I need you tonight

По дороге домой Генри угрюмо молчит с таким видом, словно в нем идёт какая-то внутренняя борьба. Регина ведёт машину, иногда поглядывая на сына, но он сидит, отвернувшись, и с ее места ей видна лишь часть его щеки и ухо, подпираемое высоко поднятым воротником куртки. Дождь все сильнее и ожесточеннее бьет в крышу автомобиля, дворники работают на полную мощь, и, насколько Регина может видеть, на улице нет ни одного прохожего. Она думает об Эмме и Алладине, которым предстоит идти на свидание в такую погоду, и легкое беспокойство охватывает ее при мысли о Свон. Нужно было, наверное, позвонить, узнать, как дела, но злость на Эмму ещё так сильна, что бывшая королева пока не готова слышать ее голос. Пусть Спасительница думает, что все хорошо, а то ещё перепугается и испортит свидание, которое и так испорчено тем, что Регина не сможет на нем присутствовать. Эмма и Крюк живут в доме на Бартон-стрит в небольшой квартире на втором этаже. Регина уже видела ее утром, но тогда она была слишком шокирована, чтобы разглядывать обстановку, зато теперь бывшая королева может оценить способности Эммы как дизайнера, и способности эти… мм… невысоки. Если бы Регина не знала, что Свон переехала не так давно, она бы решила, что люди, живущие в этой квартире, вообще не придают значения тому, что их окружает. Регина помнит, как она впервые проснулась в Сторибруке, в своём огромном доме, какая детская радость охватила ее, когда она поняла, что отныне этот стильный холодный особняк станет ее собственностью, и с каким рвением она взялась придавать ему надлежащий для дома главы города вид. Больше никаких замков, доспехов по углам, факелов и подземелий, думала она, выписывая шведскую мебель и гардины, статуэтки и плитку, чтобы украсить своё новое жилище так, как хотелось ей. Потом она взялась за мэрию, и кабинет, отделанный мрамором, холодный и торжественный, казался Регине прекраснейшим местом в Сторибруке — ведь все в нем было отражением ее самой. Эмма же, судя по всему, вообще не покупала мебель — она приобрела квартиру сразу с обстановкой, ну, а прежние хозяева не претендовали на вкус и гармонию в интерьере. Квартира состоит из трёх комнат — гостиной и двух спален, одну из которых занимает Генри. В гостиной на полу лежит отвратительный оранжевый ковёр с длинным ворсом, стены покрашены краской цвета яичной скорлупы, а поверх неё во всю стену кто-то нарисовал длинные стебли паучьих лилий с ярко-розовыми цветками. Посреди комнаты стоит безвкусный кожаный фиолетовый диван, а правую часть комнаты занимает встроенный шкаф со множеством открытых полок, на которых сейчас валяются разные брошенные вещи, немыслимое смешение из одежды, книг, зарядок, коробок из-под китайской лапши, цветов в горшках и другого хлама. Две двери слева ведут в спальню Эммы и Джонса и комнату Генри. В спальне Регина уже была, и, когда она останавливается на пороге, глядя на неубранную постель, ее пробирает дрожь, ведь сегодня ей предстоит делить эту постель с Крюком. Спальня выглядит не лучше гостиной — вероятно, чета Джонс принадлежит к тому типу людей, которые наводят порядок лишь тогда, когда пустые бутылки и коробки мешают ходить, а одежду стирают, если кончается все чистое. Комок одеял на кровати, на подоконнике стоит открытый ноутбук, на тумбочке слева лампа, очки, смятая салфетка и множество тюбиков, на тумбочке справа — упаковка из-под печенья Орео, из чего Регина делает вывод, что Крюк спит именно там. Полупрозрачная дверь из матового стекла ведёт в ванную — там Миллс уже была, и воспоминание об утренней панике заставляет ее брезгливо поморщиться. Она задаёт себе вопрос, это из-за того, что утром ей пришлось запереться от Крюка или из-за не чищенной месяц ванны? — Мам, тут в холодильнике сок, можно? Голос Генри врывается в ее сознание, и она машинально отвечает: — Конечно, бери. Потом выходит из ванной и видит, что сын уже разделся — то есть снял куртку, свитер и ботинки и стоит перед холодильником, держась одной рукой за дверцу, а второй роясь на полке таким видом, будто он раскапывает гробницу Тутанхамона. Регина отмечает грязную посуду в раковине, остатки пиццы на столе и полуувядший цветок в горшке на подоконнике. Руки чешутся немедленно взяться за тряпку и убрать эти авгиевы конюшни, но не будет