I need you tonight

Через два часа просиживания штанов в душном склепе Эмма окончательно падает духом. Светловолосая макушка Регины виднеется то над одной книгой, то над другой, а ей — Эмме — совершенно нечем заняться. Она пробует сама просмотреть парочку фолиантов, лениво листая страницы и изображая, что это очень интересно, но язык эльфов самой Эмме незнаком, и даже магия Регины не способна обучить ее этому за столь короткое время. В конце концов Эмма раздосадованно кладет том на вершину книжного Эвереста, воздвигнутого Региной возле шаткого столика, и поднимается. В склепе прохладно и сумрачно, пахнет старыми вещами, благовониями и — очень отчетливо — духами Регины Миллс. Эмма тянет носом воздух, пытаясь уловить их, а потом понимает, что этот аромат исходит от нее самой. Все-таки находиться в теле другого человека такая морока, все время забываешь, что ты — это не ты, а кто-то другой, кто двигается и говорит по-другому и даже пахнет по-другому, и как к этому, наконец, привыкнуть? — Ну что там? — Зевает Свон, подходя ближе к Регине, увлеченно читающей в углу какую-то книгу. Та поднимает затуманенные глаза. — Ничего! — Припечатывает она через несколько секунд и захлопывает растрепанный кожаный том. — Ровным счетом ничего! В этих книгах нет ни одного заклинания про обмен телами! Ни одного упоминания о подобных случаях! Даже малейшего! Просто ни-че-го! Эмма сдвигает брови и скептически щурится, кивая на стопки книг и ящики в углу. — Но ведь это невозможно! Должно существовать какое-то объяснение происходящему! В волшебном мире тоже есть законы, ведь так? Ты говорила мне, что магия — это наука, и она может быть подвластна достаточно умному человеку… Регина смотрит на неё снизу вверх с таким выражением, будто у Эммы только что выросла вторая голова. Она действительно говорила ей нечто подобное, но представить, что Эмма все это не просто запомнит, но ещё и воспроизведет с документальной точностью, никак не могла. Должно быть, нахождение в ее теле благотворно влияет на мозг Свон. Хорошо бы еще что-нибудь изменить — например, сделать Эмму не такой докучливой растяпой и неряхой… — Боюсь, что на данный момент мы с тобой действительно в тупике… — Осторожно говорит Регина. — И, пока не вернулся Голд, мы в этом тупике останемся, потому что если кто и знает, что случилось, то это он… Больше никто не поможет нам, в этом я уверена на сто процентов! Эмма прерывисто стонет, закрыв лицо руками. — Да за что же мне это, твою мать! Регина поднимается и методично отряхивает колени Эмминых темно-синих джинсов. — Я попросила бы тебя не выражаться, пока ты находишься в моем теле! Я не употребляю подобных слов и выражений! Следи, пожалуйста, за языком, а то Генри упадёт в обморок, если его мать при нем начнёт сыпать ругательствами… Эмме хочется сказать Регине, куда и как далеко ей пойти с этой не подходящей к случаю вежливостью, но она молчит. Почему-то ей кажется, что во всем виновата именно бывшая королева, но она не знает почему. Но ведь Регина — могущественная ведьма, Злая, мать её, Королева, и ее магия способна на многое, и потому Эмме с трудом верится, что такое сильное проклятие может быть неизвестно той, что провела много лет в Зачарованном Лесу. — Почему ты так смотришь на меня? — Раздраженно спрашивает Регина, скрещивая руки на груди. — Потому что я думаю, что ты лжёшь, — отвечает Эмма, и на лице Регины появляется знакомое выражение злости. Только теперь Свон замечает, как комично оно смотрится на ее собственной физиономии. — Лгу? В чем это я лгу? — Ты должна знать про такое! — Цедит Эмма сквозь сжатые зубы. — Не может быть, чтобы ты не знала! — Но я действительно не знаю! — Почти кричит Регина, которая и рада бы испепелить Спасительницу взглядом, но ощущает, что по-настоящему Эмма не способна злиться, и это бесит ее еще больше. Получается, находясь в теле Свон, она и чувствует как Свон, а Спасительница не может быть яростной фурией, не может метнуть фаербол или сдавить кому-то горло, чтобы выдавить по капле жизнь и насладиться абсолютной властью. И это раздражает вдвойне… — Господи! Твоё чертово тело даже разозлиться как следует не может! — Говорит