по правилам разве нельзя брать еду?.. — Антон посмотрел на батончик так, словно он был способен дать ему ответ. — Вроде только магические предметы брать нельзя. А я предполагал, что это задание будет долгим. Так, у кого из вас «отлично» по трансфигурации? Арсений как самый прилежный ученик на планете поднял руку. Антон фыркнул и всучил ему батончик. — Трансфигурируй в кошачью еду. — Ты что, не знаешь закон Гэмпа? Во что бы я ни трансфигурировал, эта штука всё равно будет пахнуть и ощущаться… — Как сникерс. Я в курсе. Зато она будет шуршать. — Шуршать?.. — Арс, ну не тупи! — Антон драматично запрокинул голову. — Кошки обычно бегут на кухню, когда слышат шуршание пакетиков с едой. Вдруг сработает. Арсений скептически взглянул на Антона — Антон и сам знал, что план дебильный, потому что здешний жмыр едва ли был привычен к еде из пакетов. Но они должны были с чего-то начать; стоять на месте и мёрзнуть — хуёвая тактика. Арсений вздохнул, взял батончик из рук Антона и, сосредоточившись, взмахнул палочкой. Через пару мгновений у него на ладони лежал розовый пакетик «Вискаса». Антон фыркнул. — Что? — растерянно спросил Арсений. — Это единственное, что я видел из кошачьей еды, помню ту рекламу дебильную. — Ваша киска купила бы «Вискас»? — Ага. Антон посмеивается и начинает трясти пакетиком. Какое-то время ничего не происходит: снежная пустошь вокруг молчит, никакого шевеления не заметно. Кала смотрит устало потирает лоб — Антон её не осуждает, он бы на её месте тоже посчитал себя идиотом. — Я… — начинает Арсений, но его перебивают. — Сука, — раздаётся сзади Антона голос. — Сколько работаю, никогда не видел таких глупых детей. Пошли, лохи, а то ж вы так и замёрзнете тут насмерть. Антон смотрит на своего проводника — белого хорька, и тот скалит ему зубы; Антон надеется, что это в его системе координат означает улыбку. Он не знает, как именно должен был пройти Турнир, но что-то подсказывает ему, что всё идёт не по плану: начиная с того, что он запросто выбрался из ледяного лабиринта, продолжая тем, что он заставил своего проводника выполнить работу своей же глупостью и заканчивая… Антон не очень хочет знать, чем закончится этот этап. Он чувствует толику облегчения, думая о том, что их по крайней мере не будет ожидать огромный паук — никому не интересно два раза подряд смотреть одно и то же представление. — Почему этот хорёк матерится на русском? — осторожно спрашивает Арсений, схватив Антона за рукав и заставив его притормозить. — Ну, либо организаторы считают меня тупым — в чём я их не виню, — либо он подстраивается под людей, с которыми говорит. Хотя это глупость — не могут же хорьки быть полиглотами. — Я бы не удивился. Антон улыбается, и они продолжают шаг. Он слегка отключается от реальности, мыслями забегая далеко вперёд: представляет себе, как Арсений или Кала победят в Турнире, как, напившись остатками пива в гостиной Арса они будут лежать на диване у камина — придавленные хмелем и друг другом. Он готов на всё, чтобы приблизить этот заветный момент, и уже как будто бы может его потрогать — почти чувствует, как с его плеч сваливается не просто гора, а вся скалистая местность, изображенная на карте Большого Кавказа. Он так глубоко уходит в свои мысли, что не сразу замечает выросший из ниоткуда сугроб: высокий, ростом в полтора Антона, он громоздится над тремя Чемпионами (не считая хорька). К слову, хорёк больше никуда их не ведёт. — Это всё? Ты всё это время вёл нас к сугробу? — Слушай, пацан, мне дали указания, и я их исполнил, претензии можешь написать тупым волшебникам, которые это всё устроили. Аста ла виста, бэйби. Антон так занят своим охуеванием от того, что хорёк, прежде чем исчезнуть, процитировал Терминатора, что не сразу понимает, что сугроб шевелится. Он вибрирует, издавая низкий