ли это слишком большим потрясением для сына, для которого непривычно видеть свою мать с чистящим средством в руке? Комната Генри — в неё Регина все же заходит, просто чтобы сравнить со спальней сына в особняке — не лучше спальни Эммы и Крюка. Тут пахнет юношеским потом, грязной школьной формой и прокисшей едой, дверцы шкафа распахнуты, на полу обертки из-под Сникерса, а кровать не застелена. — Да, сразу видно, что здесь живет сын Эммы Свон, — бормочет она гневно, сжимая кулаки. Столько лет она приучала его к порядку, к собранности и дисциплине, а Эмма, появившись, свела все усилия на нет, и теперь Регина видит результат этого двойственного воспитания. Нет, дело не в том, что бывшая королева — педант, хотя, конечно, это правда… Дело не в том, что она ненавидит разбросанные по полу вещи и грязную посуду в раковине. Дело в том, что вторая мать Генри — Эмма Свон — абсолютная ее противоположность, и как прикажете воспитывать сына, если с одной стороны ему разрешают все, а с другой — зажимают? Разве человек способен вынести столь разный стиль воспитания и не взбунтоваться против обоих из них? Она грустно подбирает с пола скомканную влажную футболку и возвращается в кухню. Генри уже уселся за стол и пьёт сок, и — Регина подмечает это с удовольствием — не из пакета, а наливает его в стакан. — Ты чего? — Спрашивает он, глядя на смятую футболку в ее руках. — У тебя в комнате жуткий кавардак, — отрезает Регина, глядя на сына так, словно он совершил преступление. — Как можно жить в таком свинюшнике? — Да, я знаю, — он легко пожимает плечами, и Регина внутренне закипает. Вот оно, значит, что. Если бы он знал, что перед ним бывшая королева, он бы не посмел так просто отмахнуться от неё. — Знаешь, так почему не уберешь за собой? Генри молча смотрит на неё, а потом с громким стуком ставит стакан на стол. — С каких пор тебя это волнует? Кавардак был и вчера, но ты ничего не сказала… У тебя-то самой в спальне что? Туше. Не воспитывайте детей — воспитывайте себя. Регина обещает себе, что перед тем, как убьёт Свон, она будет долго ее пытать. Например, заставит мыть ванну или чистить унитаз зубной щеткой. Она оглядывается по сторонам, замечает тренировочные штаны, сунутые между диваном и стеной, но, судя по размерам, это штаны Крюка, и брать их в руки у неё нет ни малейшего желания. Она идёт в ванную, суёт футболку Генри в корзину для грязного белья, а потом смотрит на своё отражение в зеркале. Но не на своё  — из рамы на Регину смотрят тоскливые глаза Свон. — Как же ты можешь так жить? — Спрашивает она Эмму, но та не отвечает. Регина приближает лицо к зеркалу, изучая знакомые черты. Свон заметно постарела с тех пор, как она приехала в Сторибрук, под глазами залегли круги, печально опущенные углы губ стали ещё более заметны. Только тело осталось тем же, стройным и подтянутым, и удивительно, как Эмма умудряется поддерживать форму при таком рационе. Кстати, интересно, а что семья Свон-Джонс обычно ест на ужин? Краем уха она слышит, как Генри ходит по гостиной, как включает телевизор, в котором начинает вещать какой-то диктор новостей, а потом вдруг щёлкает дверной замок, и голос Крюка басит на всю гостиную: — О, привет! А Эмма где? Спустя секунду Генри лениво отвечает: — Привет. В ванной. И Регина видит, как глаза Эммы в отражении напротив неё наполняются искренним ужасом. Она лихорадочно осматривается по сторонам, ища пути к отступлению, но дверь открыта, а любой знает, что открытая дверь — это приглашение, и вот уже Крюк облокачивается на дверной косяк, усмехаясь, как большой сытый кот. Он в своём привычном наряде — кожаный плащ, жилетка и штаны, которые, как подозревает Регина, Джонс никогда в жизни не стирал, и взгляд пирата скользит по ее телу легко и совершенно бездумно. — Привет, крошка, — говорит он, потирая двумя пальцами щетинистый подбородок. — Генри сказал, ты здесь… — Как видишь, — Регина натянуто улыбается и пытается проскользнуть мимо него, но не тут-то было: пират закрывает собой дверной проем и тянет свои длинные руки, пытаясь обхватить ее за талию. — А поцеловать? Ты сегодня утром обломала меня по полной, так дай мне хоть что-то… Регина смотрит на его заросшее щетиной лицо, лукавые глаза, от него пахнет свежим воздухом, и кожей, и ветром, и она решает, что выхода у неё все