Регина, бессильно сжимая кулаки. — Зато твоё может, — вкрадчиво говорит Эмма и делает шаг вперёд. Теперь она совсем близко: зрачки расширены в полумраке склепа, красивые губы кривятся в усмешке, а грудь часто и бурно вздымается. Глядя в это знакомое лицо, Регина вдруг ощущает слабые токи возбуждения между ног, будто слова, вылетающие из ее собственного рта, касаются самых потаенных точек в теле Эммы, и та реагирует на них… вот так… странно… Осознание этого окрашивает лицо Регины в розовый цвет, и она инстинктивно пятится, упираясь лопатками в старый шкаф, набитый нарядами Злой Королевы. — Ты что, боишься? — Улыбаясь, спрашивает Эмма. Знала бы ты, в смятении думает Регина, что ощущает твое тело прямо сейчас, а потом ей приходит в голову, что Эмма же должна знать, она не может не знать этого… Но стоит ли говорить об этом, ведь сейчас преимущество на стороне бывшей королевы, которая в неком роде управляет сознанием Свон. И она решает смягчить ситуацию. — Твоё тело побаивается меня, это точно, — говорит Регина спокойно. — Но я бы этого не хотела. Не хочу никаких недомолвок, пока все так… сложно… Мы ведь в одной лодке, помнишь? Боже, это не ее фраза, это фраза принадлежит Спасительнице, точно ей, Регина бы никогда не выдала ничего подобного, однако Эмма на удивление быстро реагирует: ноздри больше не раздуваются, дыхание выравнивается, а тело перестаёт быть похожим на натянутую струну. — Ладно, что ты предлагаешь в таком случае? — Уже спокойнее спрашивает она, сверля Регину карими, мерцающими в полумраке глазами. Регина едва заметно переводит дыхание. Соски ее напряжены, а между ног едва заметно пульсирует, и это отвратительно — знать, что все эти чувства принадлежат Свон. Неужели все эти годы, глядя на нее, Эмма думала о чем-то подобном? — Сейчас мы выйдем и будем делать то, что делали бы, будучи собой. Я поеду на ланч с Крюком, а ты останешься дома и будешь заниматься домашними делами. И ещё кое-что… — Что? Регина едва заметно мнётся, и видно, что ей неловко. — Вечером у тебя свидание. Глаза Эммы расширяются, а рот образует ровную букву О. — Чтооооо? Регина решительно кивает, теребя в пальцах застежку красной куртки. — Я давно уже договорилась с ним встретиться, и отменить свидание никак нельзя, уж прости. К тому же это важно для меня, и потому ты должна пойти! Эмма хватается за голову, ероша тщательно уложенные волосы. Регина провожает ее движение неодобрительным взглядом. Привычки есть привычки. Свон есть Свон. — Ты с ума сошла? Мне в твоём теле идти на свидание с каким-то мужиком? Никогда я этого не сделаю! Это абсолютно исключено! Она отворачивается, так мотая головой, что темные кудри разлетаются в разные стороны. Регина делает шаг вперёд, хватая ее за рукав и разворачивая лицом к себе. — Нет! Ты пойдёшь! Я обещала этому человеку встречу, а я никогда не нарушаю свое слово! Я же согласилась жить твоей жизнью и делать вид, что ты — это ты! Согласилась лежать в одной постели с этим подобием мужчины и ворковать с Белоснежкой по поводу радужных единорогов и вечной «истинной любви»… Ты тоже должна переломить себя и постараться быть мной! И ради этого ты примешь душ, накрасишься, а потом наденешь то платье, что я приготовила, и поедешь в «Приют лучника»… И просто поужинаешь с приятным мужчиной! Который от тебя без ума. Заявление о «без ума» вдруг вызывает странный эффект — лицо Эммы едва заметно темнеет, глаза сужаются, вся она снова превращается в натянутую струну. А потом, охваченная злобой, и яростью, и — наверное — чем-то вроде ревности, Эмма угрюмо выплёвывает, глядя в сторону: — Я не буду с ним спать, даже не надейся! Регина щурит глаза с таким видом, будто Эмма сказала что-то крайне неприличное. — Никто не просит тебя с ним спать! — Цедит она. — Это наше… ваше первое свидание… Вы просто поужинаете и все! Это ты способна сделать? Просто поужинать с мужчиной и не сделать ничего, за что мне потом будет стыдно? Способна или нет? И, поскольку Эмма подавленно и злобно молчит, она подходит ближе, глядя в своё собственное порозовевшее лицо. — Ответь, пожалуйста… Способна? — Способна, — огрызается Эмма, которой не удается уйти от пытливого