утробный звук, отдалённо напоминающий урчание, и Антон чувствует на своём локте цепкие пальцы, которые тащат его назад. Они втроём пятятся, и Антон по привычке оборачивается, надеясь увидеть сзади что-то, за что можно спрятаться — но местность вокруг всё такая же равномерная. — Побежим? — тихо спрашивает Кала. — А толку? — шипит Арсений на английском. — Что бы это ни было, оно точно быстрее нас. Этот Турнир про интеллект и смекалку, а не про физическую силу. — Я честно не знаю, как я сюда попал, — подытоживает Антон и чувствует, как у него внутри всё начинает дрожать в такт вибрации начавшего шевелиться сугроба. Существо под слоем снега не мурлычет, осознаёт Антон. Оно рычит. Снег медленно приобретает очертания чего-то очень большого — Антону приходится задрать голову, чтобы уставиться на «макушку». — Пожалуйста, просто будь огромным пушистым котом, — бормочет под нос он и инстинктивно продолжает отступать назад. — Котики-котики, мягкие животики… Арсений, всё ещё цепляющийся за его рукав, нервно и коротко смеётся, а существо стряхивает с себя снег. — Нет, мы побежим, — говорит Антон и, ухватив Калу за запястье, разворачивается на сто восемьдесят градусов. Они бегут — назад, откуда только что пришли, и Антон боится оборачиваться. Он надеется, что ребята напряженно думают о плане, потому что у него в голове красным капсом написаны все неприличные слова в мире. Он чувствует, как по нему начинает карабкаться паника — от ног, которые не могут остановиться бежать, до вмиг похолодевших рук и звона в ушах. Когда Арсений дёргает его на себя, Антон почти что падает, но кое-как удерживается на ногах. Они слышат рёв, и им приходится обернуться. В нескольких десятков метров от них стоит огромное, лохматое существо — и Антону не нужно притворяться, что он не понимает, кто это. Йети — четыре показателя опасности из четырёх существующих. На плечах снежного варианта тролля сидят две огромные птицы — Антон не знает их названия, но издалека кажется, что вместо перьев на их крыльях висят сосульки, и что-то подсказывает ему, что по какой-то причине они не переваривают людей. Это пиздец. Магия Антона лижет кончики его пальцев. Она, как живое, неконтролируемое существо, чувствует угрозу и хочет разделаться с ней как можно скорее — и как можно эффектнее. Антон сжимает руки в кулаки, когда злость обжигает его грудь изнутри; он ненавидит всех, кто придумал Турнир Трёх Волшебников, ненавидит выбирать между жизнью несчастного йети и своей собственной безопасностью. Он не хочет быть частью магического мира и нести ответственность за магию, которая едва поддаётся его контролю. Он устал и чувствует, что нервное потрясение и нависшая над ним угроза медленно, но верно тянут на себя рычаг, отвечающий за адекватность. Арсений бегло пробегается пальцами по его костяшкам, привлекая внимание, и тихо говорит: — Спокойно. * — Спокойно! — кричит Паша, стуча ладонью по столу. Антон, стоящий в центре кабинета, стряхивает с ладоней разыгравшееся пламя — ещё немного, и оно бы сожгло ему брови и ресницы. В последнее время его магия начала шалить всё чаще и чаще, но она по крайней мере больше не пыталась убить его изнутри. Антон не уверен, как нужно чувствовать себя по этому поводу. — Судя по тому, что вы увидели в кабинете отца Арсения, Министерство не в восторге от твоих способностей. Антон хмурится — до этого момента Паша предпочитал делать вид, что Антон с Арсением не видели надпись «особо опасен» рядом с ФИО Шастуна. — И что мне теперь делать? — Учиться себя контролировать. Помни, что твоя магия тебе не враг. Антон скептически смотрит на свою ладонь и на пробу формирует в руке файерболл. От него исходит тепло, но Антона оно не жжёт. Он подозревает, что, вложи он в эту безобидную магическую пульку побольше сил, она легко пробила бы