равно нет и можно провернуть свой маленький эксперимент прямо сейчас: отметая все доводы разума и сомнения, она привстает на цыпочки, обхватывает шею мужчины и прижимается губами к его рту. Первое впечатление — щетина… Регина никогда не целовала мужчин с такой растительностью на лице, и это, мягко говоря, необычно… Щетина царапает и колет ее щеки и подбородок, мешая сосредоточиться на поцелуе. Руки пирата тут же обхватывают Регину за талию, губы раскрываются, а язык проникает в ее рот, как большая скользкая змея. Джонс орудует им как сумасшедший, и такого напора Регина в жизни не встречала, хотя считала себя опытной по части поцелуев. Жесткие застежки его плаща царапают руки и грудь сквозь майку, он вжимает Регину в себя, словно пытаясь раздавить ее, и Регина, даже если бы она и хотела, не смогла бы вырваться или сделать что-то: Джонс просто-напросто владеет ситуацией, и даже не замечает, что в поцелуе участвует он один. Краешком сознания бывшая королева слышит сзади раздражённое покашливание Генри, и тогда она обеими руками упирается в грудь пирата и отталкивает его, подавляя желание вытереть рот рукой. Он облизал ей пол-лица, и теперь вокруг губ и даже под носом она чувствует противную влажную плёнку. Боже, кто в тридцать пять лет целуется, словно подросток, в жизни не знавший женщины? И неужели Свон действительно нравится это? Крюк, однако, ничего не замечает, он доволен и, видимо, возбуждён — Регина мельком замечает внушительную выпуклость на его кожаных штанах. — Здесь Генри! — Яростно шипит она, но пират и ухом не ведёт. — Вечером продолжим, — шепчет он, наклоняясь вперёд, а потом разворачивается на сто восемьдесят градусов, направляясь, в сторону кухни. Регина отступает назад и поспешно вытирает рот тыльной стороной ладони. Ей кажется, что ее лицо просто изнасиловали, а ещё она-таки получила ответ на вопрос, заданный ранее — и нет, тело Свон не возбудилось от этого слюнявого поцелуя, и оставалось только гадать, что же там происходит между ними в постели, если следовать теории, что по поцелую можно судить о том, какой мужчина любовник. Тем временем Джонс, скинув плащ и бросив его прямо на диван, идёт к холодильнику и открывает его, но достаёт не сок, как Генри, а бутылку пива. Регина бросает взгляд на часы: ещё только пять, а пират уже начал выпивать? Хотя пиво лучше, чем ром, но все-таки… — Мэри Маргарет позвонила Белль, — тем временем говорит Крюк, отпивая глоток Бада. Регина подходит ближе. — Да? И что? Он ставит бутылку на стол и чешет ухо. — Голд приедет послезавтра. Это хорошая новость, думает Регина, чертовски хорошая, и надежда вспыхивает в ее сердце, словно солнце посреди пасмурного дня. — Неужели? Это точно? Она пытается быть равнодушной, но мысли ее разбегаются в разные стороны, ведь Голд — ключ ко всему, к этой жуткой ситуации, к тому, что происходит в Сторибруке, и неужели кошмар, наконец, закончится и она сможет вернуться в своё тело? — А что случилось? — Подаёт голос Генри с дивана, и Регина рассеянно смотрит на него. Пират пожимает плечами: — Какая-то чертовщина с болезнями. Мы пока сами не разобрались. Генри кажется встревоженным, когда он переводит взгляд на Регину, но она молчит. Не хватало ещё втравить в это сына, у которого и без того куча проблем. — А мама в курсе? Поначалу Регина не понимает, о ком он, а потом до неё доходит, которую маму он имеет в виду. — А что? — Ну… мама всегда знает, что делать в таких ситуациях, — Генри пожимает плечами, и взгляд Крюка скрещивается с Регининым поверх кухонного стола. — Боюсь, на этот раз Регина не знает, что делать… — Кривится Крюк. — А вы ее спрашивали? Теперь уже Регина не может стерпеть. — Почему бы тебе самому не спросить ее, пацан? — Говорит она. Генри поднимает бровь. — Ты же вроде опять с ней дружишь, нет? И Крюк потрясённо смотрит на неё. — Что? Ты с Региной? Опять стали общаться? Неприязнь, звучащая в его голосе, слишком отчётлива, чтобы бывшая королева смолчала. — Даже если и так, что с того? — Огрызается она. Крюк смотрит на неё со странным выражением. — Просто ты говорила… — Что я говорила? — Что день, когда она заперлась в своём особняке, стал самым счастливым в твоей жизни. Регина с такой силой прикусывает изнутри губу, что во рту остаётся привкус крови. Крюк исподлобья смотрит на