взгляда Регины. — Ладно, черт тебя задери, я сделаю это… Регина едва заметно переводит дыхание и говорит мягко, что неожиданно даже для неё самой: — Спасибо. — Но взамен… — Вдруг лицо Эммы светлеет, и с лёгким злорадством она выпаливает: — Взамен ты поцелуешь Крюка! Теперь черёд Регины хмурить брови и потрясённо открывать рот. — Что? — Да, — безмятежно пожимает плечами Эмма. — Ты поцелуешь его на ночь и сделаешь это так, чтобы он поверил, что ты его без памяти любишь. Ты способна это сделать? Способна или нет? И, пока Регина молчит, хватая ртом воздух, бормочет себе под нос: — Хоть частично компенсируешь то, что ты его выкинула утром из постели… Регина несколько секунд прерывисто дышит, раздувая ноздри, а потом говорит: — Я его не выкидывала. Я выкинула себя из твоей постели, чтобы избежать сексуального насилия! — О да, это меняет дело, — парирует Эмма, а потом добавляет: — Разве ты не знаешь, что нельзя так поступать с мужиками? Регина смотрит на нее недоуменно. — Как? — Ну, — Эмма разводит руками. — Отказывать им в грубой форме, особенно по утрам? Сначала Регине кажется, что Эмма шутит. Ну в самом деле, не может же она так думать всерьёз? Но потом, глядя в расстроенное лицо напротив, бывшая королева понимает, что Спасительница имеет в виду именно то, что она сказала. — Ты что? — Взгляд Эммы становится чуть смущенным. — Ты правда так думаешь? — Осторожно интересуется Регина. Эмма разводит руками. — Ну да… А что такого? Разве ты и… Робин? У вас было не так? Но с Регины уже достаточно. Она резко захлопывает открытый от возмущения рот и побеждённо машет рукой: — Ладно, неважно! Я поцелую чертова Крюка… Пусть подавится! Спустя десять минут они расходятся у ворот особняка: Эмма в обличье Регины остаётся под защитой его белых стен, а Регина в ее теле отправляется жить в Сторибрук, где Спасительницу знает каждый камень. Сказать, что ей страшно, нельзя, потому что где-то в глубине себя она ощущает потаенный интерес ко всему происходящему, ведь не каждый день доводится побыть в теле другого человека и посмотреть на мир его глазами. Посмотреть на Сторибрук глазами самой Эммы Свон, Спасительницы, Белого Рыцаря, всеобщей любимицы, той, кого уважает весь город… Узнать, как она проводит своё время, чем живет, с кем и что обсуждает. Стать ею на короткий, как Регина надеется, срок. Напоследок Эмма выдаёт Регине нехитрые инструкции: быть со всеми милой, не ссориться с Крюком и забрать Генри из школы. На первый взгляд, все кажется легким — ведь Регина тоже прожила в этом городе много лет, однако притворяться Спасительницей — это нечто совсем новое, и она едва заметно дрожит под красной курткой. Машину, во избежание проблем с вождением, решено пока не брать. Эмма обещает, что позже они проведут несколько уроков, чтобы Регина смогла освоиться с механической коробкой передач. Первый пункт, куда направляется бывшая королева — кафе «У Бабушки». Естественно, где же может проводить своё время помощник шерифа Свон в самый разгар рабочего дня? По дороге она звонит Крюку, и он говорит, что уже на месте. С тех пор, как они с Эммой поженились, Джонс работает вместе с Дэвидом в участке — помогает с задержанием преступников, патрулирует, разбирается с мелкими правонарушениями — в общем, старается быть полезным. Войдя в кафе, Регина фыркает про себя, когда видит Дэвида и Киллиана за столиком: оба держат в руках огромные стаканы с кофе, рядом стоят тарелки с ланчем, а перед Дэвидом ещё и лежит планшет, и они увлечённо что-то обсуждают. — О, милая! — Крюк замечает ее у двери и встаёт, а потом, когда она подходит, тянется поцеловать. Регина слегка вытягивает губы, ощущая привкус кофе на усах пирата, и садится, внимательно глядя на Дэвида. Это ее экзамен, ее первый выход в свет в роли Эммы, и она внутренне сомневается, что родной отец может не заметить разницу в поведении дочери. — Ты что-то долго сегодня, — добродушно замечает Чарминг. — Будешь есть? Желудок Эммы — ее тела — отчаянно требует еды, и Регина кивает. Она так давно не ощущала настоящего голода, что это даже приятно — знать, что сейчас он будет утолён. Так, что там ест Эмма за обедом? Впрочем, неважно. Вряд