толстую стену Хогвартса. — Если честно, на месте министерских я бы тоже тебя боялся, — хрипит Эд. — Ебать ты жуткий, когда сосредоточенный. — Эд, иди нахуй. — Следите за языками! Эд смеётся. — Да не ссы, Антоха, если мы поймём, что дело пахнет жареным, то трансгрессируем и спасём тебя, как принцессу от страшного дракона. — «Мы»? У тебя же не будет прав трансгрессировать, в Хогвартсе можно только избранным. — Менторам Чемпионов можно трансгрессировать, — объясняет Паша, — а их количество не регламентировано в протоколе Турнира. Там вообще мало что регламентировано — бесполезная бумажка. — Менторы? — Антон поочередно смотрит то на Пашу, то на Эда. — Мы что, реально в «Голодных играх»? Эд улыбается, и на мгновение в его выражении лица проглядывает что-то тоскливое — будто президент Сноу когда-то в прошлой жизни лично испортил ему жизнь. — Могу посвистеть, — предлагает он, и Антон закатывает глаза. Паша лишь довольно ухмыляется — всё это время файерболл в руке Антона даже не шелохнулся. Они на верном пути. * Они разошлись на несколько метров друг от друга, прежде чем йети и сидящие на нём птицы начали атаку, и Антон последние несколько минут не успевал даже взглянуть в сторону Арсения, чтобы удостовериться, что тот в порядке. Он не понимает, почему из всех троих противников йети выбрал именно Арсения. — Арс! — орёт Антон что есть мочи, файерболлом отбивая очередную летящую в него ледяную глыбу — подарок одной из птиц. — Арс, огонь! Йети боятся огня! — Я знаю! — кричит Арсений в ответ, уворачиваясь от очередного неуклюжего удара — снег вокруг лапы чудища поднимается на несколько метров ввысь. Антон дрожит от мысли о том, что такой удар мог прийтись по самому Арсению. Ему нельзя терять контроль, но он чувствует, как всё внутри него горит от волнения за Арсения. Он пропускает момент, когда одна из птиц подлетает слишком близко и клюёт его прямо в макушку. Он пытается отмахнуться от неё, но левая рука не поддаётся — вместо привычного жара Антона вдруг окутывает страшный холод, словно кто-то толкнул его в прорубь на корм речным рыбам. Антона охватывает дрожь, когда он понимает, что едва может пошевелиться; он скашивает глаза в сторону Калы, которая, устав отбиваться, колдует вокруг себя купол-щит, успевая уворачиваться от то и дело нападающей на неё птицы, а затем снова смотрит на Арсения. Птица теперь нападает на него — словно Арсению мало того, что его то и дело норовит прибить весом кулака йети. Антон борется с холодом как может — взывает к своей магии как никогда отчаянно. Он снова чувствует зарождающийся внутри огонь, но этого недостаточно. Арсений едва успевает увернуться от летящей в него льдины — Антон дёргается, словно это его полоснуло по щеке острым краем. Ему медленно удаётся сжать руку в кулак, и он думает, что это его предел, но в то же мгновение видит, как коварная птица клюет Арсения в макушку. Антон прекрасно понимает, что это значит: от следующего удара йети Арсений увернуться не успеет. Антон терпеть не может киношный приём с замедлением времени, но именно так он себя и чувствует: в его сознании проносится едва ли не вся жизнь, в то время как зрение ловит всё покадрово, словно кто-то медленно-медленно перелистывает альбом фотографий с места событий. Он чувствует, как внутри щёлкает то самое — заветное, скрываемое им многие-многие годы, что-то, к чему Антон боялся прикасаться с детства — сколько себя помнит. Осознавая или нет — он всегда осторожничал, обходя стороной ядро своей силы. Подавляемое столько лет, оно только и ждало возможности вырваться наружу. Антон оказывается около Арсения в считаные мгновения, словно никогда и не был заморожен, и в тот момент, когда йети уже заносит руку для удара, он выставляет ладонь вперёд. Он копит в ней обиду и злость, которой пропитался за