неё. Глубоко вздохнув, она заставляет себя улыбнуться. — Да? Я так сказала? Не помню… но даже если и так… И, не закончив фразу, она отворачивается, чтобы Джонс не мог видеть ее лица. **** Мужчина, стоящий на пороге особняка, оказывается красивым до неприличия — открывшая дверь Эмма только изумленно моргает, глядя на безупречную оливковую кожу, прекрасно вылепленный рот и бархатные, с кошачьим разрезом, глаза. Все это оттеняется великолепными иссиня-чёрными волосами, густыми и длинными, и одет принц соответствующе: на нем узкие серые брюки, подчеркивающие поджарые бёдра, белая рубашка и темный приталенный пиджак, и бОльшего франта она в своей жизни не видела. В руках мужчина держит букет, и Эмма сразу понимает, что он выбран с умыслом. Здесь нет лилий — ведь у некоторых на них аллергия, нет и роз — если Регина обсуждала с ним свою жизнь, он знает, что бывшая королева имеет собственный розарий, а значит, ее не удивишь стандартными цветами, нет в букете и орхидей, столь любимых большинством тех, кто якобы понимает толк в ухаживаниях, нет, толстый, явно сделанный на заказ, пук цветов состоит из кипенно-белых гвоздик, ярко-синих гербер и нежно-розовых гортензий, похожих на громадные шары. Мужчина протягивает букет Эмме и раздвигает губы, обнажая два ряда белоснежных зубов: — Добрый вечер! Это тебе! Выглядишь великолепно. Взяв пахучее доказательство его нестандартного мышления, Эмма неловко улыбается, у неё в голове слегка шумит от виски, и мужчина, который с таким восхищением смотрит на неё, не облегчает ей участь. Потом она вспоминает, что он видит не Эмму Свон, а Регину, и отвечает так, как, по ее мнению, ответила бы бывшая королева: — Спасибо, букет прекрасный. Сейчас поставлю его в воду. Она разворачивается, слыша, как мужчина вслед за ней входит в прихожую, как притворяет за собой дверь, и представляет, чувствует спиной, что сейчас он следит за покачиванием ее бёдер, обтянутых чёрной тканью, расправляет плечи и вдруг понимает, что понятия не имеет, где у Регины хранятся вазы. На мгновение ей становится смешно, и она подавляет желание рассмеяться, но потом ее веселое настроение улетучивается, когда она входит в кухню и нерешительно останавливается посреди неё, пытаясь сообразить, где могут быть вазы, а мужчина произносит рядом с ее ухом: — У тебя великолепный дом. Это просто констатация факта, но Эмму мгновенно охватывает раздражение — надо же, все у него великолепно, других слов, что ли, не знает? Она мимоходом оборачивается, послав ему беглую улыбку и решительно идёт вперёд, к шкафчикам, однако ни в одном из них вазы нет. Алладин, который следит за ней, прислонившись к косяку, немного удивленно спрашивает: — Ты вазу ищешь? Эмма оборачивается и мрачно кивает: — Да, куда-то запропастилась. На лице мужчины появляется слегка смущенное выражение, и он указывает на подоконник: — А это что? Эмма смотрит в указанном направлении и видит, что в нише окна стоит высокая прозрачная ваза, и нужно было быть полной дурой, чтобы не заметить ее. Обругав себя, она быстро подходит к окну, берет вазу и ставит в неё цветы. — А где твой сын? — Эл явно чувствует неловкость и пытается перевести разговор на другое, и, едва Эмма открывает рот, чтобы ответить на вопрос, она вдруг понимает, что сейчас ей придётся объяснять сложные перипетии семейных отношений Свон-Миллс, а потому молчит, обдумывая, как вывалить на ни в чем не повинного мужчину факт того, что у Генри две матери. — Он… гхм… — Она наполняет вазу водой и ставит ее на кухонный остров. Мужчина терпеливо ждёт ответа, и Эмме приходит в голову, что не такая уж плохая идея — немного сбить с красавчика спесь. В конце концов, ей тоже нужно развлекаться. И она решительно говорит, внимательно глядя на него: — Он дома… с его второй матерью. Угольно-чёрная бровь Алладина ползёт вверх, и он даже выпрямляется, хотя до того стоял в кричаще самоуверенной позе: скрестив руки и ноги и привалившись плечом к косяку. — Со второй матерью? Как это? Эмма едва сдерживает улыбку, когда понимает, какой сумбур сейчас в его голове: он пытается понять, то ли Регина Миллс троллит его, то ли… но второй вариант гораздо хуже, и бедный Алладин находится в замешательстве. — Так ты… эээ… — Он потирает безупречно выбритый подбородок. — Ты… Эмма не собирается облегчать ему