ли ее рацион слишком разнообразен. Мельком глянув в меню, Регина выбирает бургер и порцию картофеля айдахо. Возможно, запах чеснока, исходящий от неё, остановит привязчивого Крюка, который, вернувшись, так и тянется ее полапать: закидывает ладонь на спинку диванчика, а рукой с крюком нежно водит по грубому материалу Эмминых джинсов. Звук скольжения металла о ткань просто отвратителен, но после утренних разговоров Регина боится быть грубой с пиратом и позволяет ему вертеть в пальцах длинную Эммину косу. Дэвид смотрит на все это довольно благосклонно, и Регина внутренне негодует: если бы при ней так нагло щупали ее дочь, она бы не молчала. — Эй, Эмма! — Руби в своём неизменном наряде шлюхи-официантки — обтягивающая блузка с коротким рукавом и мини-юбка — зовёт ее из-за стойки, заговорщицки улыбаясь. Чертыхнувшись про себя, Регина идёт к Волчице, глядя на выставленное на стойку блюдо с бургером. — Привет, — широко улыбается Руби, и Регина заставляет себя растянуть губы в улыбке. — Ну что? — Что? — Настораживается Регина. Руби похабненько усмехается и, облокотившись на стойку, косится на вытирающую кофемашину Бабушку Лукас. — Тебе помогло то, что я вчера дала? Вот черт, думает Регина, но она на то и Злая Королева, что умеет делать хорошую мину при плохой игре. — Ты имеешь в виду… — Она понимающе поднимает бровь. — Ну да, смазка, — шепчет Руби ей на ухо, и к горлу Регины подкатывает тошнота. — Понравилось? Обычно все от неё в восторге… Эффект нагревания просто супер, правда? Господи, Свон, в твоей жизни есть что-то, кроме жратвы, секса и сплетен? — Да, все было круто, — Регина надеется, что это словечко убедит Руби в ее искренности, и вроде бы так оно и есть. — А подробности? — Руби ловит взгляд бабушки и начинает усиленно протирать стойку. — Ты обещала мне все-все рассказать! — Хм… — Мнётся Регина, которая никак не может сообразить, что сделала бы Эмма в подобном случае. — Это было… знаешь… ну, офигенно! — Так сколько раз ты кончила? — Руби произносит это слово совершенно спокойно, так же, как если бы это были слова типа «кофе» или «столик», а вот Регина тут же заливается краской. Уши ее вспыхивают, она хватает тарелку и, что-то бормоча, ретируется. Впервые в жизни она действительно рада сесть за стол с Крюком и Чармингом. — Смотри, обращайся, если что… — Кричит вслед Волчица, ухмыляясь, и Регина готова поклясться, что на ее лице сияет настоящий звериный оскал. Это была лишняя информация, это была, черт возьми, совсем лишняя информация — стучит в голове у Регины, когда она садится за столик. — О чем вы там шептались, девочки? — Крюк щекочет ее шею усами и пытается поцеловать рядом с ухом, но Регина ловко уворачивается. Дэвид все ещё увлечённо изучает что-то в планшете. — Так, о своём, о женском… И, чтобы избежать дальнейших расспросов, Регина впивается зубами в бургер, и, к ее удивлению, он оказывается превосходным на вкус. Либо это тело Эммы считает его превосходным, но ей неважно. Пережёвывая нежное мясо, она размышляет о том, почему при поцелуях Крюка Эмма — точнее, ее тело — не ощущает того, что вроде бы должно ощущать. Почему нет возбуждения, желания, даже чувства приятности происходящего? Регина уже немного умеет отличать чувства Эммы от своих собственных, и если ее чувства — это омерзение и неприязнь, то ведь тело Свон не должно реагировать также на прикосновения собственного мужа? Может, ради этого Эмма решила использовать смазку и обратилась к самой раскрепощенной девушке Сторибрука? Она решает вечером проверить эту теорию, поцеловав Киллиана, и пусть ради этого ей придётся переступить через собственное отвращение к пирату — ответы ей тоже нужны. Пока Регина в теле Эммы ест первый за много лет бургер, Дэвид закрывает планшет, кладёт перед собой и смотрит на них обоих через стол. — Ну, в общем, мы были правы… — Говорит он озабоченно. — В чем это? — Тут же настораживается Регина. — Я проверил записи за последние десять лет, и оказалось, что присутствие магии действительно негативно влияет на окружающую Сторибрук среду. Существуют записи метеостанции в лесу, и она, например, зафиксировала ежегодное понижение температуры в