Турнир, вкладывает в неё острое чувство несправедливости и отчаяние, которое испытывает от безысходности ситуации. Он бы даже сказал, что держит на ладони свою собственную ненависть — в которую за годы превратилась вся сдерживаемая им энергия. Над его кожей формируется крошечный горячий шарик, и Антон, резко упав на одно колено, со всей оставшейся в нём силы ударяет ладонью по земле. Становится горячо и громко: яркий свет пламени ненадолго ослепляет его; он слышит короткий вскрик Калы и жуткий плач чудовища, которого с каждой секундой всё сильнее поражает огонь — под действием ударной волны йети валится с ног. Снег под ладонью Антона расползается, тая, и на многие метры вокруг всё белое превращается в грязно-серый. Антон не сразу понимает, что кричит — то ли от боли, то ли от того, что своя же сила разрывает его изнутри. Он знает, что Арсений в безопасности — чувствует его присутствие позади себя кожей, словно дикий зверь с безотказным чутьём. Всё вокруг продолжает гореть, и Антон лишь краем глаза выцепляет фигурку Калы — та далеко, но до сих пор держит свой щит; огонь не тронул её, а значит она тоже в безопасности. В воздухе пахнет горелой шерстью, страшный вой йети ватой заполоняет уши и сводит Антона с ума. Он не видит ни одну птицу вокруг. Антон слышит несколько хлопков трансгрессии подряд и оборачивается на звук; он в любом состоянии способен разобрать министерские мантии британцев. Антон смотрит на Арсения и тянет к нему руку — тот оттаивает, хотя он даже не успевает его коснуться. Арсений смотрит на него с испугом в глазах, но не отшатывается. Антон не успевает ничего сказать — его обрывает чужой голос. — Антон Шастун! — кричит отец Арсения. — Вы задержаны как потенциально опасный субъект, просьба не оказывать сопротивления в целях избежать неприятные последствия. Сотрудничайте с нами, и это быстро закончится. О, думает Антон, это в любом случае быстро закончится. Он идёт навстречу к Сергею, и земля под его ногами загорается с каждым его шагом. — Это была провокация, верно? — говорит Антон и едва узнаёт собственный голос. — Вы знали, что я не стану защищать себя так, как защищал бы Арсения — и поэтому натравили на него йети. — Антон, вы правда считаете, что я бы поставил своего собственного сына под угрозу из-за такого, как вы? Антон усмехается и оглядывает всю семенящую за Сергеем свиту. Видеть в их рядах Ольгу особенно неприятно — всё внутри Антона болит за Арсения. Антон чувствует, что его с головы до ног снова охватывает огонь, он готов нанести второй удар прямо Сергею по лицу, но не успевает ничего предпринять, когда слышит ещё один хлопок трансгрессии и видит Пашу. Паша поднимает палочку и кричит: — Антон, Арс, бегите! Антону не нужно повторять дважды: он разворачивается и, хватая Арсения за руку, бежит вперёд так быстро, как только может. Он знает, что до сих пор горит, но Арсения не жалит его огонь. За их спинами разворачивается настоящий ад: Антон слышит новые хлопки трансгрессии, выкрики боевых заклятий, но не останавливается, пока они не добегают до места, где снова начинается снег. Именно в этот момент всё окончательно катится по наклонной: Сергей, словно запрограмированный на них, появляется рядом, как только они останавливаются. Арсений успевает отбить одно его заклятие, прежде чем рядом снова возникает Паша — а за ним ещё больше людей. Всё смешивается в одну большую потасовку, в которой Антон слепнет от частоты вспышек заклятий. Он видит знакомые лица министерских России, спотыкается о лежащего на земле кого-то, облаченного в мантию британцев. Антон отказывается отпускать руку Арсения, пока в него не рикошетит чья-то магия и не сбивает его с ног — в ушах пищит, и Антону тяжело дышать. Арсений, помогая ему подняться, отбивает минимум три проклятья, и Антон рассеянно