задачу: — Я — что? Он хмыкает и слегка краснеет, что весьма необычно для такого уверенного в себе красавчика: — Ты родила его вместе с женщиной? Выкрутился же, змей полосатый, думает Эмма и, улыбаясь, качает головой. — Нет, не совсем так. Я усыновила Генри младенцем, а потом в городе появилась его биологическая мать. Теперь мы вроде как воспитываем его вместе. По очереди. При виде облегчения, разлившегося по лицу Алладина, ей становится смешно. В самом деле, узнать, что та, кого ты окучивал целый месяц, лесбиянка, это грандиозный облом, тем более, что Эл все-таки мусульманин. Она накидывает на плечи пальто и очаровательно улыбается, подходя ближе: — Можем идти? Эл отстранённо кивает, но мысли его, похоже, все ещё заняты недавно полученной информацией. — Вы живете вместе? — Спрашивает он, следуя за ней, и Эмма отрицательно качает головой: — Нет, просто Генри периодически ночует у меня, а вообще он живет с Эммой. Они проходят холл, потом коридор, и Эмма, которая слегка отстаёт, чтобы взять сумочку, не может не признать, что фигура у этого восточного мачо просто отменная, куда там худосочному Крюку. Он и двигается уверенно, с кошачьей грацией, так что Регине, похоже, повезло, из владельца лампы выйдет отличный любовник. Мысль эта обжигает такой ревностью, что Эмма предпочитает игнорировать ее. Эл, собравшийся было открыть входную дверь, услышав последнюю фразу, вдруг оборачивается к ней: — С Эммой? Это Эмма Свон, что ли? — Да. Ты знаешь ее? Мужчина пожимает широкими плечами: — Ее все знают. Она — Спаситель, ведь так? Эмма закатывает глаза. Ну конечно, она уже стала чем-то вроде местной достопримечательности, вроде памятника на площади, который засижен голубями и давно никого не удивляет. Как же ей надоело это глупое слово, за которым ничего не стоит, кроме навязанной ей роли мессии и случайного успеха, которым она обязана стечению обстоятельств. — Угу, Спаситель… Это она биологическая мать Генри. Они выходят на улицу, где накрапывает редкий дождь, на дорожке лужи, и деревья стоят мокрые, и Эмма ёжится в своём легком жакете. Хотя весна и пришла в Сторибрук, она оказалась недружная, холода никак не отступали, и, когда садилось солнце, температура воздуха резко падала, отчего приходилось надевать тёплые куртки и пальто. Алладин, обернувшись, легонько трогает Эмму за рукав: — Подожди, тут дождь, я принесу зонт из машины. Не дожидаясь ответа, он быстрым шагом идёт к припаркованному возле ворот Ягуару. Эмма, глядя ему вслед, едва заметно качает головой. Мда, тут даже Регина бы не устояла. Шикарное тело, Ягуар, а вдобавок ещё и остроумие, уверенность в себе и вкус — господи, как бы ей прожить этот вечер и не натворить глупостей? Она безумно хочет вернуться в кровать, заказать пиццу и лежать весь вечер в постели, глядя в телевизор, но Алладин уже бежит назад, держа огромный раскрытый чёрный зонт, и в этот момент в кармане Эммы пиликает телефон, и это может быть лишь один человек. Регина: [Ну как там дела? Он приехал?] Эмма вертит в руках смартфон. Отвечать сразу или немного помучить Регину? Бывшая королева все хочет контролировать, ещё не хватало, чтобы она потребовала всунуть в ухо гарнитуру, дабы слышать их с Элом разговор и шипеть «заткнись», если Эмма сболтнёт лишнего. Потом она решает, что с Регины станется приехать в ресторан, только бы узнать, состоялось ли свидание, и она быстро набирает ответ. Эмма: Да все ок Алладин подсовывает ей пиджачный локоть, и она послушно хватается за него, следуя за мужчиной к автомобилю. Телефон пиликает снова. В салоне чёрного Ягуара пахнет кожей и дорогим парфюмом — Эл явно знает толк в мужских духах и хороших машинах. Интересно, откуда все это? Эмма садится в удобное низкое кресло и достаёт телефон. Регина: [Знаки препинания — не ваш конёк, мисс Свон. И мне нужны подробности.] Эмма косится на садящегося на водительское сиденье Эла и быстро пробегает пальцами по экрану. Эмма: Мне прямо во время свидания тебе писать? Ты вроде хотела, чтобы оно прошло хорошо. Регина не отвечает, и Свон, удобно расположившись и вытянув ноги, смотрит, как бегут мимо дома и деревья, низкий спортивный Ягуар быстро и уверенно набирает скорость, рука мужчины, переключающая передачи, двигается рядом с ее коленом, и он, наконец, нарушает тишину: — Хороший у вас город. Тихий