окрестностях на полградуса. Также в городе живет орнитолог, и он… — Это в каком это смысле? — Регина настораживается ещё больше и бросает огрызок бургера на тарелку, а Крюк удивленно смотрит на неё. — Эмс, ты же помнишь, что я тебе рассказывал на прошлой неделе про Вейла? Регина ругает себя. Конечно, она же Эмма, а значит, должна помнить. Но тогда какого черта Свон не сказала ей ничего сегодня, когда она спросила про необычные события в городе? — Ну, припоминаю, — бурчит она и опять впивается в бургер. — Я же просил ничего не говорить женщинам, — укоризненно замечает Дэвид, а Крюк разводит руками. — Да я вскользь упомянул… Не думал, что это так важно. И я просил Эмму хранить это в секрете. Регина отправляет в рот кусочек картошки, потом второй и вытирает жирные губы салфеткой. — Ладно, расскажите все по порядку. — Вейл уже много лет ведёт наблюдения за здоровьем сторибрукцев, — начинает Дэвид. — Его записи начинаются с момента первого проклятия, и он уже создал подробную картотеку заболеваний, которые встречал на протяжении этих тридцати семи лет. — И? — И он позвонил мне на прошлой неделе, чтобы сказать, что список этих заболеваний неуклонно растёт! Поначалу болезни сказочных жителей были совсем обычными — такими же, как в Зачарованном Лесу. Простуды, корь, ветрянка, переломы и прочее… Ничего серьёзного… Но с тех пор, как первое проклятие было снято, количество людей, которые приходят в больницу, растет с невероятной быстротой. Регина хмурит брови. — Ну и что тут такого? Ведь в Зачарованном Лесу почти все болезни можно было вылечить магией… А здесь приходится лечить обычными лекарствами, вот и все. Она осекается и добавляет: — Как я понимаю… — Да, но магия была доступна не всем, — вмешивается Крюк. — Простейшие снадобья обычные люди доставали у ведьм и колдунов, однако серьёзные болезни могли лечить только такие могущественные маги, как Голд или Злая Королева… Регина чуть вздрагивает при упоминании собственного прозвища, но ничего не говорит. — А единственный, кто обладал бессмертием, был Голд. Остальные жители Зачарованного Леса болели и умирали как обычные люди на Земле… — А когда Регина наложила проклятие, оно действовало лишь как сдерживатель, а не как панацея. — Подхватывает Чарминг. — Да, время замедлилось, люди не старели, но болезни продолжали их преследовать. Конечно, не такие, как рак или инфаркты, но это не значит, что больница Вейла пустовала. Дэвид берет из тарелки Регины-Эммы ломтик картошки и кладёт его в рот. Потом ловит ее негодующий взгляд и вопросительно поднимает брови. — Когда проклятие было снято, в город вернулась магия, и вы знаете, что мы использовали ее как лекарство — например, Голд несколько раз лечил Генри и Мэри Маргарет… Однако теперь Вейл говорит, что появляются совсем иные болезни… те, которых нет в медицинских справочниках… Так-так-так, щёлкает в голове Регины. Значит, их с Эммой обмен телами — это симптом какой-то новой болезни? Тогда ситуация становится более понятной. — Хм… — Крюк чешет щетинистый подбородок с таким звуком, что Регина непроизвольно морщится. — А что это за болезни? Дэвид пожимает широкими плечами. — Ну, он упоминал что-то вроде как у одного выросли уши, а у другого кровь стала зелёная, а третий… — Магические болезни? — Задумчиво говорит Регина, и он умолкает. — Да, и притом ни одна из них не лечится обычными лекарствами. Он уже с ног сбился, занося в картотеку эти новые болезни. А поскольку названия у них нет, то он начал называть их по именам тех, кто заболел… Например, тот, у кого кровь стала зелёная, болеет аспенизмом. Его имя Аспен*. Регина задумывается. Новости, конечно, невеселые, но важно то, что теперь вырисовывается общая картина: раз с городом происходит нечто странное, а они с Эммой также подвержены этому, как и все, то найти выход может быть гораздо сложнее, чем они предполагали вначале. Это первое. И второе — нужно поговорить с Вейлом. Кто как не он сможет рассказать подробно об этих магических болезнях, которые захлестнули Сторибрук. Но как это сделать, не выдав себя? Ей совсем не улыбается озвучивать вслух, что она заточена в теле Эммы Свон, а та, в свою очередь, в