думает, что, встань тот на сторону своего отца, ему бы не пришлось через всё это проходить. Антона колотит от ярости и обиды — за себя и за Арсения, и он старается передвигать ногами как можно быстрее, но всё равно не оказывается достаточно быстрым. Чьё-то заклинание попадает в Арсения - и того относит на пару метров назад. Он ничком валится в снег и не пытается с него подняться. Антону, как никому другому, знакомо выражение «разрывает изнутри»: он чувствует это каждый день своей жизни, даже если очень старается отвлечься. Сейчас — он не просто не пытается отвлечься, он вовлечён в процесс на все сто процентов, его рефлексы срабатывают куда быстрее, чем приходит осознание, а колени тонут в снегу; он не чувствует ни холода, ни боли, но это ощущение в груди — знакомое, родное, — никуда не пропадает, а только сильнее напоминает о себе. Он горит — вся его кожа, его лицо, мокрые от слёз щёки, дрожащие пальцы, горло, — он будто и правда в огне, будто собственная магия наконец-то решила его испепелить. Он хватается за мантию Арсения, распахивая её, дёргает вниз ворот его водолазки, пытаясь нащупать пульс, но пальцы не могут найти бьющуюся венку. Антон тяжело сглатывает, задыхаясь, и беспомощно всматривается в побелевшее лицо, цепляется взглядом за длинные ресницы и забывает сделать вдох — это больно. Он не слышит ничего, кроме собственного пульса и противного писка в ушах, и всё его внимание, вся его энергия, каждая его мысль, — концентрируются в одной точке. Арсений выглядит беспечным, его выражение лица спокойно, а между бровями нет озадаченной складки. Как будто просто спит. Антон никогда ещё не чувствовал такой мощный приступ паники — она обрушивается на него снежной лавиной, выбивая дух и оставляя ни с чем. Ему плохо удаётся дышать, а руки всё ищут что-то, что подскажет ему, что Арсений жив. Пальцами он дотрагивается до его щеки и не сразу понимает, что как в бреду повторяет его имя. На время его ослепляет очередная вспышка заклинания, и он уже не понимает, попали в него или нет — Эдовы татуировки, наверное, спасли ему жизнь раз десять за последние несколько минут, но Антон предпочёл бы, чтобы защита была не на нём, а на Арсении. Ярость колёсиком зажигалки чиркает у Антона под рёбрами, и его первый инстинкт — найти ублюдка, чьё заклинание повалило Арсения на землю. Он никогда ещё не чувствовал желания убить кого-то; Антон добрый парень, обычно ему даже насекомых жалко. Теперь ему не жалко никого, кроме себя и Арсения, не подающего признаки жизни. Ладонь, касающаяся щеки Арсения, начинает гореть так, что Антон перестаёт понимать, что это — магия или настоящее, лихорадочное тепло. Десяток минут назад он чувствовал себя замёрзшим и обиженным на жизнь, но по правую руку от него уверенно шагал Арсений, а по левую — Кала, рассказывавшая про тварей, обычно прятавшихся в снегах. Их вёл ёбаный говорящий хорёк. Антон был в сказке — главный герой, незадачливый избранный с волшебным любовным интересом, умным лучшим другом и набором дурацких шуток для комик-релифа. Вместе с хлопками трансгрессии и выкриками заклинаний сказка развеялась, оставив после себя тупое чувство потери. Раньше Антон никогда не понимал, зачем киношники на серьёзных щах вставляют в фильмы сцены, где главный герой, едва не ломая шею, драматично кричит «нет» куда-то в небо, но сейчас он и сам готов сделать что-то похожее. Он не может отвести взгляд от лица Арсения и не может отнять руку от его щеки. На большом пальце спокойно блестит серебряное кольцо, обвитое змейкой, и Антона почти складывает пополам от воспоминаний — о неловкой улыбке Арсения, о его нагретых теплом камина щеках и ласковых руках, о том, как тот смешно морщил свой дурацкий нос и качал головой, когда что-то не понимал. О холодных поцелуях под снегом у Хогсмида и бубнеже