такой, спокойный… Эмма неохотно кивает, у неё слегка кружится голова, а от резкого торможения Ягуара к горлу подступает тошнота: — Спокойный, да. А ты сам откуда? Алладин широко улыбается: — Ты что, не читала «Сказки тысячи и одной ночи»? Черт, думает Эмма. Естественно, этого она не читала! Возможно, когда-то смотрела мультик, но чтобы читать такую муть — нет уж, увольте. Она лихорадочно пытается вспомнить хоть что-то про Алладина, того, классического, но в голову упорно лезут Жасмин, обезьянка Яго и голубой джинн с чубом на голове. Тогда она решает зайти с другого бока: — А здесь, в Сторибруке, ты какими судьбами? — После того, как портал открылся, а в Зачарованном Лесу стало совсем худо, многие переехали. Я тоже решил попытать счастья, и вот я здесь. — Судя по всему, тебе это удалось, — отвечает Эмма, поражаясь тому, как сухо и пресно звучит ее реплика. Нужно, наверное, подбавить заинтересованности в голос, но как это сделать? Тем временем они подъезжают к ресторану и паркуются на стоянке, отгороженной от проезжей части высокой живой изгородью. «Приют лучника» — это двухэтажный, стоящий на отшибе деревянный дом в английском стиле, крепкий и добротный, выкрашенный темно-бурой краской. На фасаде его красуется огромный лук, поперёк прикреплена длинная стрела, а ниже светится неоном плетёная из веток надпись «Приют лучника». — Я же сын портного, приручивший джинна, Регина, счастье благоволит мне, — Эл глушит мотор и выбирается из машины. Эмма открывает дверь и захлопывает ее как раз в тот момент, когда мужчина оказывается рядом с явным намерением помочь ей выйти, но уже поздно, и он удивленно смотрит на девушку, а протянутая рука его так и висит в воздухе. Эмма мысленно чертыхается. Крюк никогда не подавал ей руки и не помогал выйти из машины, и она забыла, как следует себя вести в таких ситуациях. — Вы не принимаете помощь от мужчин? — Алладин слаживает неловкий момент своей белозубой улыбкой. Эмма поправляет воротник пальто. — Давно не была на свидании, — ляпает она, не подумав, и тут же мысленно стонет — Регина убила бы ее за такой промах. — Тогда позвольте хотя бы сопроводить прекрасную леди в ресторан, — Алладин опять галантно предлагает ей локоть, и Эмма кладёт ладонь на его предплечье, ощущая стальные мышцы под шершавой тканью пиджака. Внутри «Приюта лучника» все так же, как и снаружи: массивные, грубо обструганные балки, деревянные столы и стулья, на стенах повсюду развешаны луки, мишени, сети, арбалеты и прочая псевдоисторическая дребедень, и, если бы Эмма не знала, что простые яйца по-шотландски в этом заведении стоят пятьдесят баксов за порцию, она бы решила, что это просто пивнушка. Но публика, которая посещает «Приют лучника», от традиционной далека: весь бомонд Сторибрука теперь ужинает только в этом заведении, а простые работяги вроде Лероя обходят его стороной. Из глубины полутемного зала к ним приближается официант, странным образом одетый вполне традиционно — смокинг и бабочка — в руках у него меню, он осведомляется о том, на чье имя сделан заказ, и проводит их куда-то в сторону от столиков, где находятся отгороженные плетёными стенками кабинки. Усадив Эмму и Эла на мягкое сиденье дивана, он оставляет меню и испаряется, словно по волшебству. Народу в ресторане не очень много, из пятнадцати столиков заняты только три, и это Эмме на руку: никто не сможет узнать ее и вступить в разговор. — Что будешь? — Спрашивает Эл, глянув в меню, и Эмма открывает своё. Да, цены в этом заведении атомные. Она читает перечень горячих блюд и спрашивает себя — как же ей ухитриться съесть хоть что-то, если при мысли о еде к горлу подступает тошнота. Она с тоской вспоминает своё тело, всегда получающее удовольствие от еды, но потом думает, что хотя бы от виски Регине не становится плохо, и это утешает. — Мне салат Кроманьон и двойной Блэк Лейбл, — говорит она, и густые брови Эла ползут вверх. — Что? — Эмма искоса смотрит на него, накручивая на палец прядь непривычно коротких волос. — Люблю, когда женщина пьёт как мужчина, — он мягко улыбается, и если бы Эмма не была так измучена и подавлена, она бы, наверное, попалась на обаяние этой улыбки, этих чёрных глаз и красивых губ. Он, несомненно, интересный и хороший мужчина, но все равно она искренне не понимает, чем он мог