ее. Крюк тем временем рассуждает, постукивая протезом по столу (слава богу, хоть с бедра его убрал): — А если спросить Голда? Он точно должен знать, что за чертовщина творится… Этот старый лис знает все на свете… — Голд же в отъезде, помнишь? — А когда он вернётся? Дэвид пожимает плечами. — Надо спросить Снежку, она точно должна знать. Или вон Руби… Эмма? Регина даже ухом не ведёт. — Эмма? Спустя десять секунд до неё доходит, что и Дэвид, и Крюк смотрят на неё в упор, а она молчит, будто бы и не слышит. — А, да? Я задумалась… Дура! Дура! Эмма — это же ты! — Дорогая, спроси Руби, когда Белль и Голд вернутся с Барбадоса, а я пока позвоню маме. Но как оказалось, Руби, которая знает все на свете, не осведомлена о сроках возвращения Темного и его жены, а Снежка сообщает, что телефоны Темного и его жены выключены. На этом троица расстаётся: Регина говорит, что ей нужно в участок, а Крюк с Дэвидом отправляются на вызов: в монастыре завёлся кот, ворующий кур у монашек. Разумеется, ни в какой участок Регина не едет, а, взяв такси, просит отвезти ее в больницу к Вейлу. Водитель, один из гномов (она не помнит, как его зовут, но сама бы дала ему прозвище Болтун), допытывается, почему она не на машине, а потом долго рассказывает о неком Поле, который в субботу сделал четыре хоумрана в матче «гномы против эльфов». Регина рассеянно кивает и периодически вставляет «угу» и «ага», а сама обдумывает, как сказать Эмме, что они в полной заднице и, возможно, им придётся надолго остаться в этих телах. Конечно, Эмма будет в ужасе. Она совсем как ребёнок, только взрослый и с длинными ногами, которые сейчас, повинуясь Регине, шагают по пандусу, направляясь ко входу в больницу Сторибрука. Подойдя к двери, Регина тяжело вздыхает. Из всех ее самых худших кошмаров сбылся тот, в котором она не просто связана с Эммой Свон, а в буквальном смысле вынуждена быть с ней все время… Лучше бы ее запихали в тело Бабули Лукас, ей-богу! Городская больница Сторибрука располагается на пересечении Восемнадцатой и Фалкон. Обычно — а это Регина знает, потому что часто привозила сюда Генри, когда он был ещё маленьким — количество пациентов в ней не превышало десятка человек. Волшебные персонажи болели редко и легко, потому что в Зачарованном Лесу у них всегда находились гораздо более веские причины, чтобы умирать. Теперь же, как могла понять Регина, почти в каждом отделении лежит от двадцати до сорока пациентов, медсестры-феи сбиваются с ног, а Вейл, когда она находит его в ординаторской, выглядит по-настоящему озабоченным. — О, Эмма, — приветствует он ее рассеянным кивком, просматривая папку какого-то пациента. — У тебя что-то серьёзное? Заболела? Регина плотно прикрывает за собой дверь. — Я здесь, чтобы выяснить насчёт этой фигни с болезнями, — говорит она, надеясь, что звучит как настоящая Свон. — Дэвид послал меня поговорить с тобой. Вейл поднимает на неё задумчивый взгляд. — Вообще-то я уже общался с Дэвидом на прошлой неделе, и он не отнёсся к моим словам достаточно серьезно. Что изменилось? Регина пожимает плечами, затем садится и, повинуясь какому-то внезапному импульсу, задирает ноги, кладя их на стол прямо Вейлу под нос, и только его потрясённый взгляд заставляет ее покраснеть и сдернуть ступни вниз. — Ну, а вот теперь отнёсся. — Откашливается она. — Так что расскажи, что там такое происходит. — В общем, — Вейл кладёт руки на кипу папок, лежащих на столе. — Город словно постигла эпидемия. Жители заболевают странными болезнями, и мы не можем вылечить ни одну из них. — Например? Вейл тяжело вздыхает. — Например, у одного из гномов выросли ослиные уши. Да, звучит смешно, но ему не до смеха, уверяю. Ещё один человек стал превращаться в ящерицу. Мы изолировали его, но зрелище, я тебе скажу… не для слабонервных. Регина думает, что, возможно, им с Эммой ещё повезло — они хотя бы не утратили своей привлекательности и на их теле не выросло никаких дополнительных органов. — А ещё? Вейл с легким удивлением смотрит на неё. — Тебе нужен подробный список? Я составил картотеку этих болезней, и ты можешь порыться в ней. Он указывает на белый шкафчик с выдвижными ящиками, стоящий в углу. — У