на магловские сигареты, о глазах, вспыхивавших интересом, стоило Антону начать рассказывать что-то, что интересовало его самого. О гордо поднятом подбородке, ямочках на щеках и покрасневших кончиках ушей, о тихом голосе и убаюкивающем тоне. Антон прикрывает веки всего на секунду, но проваливается в прошлое, словно пристёгнутый к аттракциону свободного падения, — вот только вместо столкновения с землёй он чувствует мощный толчок магии внутри, и открывает глаза, инстинктивно уверенный, что нужно делать. Как во время второго тура, Антон глубоко вдыхает и вместе с выдохом словно жмёт на заржавевший рубильник внутри себя. Сначала медленно и неуверенно — магия струится по венам к его ладони, туда, где его кожа соприкасается с Арсовой. Антону становится проще дышать, кожа перестаёт гореть, и он чувствует облегчение — словно избавляется от тяжёлого груза, годами лежавшего на его плечах. Он видит свечение вокруг себя, но не понимает, откуда оно появилось. — Антон! — женский голос слышится странно, словно Антон похоронен под метрами снега. Он поднимает голову на звук и видит перед собой Ольгу — её волосы растрёпаны, а покрасневшие щёки мокрые от слёз. Она что-то говорит, но Антон не разбирает её слов; всё вокруг сверкает вспышками заклинаний, и Антон плохо слышит ещё с тех пор, как в него попало первое. Ольга берётся за цепочку на своей груди, торопливо снимает её с шеи и бросает Антону — тот ловит её свободной рукой. Она ладонью легонько бьёт себя по груди и кивает на Арсения, прежде чем её, словно тряпичную куклу, сбивает с ног очередная волна чьего-то проклятья. Антон, плохо соображая, свободной рукой тянется к шее Арсения, снова оттягивает ворот водолазки, под которым переплетаются две цепочки — на одной висит подарок Антона, на второй — оберег матери Арсения, который тот до последнего не хотел надевать на Турнир. Ладонь, лежащая на щеке Арсения, немеет, и Антон наконец-то чувствует, как на самом деле холодно на этой дурацкой площадке — горло дерёт из-за ледяного воздуха, мороз забирается под одежду, и Антон едва ли когда-то замерзал до такой степени, что начинало ломить уши. Он ещё никогда так не хотел просто перестать существовать. Он слышит женский голос снова. — Сейчас! Сквозь туман собственных слёз Антон изо всех сил хватается за простенький амулет, подаренный Ольгой, и чувствует, словно поперёк торса его обхватывает крюком и выдёргивает из этой дурацкой реальности — Антон надеется, — в правильную: туда, где нет никакой магии, говорящих хорьков, квиддича, огромных пауков, злых волшебников и драконов. Туда, где они с Арсением случайно пересеклись на улице или стали коллегами, туда, где они врезались друг в друга в универе или дружили всю сознательную жизнь, туда, где их самой большой проблемой является невыполненная домашка и косые взгляды друзей. Туда, где у них всё хорошо, и они оба живы. В помещении, куда их перенесло, темно и тихо — Антон отчётливо слышит своё сбитое дыхание. Он видит, как в темноте светится кожа его рук, словно он всё ещё в сказке — витиеватые линии, обхватывающие его запястья, вьются дальше по его пальцам, стремясь к коже Арсения. — Давай, — хрипит Антон. — Давай. Мысленно он торгуется со всеми существующими богами и сатаной, чтобы это сработало — чтобы это помогло Арсению, восстановило в нём что-то, чему не успела бы помочь современная медицина. Вместе с магией Антона оставляют и силы, перед глазами плывут цветные круги, и он качается из стороны в сторону, как сумасшедший в смирительной рубашке, но держится за Арсения крепко, уже не понимая, чья жизнь зависит от этого сильнее. Он теряет сознание раньше, чем успевает убедиться, что голубые глаза, внимательно всматривающиеся в его лицо, ему не снятся. * Антону снится Хогвартс. С Димкой он ворчит на местные дурацкие