зацепить бывшую королеву. Ей всегда казалось, что мужчина, которому отдаст своё сердце Регина, будет… Она и сама не знала, каким он будет, но точно не таким, как Робин или этот лакированный красавчик. — Это шовинизм, — говорит она первое, что приходит в голову, и Алладин усмехается. — Возможно, но я родом оттуда, где женщины вообще не имеют права голоса. Сделай на это скидку. — Откуда я знаю, — парирует Эмма, — может, ты и меня попробуешь лишить права голоса. Она сама чувствует, как легко ей флиртовать, находясь внутри Регины, и это будоражит: сама Эмма никогда не была специалистом по части соблазнения мужчин, да и мужчины эти никогда не вели себя с ней так, как Алладин, и теперь ей становится даже интересно — а каково будет его отшить? Каково это — быть столь красивой, что все мужчины падают к твоим ногам и готовы ради тебя на безумства, которые и не снятся простым женщинам? Она проводит языком по губам и чувствует вкус помады. Вкус Регины. — Нет, тебя я бы ни за что не лишил права голоса, он слишком красив, — рука мужчины накрывает ее ладонь, лежащую на столе. Эмма поднимает брови: — Полегче, приятель, мы же только сели за стол. Оставь что-нибудь на десерт. Подходит официант, Эл убирает руку и сообщает ему, что они будут рыбу по-татарски и пастуший пирог, салат Кроманьон и два двойных виски. Потом смотрит на Эмму из-под ненатурально длинных ресниц. — Так что там насчёт десерта? Эмма многозначительно улыбается. — Это будет зависеть от тебя. Наверное, Регина бы так сказала, думает она, а сама оглядывается, мысленно торопя официанта со спасительным виски. — Даже так, — Алладин поднимает бровь. — Мне нравится твоя уверенность. Хотя я видел по переписке, что ты женщина смелая. — Я именно этим тебя привлекла? Где же этот хрен моржовый с виски? Запал скоро пройдёт! Алладин задумчиво постукивает пальцем по лежащему на столе меню. — Не знаю, возможно… Меня привлекло то, что ты первая мне написала… Я ведь никогда ничего подобного не делал. Эмма слегка охреневает, услышав это, но выказывать изумление ей нельзя, и она только недовольно хмурится. Значит, вот оно как? Ледяная королева сама решила взять судьбу в свои руки и поскакала искать ее в интернете? Надо же, а ведь после Робина с его татуировкой и уверений Тинкербелл, что это ее «истинная любовь», она утверждала, что никогда больше не доверит своё сердце мужчине. Это было ещё в то время, когда Эмма не вышла за Крюка и они ещё коротали вечера за бутылкой вина в саду Регины, и порой, выпив пару бокалов, бывшая королева позволяла себе сказать нечто откровенное, и у Эммы замирало сердце — слышать такое от самой Регины было немыслимо и одновременно трогательно, и каждый раз она чувствовала себя так, будто видела нечто очень драгоценное и очень хрупкое, к чему страшно прикасаться, потому что кажется, оно испарится от одного неосторожного вздоха. — А ты знаешь, что я уже однажды думала, что нашла свою судьбу? — Вяло спрашивает Эмма, глядя на приближающегося официанта. В руках него поднос, на котором зазывно сверкает золотистый напиток, дарующий душевный покой. — Правда? — В голосе Алладина нет неприязни, только легкое удивление и неподдельный интерес. — Расскажи. — Вообще я думаю, нельзя говорить о бывших, находясь на свидании… — Спохватывается Эмма, представляя, что бы сказала Регина, услышав ее сейчас. Мужчина добродушно смеётся. — Ну, ты же первая подняла эту тему. Сказала А — говори и Б… Официант ставит перед Эммой низкий тумблер с виски, второй такой же водружает перед Элом, затем интимно сообщает, что салаты и горячее на подходе, и снова бесшумно испаряется. Свон берет в руки стакан. — Ладно, расскажу, — говорит она. — Только сначала выпьем. — Чин-чин! — Алладин прикасается своим стаканом к ее, раздаётся мелодичный звон. — За знакомство. Боже, думает Эмма, ощущая во рту маслянистый вкус виски, как это прекрасно… Волшебный напиток, примиряющий с несовершенством мира, нектар богов… — Итак, я слушаю, — Эл тоже отпивает глоток виски, правда, гораздо меньший, нежели Эмма, которая одним махом осушает полстакана. — Ты вот веришь в судьбу? — Спрашивает Эмма, ощущая, как благодатное тепло разливается по телу. — Ну, в то, что нам предназначен один человек и, когда встречаешь его, это один раз и на всю жизнь? Алладин задумчиво ставит