меня слишком много дел, чтобы рассказывать тебе о каждой болезни, прости. Сегодня привезли парня, который стал прыгать и квакать, как лягушка! Нужно заняться им и как можно скорее… Регина смотрит на него, облокотившись на стол. — Подожди немного… Как ты думаешь, в чем причина этих… изменений? Вейл разводит руками, и Регина обращает внимание на его ухоженные пальцы. Он что, делает маникюр? — Понятия не имею. Вероятно, нам нужно спросить Румпельштильцхена, ибо если кто и знает причину, то это он. Но, к сожалению, он на Барбадосе и связаться с ним не удалось. — А если это Злая Королева опять наложила на нас проклятие? — — Спрашивает Регина, надеясь, что Вейл купится на эту шитую белыми нитками попытку выяснить, не винят ли ее в очередной раз во всех бедах Сторибрука. Он делает удивленное лицо. — Зачем бы это ей? Ведь три года уже как все тихо… Хотя, я бы на твоём месте поговорил с ней… Если не боишься, конечно. Тут он вдруг подмигивает ей так, что Регина моментально напрягается. — Что? Что ты имеешь в виду? С чего я должна ее бояться? Вейл разводит руками. — Ну уж прости, но я видел вас вместе. Ты вечно то краснеешь, то бледнеешь, когда говоришь с ней. Тебе неловко. Регина чувствует, как против воли заливается краской. Или это заливается краской предательское тело Эммы Свон? — Бред, — бормочет она, пряча глаза, и Вейл добродушно смеётся. — Ладно, Эмма, прости, но мне правда пора. Столько пациентов, и всех мы пытаемся лечить… Заходи, если возникнут проблемы со здоровьем… У меня и так проблемы, думает Регина, выходя из больницы, ого какие проблемы, но даже ты не должен об этом знать. Она решает, что лучше всего будет вернуться к Эмме — время обеденное, и, хотя это несносное тело недавно съело бургер, заев картофелем айдахо, желудок отчаянно урчит. Господи, ну и метаболизм, думает Регина, шагая по Главной улице и рассеянно кивая в ответ на приветствия прохожих. Ей самой приходится строго ограничивать себя в еде, потому что она от природы склонна к полноте, и если бы она ела столько, сколько Эмма, то давно бы уже превратилась в бочку на ножках. Зато теперь, как понимает Регина, она может поглощать вредную пищу в любых количествах — все равно ведь расплачиваться не ей. Можно даже немного подпортить Эммину идеальную задницу или уничтожить этот невыносимо упругий пресс — Регина старается не вспоминать, с каким удовольствием она провела по нему руками, когда одевалась утром в ванной Свон. Приближаясь к своему дому, она думает также и о Генри — нужно забрать его из школы в четыре, и это единственное приятное в дурацкой ситуации обмена телами: ведь теперь он будет принадлежать ей так же, как принадлежал раньше, будет ночевать с ней в одной квартире, ходить вместе ужинать и смотреть кино перед сном. А Эмма Свон пусть познаёт, каково это — сидеть в огромном холодном доме и спать в пустой кровати, зная, что ты совсем одна. Пусть заплатит за все годы, когда Регина чувствовала себя ненужной матерью и никчемным мэром. К ее удивлению, Эмма не открывает сразу. Когда Регина, наконец, не выдерживает и начинает барабанить в дверь, слышатся медленные шаркающие шаги и Свон встаёт на пороге, лицо у нее бледное и какое-то потерянное. — Что с тобой? — Спрашивает Регина, входя и уже заранее догадываясь, что ей ответят. — Чертова голова раскалывается, — стонет Свон, прикладывая руку ко лбу. — Ты же вроде дала мне таблетку, почему же она не действует? Регина решительно вталкивает ее телом внутрь и закрывает за собой дверь. Глаза сразу цепляются за брошенное на диван пальто: предвестник будущего беспорядка в ее идеальном доме. Потом она смотрит на Свон — точнее, на саму себя, и протягивает руку, намереваясь положить ладонь на покрытый каплями пота лоб. Эмма шарахается от неё так, будто Регина протянула ей червяка. — Ты чего? — Спрашивает удивленно бывшая королева. Эмма, хмурясь, смотрит на неё. — Себя спроси, я тут не при чем. Это тело, похоже, живет своей жизнью, и мне все сложнее его контролировать. Регина, преодолевая сопротивление, хватает Эмму за руку, тянет к себе и прикладывает свою ладонь тыльной стороной ко лбу Спасительницы. При этом ее дыхание касается