законы, а с Серёжей бесконечно спорит о любимых квиддичных командах. С Арсением — с Арсением они держатся за руки и сбегают с Пашиного факультатива, сидят под деревом на лужайке у замка, курят на астрономической башне и много целуются — до тех самых пор, пока не начинают неметь губы. Антону снится, что его магия — послушная, что он, как и все, умеет колдовать палочкой, что его не мучают никакие кошмары, а главная проблема — как уговорить Арсения хоть раз прокатиться с ним на метле. Антону снится, как они все вчетвером зависают в «Трёх мётлах» и как Арс бесстыже флиртует с владелицей, чтобы выбить для них бесплатное сливочное пиво. Во сне у Арсения остаются усы от пенки, и Антон слизывает их языком под протяжное «Фу-у-у» друзей. Антону снится, что Мурка жива и приветливо клюёт его в щеку, когда он заглядывает в клетку, чтобы покормить ее, что Арсений вечерами помогает ему с домашкой, и что они оба греются у камина зимой и настежь открывают окна весной. Антону снится, что он счастлив, и он не знает, когда будет готов проснуться. * — Арс, — хрипит Эд, и Арсений дёргается — он и не заметил, как снова задремал. — Я принёс поесть. — Спасибо, — кивает Арсений и забирает из его рук пакет с ещё тёплой едой из доставки. В больничной тишине Эд слишком громко гремит ножками соседнего стула по полу, но Арсений ничего не говорит — только осторожно разворачивает контейнер и суёт вилку в макароны с каким-то соусом. Первое время Эд всё пытался утащить его к себе домой или хотя бы в студию — куда-то, где Арсений смог бы нормально поспать, — но Арсений всё равно не мог уснуть, зная, что Антон до сих пор валяется без сознания в Кащенко. Иронично, что все магглы считают Кащенко психиатрической больницей, когда на самом деле здесь лечат волшебников и волшебниц со всей страны. Арсений наблюдает за их работой каждый день уже полторы недели и недоумевает, как отец мог полагать, что ему пойдёт эта профессия. Арсению бы не хватило выдержки: он едва сам не потерял сознание во второй раз, когда, открыв глаза, увидел лежащего в отключке Антона. Ему хватило ума только рассеянно сжать в руке его подарок на День рождения и с оглушительным хлопком перенестись в квартиру Антона. На шум прибежали его родители, а дальше всё было как в тумане: Арсений помнит испуганные глаза Евы, хмурое выражение лица Антонового папы и беспокойный голос его матери. Еве с папой пришлось остаться дома, а Светлана, из доброты душевной взяв на себя ответственность ещё и за Арсения, отправилась с Антоном в Москву. Она ушла из палаты минут сорок назад, чтобы переночевать в ближайшем отеле. Арсений не знает, что случилось после того, как он потерял сознание, и как они с Антоном оказались в том странном сыром помещении. Он не набрался смелости спрашивать, где Паша, и не уверен, насколько тактично будет пытаться узнать подробности у Эда, который приходит в больницу каждый день после работы — иногда с Ирой, Егором или Оксаной с Макаром. Совы принесли ему весточку от мамы и Сережи с Димой — в первой говорилось, что с Ольгой всё хорошо, и что отца временно отстранили от работы, а во второй — что ни Сережу, ни Диму не отпустят в Россию до конца учебного года. Арсений отправил короткий сухой ответ на оба адреса, не найдя в себе силы написать чуть более нескольких строк. Такие вечера стали для Арсения привычными: сквозь больничные занавески в палату осторожно заглядывают вечерние сумерки, Эд тихо рассказывает что-то о своём дне — непонятно, кому именно, — а за дверью изредка раздаются шаги медсестер. Антон неподвижно лежит на своей койке, и Арсений борется с желанием встать с места и прощупать пульс на его шее. Арсений думает, что это нечестно. Физически — он был в полном порядке с тех пор, как проснулся в том месте, куда их каким-то чудом перенёс Антон. У него