стакан на стол. Вопрос явно ставит его в тупик. — Не знаю… Наверное, скорее да… — А ты никогда не думал, — Эмма поглаживает тумблер, перекладывает его из руки в руку. — Что вот люди, которые вокруг нас — они же почти все женятся и рожают детей… ну, то есть находят свою вторую половинку… И как бы оно ни было, как бы там они ни ссорились, но все равно — почти все находят спутника жизни. И вот я думаю, а если бы эти люди жили совсем в другой стране или городе, если бы их взять и переместить в другое место, то они бы и там, получается, нашли кого-то? То есть они женятся и живут всю жизнь с кем-то не потому, что это их «великая любовь», а просто потому, что из представленного ассортимента они выбрали то, что им больше подходит, и стали называть это любовью… Ты понимаешь меня? Алладин качает головой. — Не очень, если честно… Эмма с досадой всплескивает рукой. — Я к тому, что вот живут они себе и думают, что любят, а, может, живи они в соседнем городе и встреть кого другого, они были бы более счастливы… Алладин неловко откашливается. — Ну… возможно… ты это к чему? Эмма заставляет себя успокоиться. — Ладно. Ни к чему. Короче говоря, в молодости я любила одного парня… А поскольку я была принцессой, мать не одобряла мою любовь к конюху… Благородная кровь и все дела… А моя мать была той ещё сукой… Позови-ка официанта, пусть повторит. Алладин качает головой, и видно, что ему неловко: — Давай поедим сначала, ладно? Эмма презрительно хмыкает: — Ну хорошо… Так вот моя мать, Кора, убила мою первую любовь, вырвала ему сердце и раздавила его… и после этого я стала бездушной тварью, Злой Королевой и самой мстительной особой во всем Зачарованном Лесу. Ты знал об этом? — Нет. — Вот видишь… Не знал… Я пыталась отомстить своей приемной дочери, Белоснежке, потому что именно она сболтнула маме, что я якшаюсь с конюхом. И много лет после этого я бегала за Снежкой, пока, наконец, не нашла более эффективный способ мести. И знаешь какой? Вместо того, чтобы убить одну болтливую девчонку, я прокляла весь Зачарованный Лес. Она торжествующе смеётся и вдруг понимает, что мужчина напротив даже не улыбается в ответ. — О, прости, — говорит она, заставляя себя заткнуться. — Я слишком много говорю об этом, да? Больная тема, знаешь ли… Алладин немного натянуто улыбается, но молчит, и тут подходит официант, ставит перед Эммой тарелку с салатом, а перед ее спутником — дымящееся блюдо с рыбой. — Второй салат сейчас будет. Рыба по-татарски выглядит и пахнет великолепно, но Эмму вдруг чуть не выворачивает прямо на стол. Уж не беременна ли Регина, думает она, с трудом переводя взгляд на свою тарелку, где красуется жалкая горка салата Кроманьон. — Тебе нехорошо? — Алладин встревоженно смотрит на неё. Эмма делает нетерпеливый жест рукой. — Я в полном порядке. И буду ещё в большем порядке, если ты повторишь мой виски. Пару секунд он смотрит на неё, потом, видимо, решает, что спорить бесполезно, и машет официанту. — Ещё два виски, пожалуйста. — Четыре, — встревает Эмма, мило улыбаясь. Теперь Регина точно ее убьёт. Алладин деликатно покашливает, ковыряя вилкой свою рыбу, но не возражает, и официант уносится прочь в благословенную страну открытых бутылок. — Так и чем закончилась вся эта история с проклятием? — Спрашивает он, но не похоже, чтобы это было ему сильно интересно. — А, — Эмма усмехается. — Явилась Эмма Свон и всех спасла. Сняла проклятие и сделала меня изгоем общества. Конец истории. — Понятно. — Ну, а ещё фея по имени Тинкербелл сказала, что у меня есть истинная любовь, представляешь? Сколько же их может быть у человека? В общем, это был некий мужик с татуировкой льва на запястье. Мужик с татуировкой! Смех да и только! Алладин уже с некоторой опаской смотрит на неё и словно не решается начать есть. Сама же Эмма не притронулась к салату, но виски взбодрил ее, и тошнота немного улеглась. Теперь она ощущает волны уверенности и спокойствия, накатывающие изнутри, и улыбается, понимая, как ей хорошо. Хорошо, несмотря на эту неправдоподобную ситуацию, на боль, которую она причиняет, на Регину, Генри и, главное, на этого лощеного субъекта, который так ценен для Регины, что та велела Эмме сделать все, чтобы свидание вышло удачным. Будет тебе удачное свидание, мстительно думает Эмма и опрокидывает ещё один стакан виски.