лица Свон, и та брезгливо отшатывается: — Боже, ты что, ела чеснок? На ее лице написано искреннее отвращение, и Регина не может не рассмеяться. Она должна признаться себе, что в теле Эммы Свон смеяться куда легче, и это просто волшебно! — Боже, так ты унаследовала и мою чувствительность к запахам! Сочувствую! Да, я ела этот ужасный картофель айдахо, чтобы твой муж не пытался меня целовать. Покрасневшие глаза Эммы удивленно расширяются. — Ты видела Киллиана? И он пытался целовать тебя? Регина решительно ведёт ее за руку в гостиную и толкает на диван. Она замечает, что тело Эммы Свон будто бы тянется ближе к телу королевы, и это довольно мерзко — будто ее влечёт к самой себе, хотя она и понимает, что это не так. — Почему у меня так болит голова? — Стонет Эмма, закрывает лицо руками. Она переоделась обратно в махровый халат, но в вырезе виднеется кружево и округлости груди, и Регина досадливо хмурится. Представить себе, что руки Эммы касались ее тела, ноздри втягивали запах, а глаза смотрели, изучали, может быть, сравнивали — просто ужасно. Впрочем, утром, одеваясь после душа, она тоже позволила себе осмотреть свое новое тело с ног до головы — с затаенным интересом и даже возбуждением — что ни говори, а физическая форма помощника шерифа впечатляла, но ведь это совсем другое… — Потому что тебе сорок лет и у тебя был стресс, — объясняет Регина терпеливо. — Сейчас я принесу кое-что посильнее утренних таблеток, а потом сделаю тебе массаж головы. Эмма отнимает руки от лица и широко раскрывает глаза. — Массаж? Ты мне? Регина фыркает. — Не тебе, а себе! Я не брошу свое тело на произвол судьбы! Спустя полминуты она возвращается со стаканом воды и маленькой синей таблеткой, которую Эмма с жадностью закидывает в рот. Затем бывшая королева скидывает куртку и садится рядом, бесцеремонно разворачивая Эмму спиной к себе. Свон, которая не ожидает этого, вдруг ощущает жар, исходящий от ее собственного тела. Точнее, этот жар ощущает тело Регины, ее спина, и она отзывается на него недвусмысленной реакцией между бёдер. Длинные пальцы погружаются в густые волосы Эммы, расправляя их, и она внезапно стонет от удовольствия. Регина тут же отдергивает руки. — Что? — Боже, это так приятно… Это же мне приятно, в смятении думает Регина, опять прикасаясь к волосам и начиная массировать кожу головы, это приятно Регине Миллс, которую трогает Эмма Свон, и боже, неужели это и вправду происходит? Не подозревающая об этих мыслях Спасительница закрывает глаза, отдаваясь ласке. Чуткие пальцы разгоняют кровь, и головная боль куда-то уходит, сменяясь потрясающим ощущением покоя и довольства. — А кто делает это тебе, когда голова болит? — Вдруг спрашивает Эмма слегка осипшим голосом, который отдаётся в теле Свон чувственным уколом куда-то в пах. Успокойся, чертова извращенка, думает Регина, обращаясь к телу Эммы, и отзывается: — Никто. Потом добавляет, продолжая массировать: — Я сама иногда делаю, но это… не то… Эмма закрывает глаза опять, а тонкие сильные пальцы продолжают посылать по ее телу витки удовольствия. Ей уже не важно, в чьём она теле, и пусть это извращение — млеть от своих собственных рук, но это так приятно, так безумно хорошо, что она не может ничего с собой поделать. Руки Регины, находящиеся по обе стороны ее головы, поглаживают ноющие виски, и, чтобы дотянуться до них, женщина встаёт сзади на колени, и ее живот касается спины Эммы, пальцы замирают у кромки волос, почти касаясь бровей, и внезапно Свон — или это тело бывшей королевы творит черте что — поднимает свою руку и накрывает ладонью одну из рук Регины. Обе моментально застывают. Спустя секунду Эмма отдёргивает руку, будто она обожглась, а Регина так же поспешно встаёт с дивана. — Все? Не болит больше? — Натянуто спрашивает она и избегает смотреть на саму себя. — Нет, — Эмма осторожно ощупывает голову и понимает, что она действительно больше не болит: то ли таблетка помогла, то ли волшебные пальцы Регины. Или Эммы… стоп… чертовщина какая-то… — Тогда иди сюда, я сварю кофе. Регина скрывается на кухне, а Свон все так и сидит, тупо глядя в пространство перед собой, не в силах понять, что же все-таки творится.