затянулись даже те шрамы, которые были с ним с детства, и в целом ощущения были такие, будто он месяц провёл в санатории. Арсений был полон энергии, в голове было светло, а в груди — тепло. До тех самых пор, пока он не понял, что Антон без сознания. — Эд, — вдруг зовёт он. — Ты знаешь, что произошло после того, как я отключился на Турнире? Эд отрицательно мотает головой. — Нет, меня там не было к тому моменту. — Поймав удивлённый взгляд Арсения, он объясняет: — Я трансгрессировал оттуда ещё раньше, чем началась вся эта поебота. — Почему? — Ляся, Пашина жена, была в опасности, и Паша отправил меня к ней. Наверное чувствовал, что на Турнире всё по пизде пойдет. — Как он узнал про Ляйсан? — Я бил им парные татухи, — самодовольно улыбается Эд. — Если Ляся в беде, Паша чувствует жжение — и наоборот. — А Паша сейчас?.. — Лежит дома, Ляся его никуда не пускает. Я тебе рассказывал, но ты пропустил мимо ушей. — Арсений пытается извиниться, но Эд машет рукой. — Забей, я понимаю, я бы на твоём месте тоже нихуя не воспринимал. — А что было с Ляйсан? — Да батя твой подкупил работничков социальной службы, и те ворвались к ним домой и требовали срочного появления Паши на пороге — иначе, мол, Лясю арестуют, а детей заберут. Очевидно, им нужно было, чтобы Паша убрался с Турнира. — И как ты освободил её в итоге? — Егора позвал, он же метаморф. Эти ушлепки даже паспорт у него не попросили, прикинь, — Эд довольно хохочет. — Придурки. Паша завтра придёт, думаю. Ляся волнуется, что его кто-нибудь схватит прямо на пороге, но он уже скоро башкой ебнется дома сидеть. Арсений кивает — значит, он сможет узнать у Паши ещё какие-нибудь подробности. Эд машет рукой в сторону тумбочки, на которой лежит кнопочный телефон — он отдал его Арсению ещё на второй день отключки Антона. — Ты звони, если че, я же вбил тебе туда все телефоны — и свой, и Пашкин, и родителей Антохи на всякий случай. — Ладно. — Не буду вас больше доебывать. Бывай, до завтра. Эд треплет его по волосам, прежде чем выходит из палаты. Арсений выбрасывает пустой контейнер в пакет и, прикрыв глаза, сгибается на стуле пополам, упершись лбом куда-то Антону в бедро. Его снова забирает беспокойная дрёма. * Естественно, первое, что видит перед собой Антон — это больничный потолок. У него нет никакой вопросительной стадии — он сам прекрасно догадывается, где он, и отлично помнит, что с ним произошло. Он бы угадал Кащенко по атмосфере даже с закрытыми глазами и заложенными ушами — сказывается то, как много он ходил сюда вместе с мамой в детстве. Антон приподнимается на локтях, чувствуя боль в шее, и его взгляд сразу падает на темную макушку Арсения — тот тихо дремлет, сложив руки на матрасе в районе его коленей. Антон чувствует, как его с ног до головы затапливает облегчение: Арсений жив и, раз не прикован к больничной койке, в полном порядке. Он знает, что, наверное, должен дать Арсению поспать, но не может позволить ни себе, ни ему такой роскоши — тянет длинные пальцы к его волосам и осторожно гладит по голове. Арсений вздрагивает и резко выпрямляется. — Антон! Он сразу раскрывает руки для объятий, и Арсений буквально падает в них. Антон чувствует, как его губы тянет дурацкая улыбка, и прижимает Арсения крепче к себе. Он разрешает себе провести несколько минут молча — просто наслаждаясь его присутствием, — пока Арсений не вспоминает, что нужно позвать доктора, Антонову маму и его друзей. Всё это он делает с помощью кнопочного мобильника, и Антон смеётся, называя Арсения Марком Цукербергом, а у Арсения нет сил даже взглянуть на него неодобрительно — тот только крепко держит Антона за руку, даже несмотря на то, что у Антона уже потные ладони, и гладит большим пальцем его костяшки. Антону снился хороший сон, но он ни за что бы не обменял на него такую реальность.