I need you tonight

Вечер подкрадывается незаметно, и от Эммы, которая уже должна была уйти на свидание, нет никаких новостей. Раздражение Регины, усугубляющееся присутствием Крюка, наматывающего вокруг неё круги, и царящим вокруг беспорядком, растёт в геометрической прогрессии. Генри благоразумно уходит в свою комнату, видимо, решив, что лучше не попадаться ей под горячую руку, а вот пират как будто не понимает, когда нужно остановиться, и все время пытается начать разговор, задавая все новые, один другого глупее, вопросы, хотя пару раз Регина уже ответила ему достаточно грубо и бесцеремонно. Но она подозревает, что его поведение объясняется желанием секса, а потому пират упрямо игнорирует ее попытки поссориться, и, раз он не знаком с таким способом уклониться от супружеского ложа, то Эмма, наверное, никогда его не применяла. Мысль об этом приводит Регину ещё в худшее расположение духа. Неужели же Свон и вправду нравится эта жизнь, этот мужчина в постели, его гундосый голос, его скучные истории, его противная жесткая щетина, раздражающая нежную кожу? Регина вспоминает поцелуй на пороге ванной, и ее всю передергивает от смутного отвращения. Ладно, в конце концов, это дело Эммы, а не ее, и скоро появится Голд, который решит проблему, только нужно продержаться до утра, когда несносный пират уйдёт на работу, а Генри в школу, и она сможет, наконец, спокойно вздохнуть. И она решает заняться уборкой — точнее, подобием уборки, потому что взяться за дело в полную силу ей нельзя — пират ведь тоже не привык видеть Эмму заботливой домохозяйкой. В огромном, стоящем в спальне, шкафу-купе Регину ждёт приятный сюрприз: на полках Крюка вещи раскиданы как попало, из чего бывшая королева делает вывод, что он сам занимается своей одеждой и Эмма не укладывает его барахло в ровные стопки, как это делают многие жёны (кстати, Регина так никогда не делала), а вот в отделении, принадлежащем Спасительнице, напротив, царит идеальный порядок. Брюки лежат с брюками, а футболки с футболками, и, хотя вещей у Свон не так уж много, но все они чистые и выглаженные, и смотреть на это весьма странно, если учесть, что эта же женщина бросает остатки пиццы в раковину и забывает вынести мусор из ванной комнаты. Регина долго перебирает вещи, ища, что бы надеть вместо пижамы, затем из стопки с майками берет ту, что кажется ей поприличнее, без надписей и рисунков, прихватывает и спортивные штаны — похоже, что другой ночной одежды ей не найти — и идёт в ванную, где запирается, тщательно проверив замок на прочность: вдруг Крюк любит спонтанный секс в душе? После возвращения Джонса и того дурацкого, подросткового поцелуя она заперлась в ванной на целый час и начистила все до блеска, включая стены, особенное внимание уделив ванне, ибо не собиралась принимать душ в резиновых тапочках. И теперь, стоя перед зеркалом, Регина с удовольствием оглядывает дело своих рук: она даже расставила баночки и тюбики в идеальном порядке, отмыла раковину и поменяла коврики, так что все готово для омовения Свон, которое однажды все-таки придётся совершить. Регина долго откладывала это, с самого утра, но ей придётся помыть тело Эммы, потому что, как ни крути, а ходить грязнулей она не собирается. Более того, бывшая королева уже не раз задумалась над тем, что Свон, вероятно, не была столь щепетильна, и хочет отплатить ей той же монетой. Думая о том, как Эмма утром мыла ее собственное тело, Регина испытывает сразу несколько абсолютно противоположных эмоций — с одной стороны, ей стыдно осознавать, что чужой человек имеет право прикасаться к ней, рассматривать, оценивать, и особенно противно, что этим человеком оказалась именно Эмма. Не потому, что Регина испытывает отвращение при мысли о прикосновениях Свон, а потому, что… Ну, потому что это как-то неправильно, ненормально и странно… Регина вдруг вспоминает, как реагировало тело Спасительницы на ее прикосновения, когда она делала массаж головы, и странная волна возбуждения ползет по телу вниз, концентрируясь где-то между ног. Регина возмущённо фыркает, думая о том, как нелепо и глупо все то, что произошло с ними двумя — оказаться в теле старого врага, который к тому же когда-то вызывал не только платонические чувства — это воистину иронично, будто они наказаны самой старушкой-судьбой. Но несмотря на всю свою злость, раздражение и гнев на Эмму, Регина не может отделаться от мыслей, будоражащих воображение и давние, глубоко спрятанные эмоции: ведь перед ней в зеркале стоит помощник шерифа Свон, готовая раздеться, как только она этого пожелает — та самая, которая так долго занимала ее мысли и изменила жизнь Сторибрука самим своим присутствием, перевернула все с ног на голову и сняла проклятие… и не только то, которое наложила Регина на Зачарованный Лес. И вот пришло время отплатить ей хотя бы чем-то — пусть эта месть и будет столь незначительной и слабой. Бывшая королева тяжело вздыхает, а затем осторожно расстегивает рубашку, оттянув ткань так, чтобы не касаться руками обнаженной кожи. Глаза Свон препарируют ее из глубины зеркала. Переводя дыхание, Регина решительно распахивает полы рубашки и смотрит на открывшееся ей зрелище. Первая мысль бывшей королевы, что Эмма… она другая… Она гораздо худее и мускулистей Регины, и у нее есть пресс, на который та смотрит с затаенным интересом. Утром Регина одевалась как можно быстрее, и у нее не было времени рассматривать бледную кожу Спасительницы, но теперь бывшая королева не может оторвать взгляда от подтянутой фигуры в отражении напротив. У Свон прямые сильные плечи, руки с ярко выраженными мышцами и твёрдые как камень ягодицы, которые замечательно смотрятся в излюбленных Эммой узких джинсах. Закусив губу, Регина оглядывается по сторонам, словно боится, что ее заметят, и осторожно расстегивает сначала лифчик, а затем пуговицу на штанах, и сбрасывает все это на пол. Переступив через валяющийся комок одежды, она поднимает глаза на своё отражение, а точнее, на почти полностью обнаженную Эмму Свон, стоящую перед ней, и сама не может понять, что при этом ощущает. Стыд? Неприязнь? Возбуждение? Желание? Или — о Боже — все эти чувства одновременно? Регина понимает, что нужно отвести взгляд, улыбнуться и забыть, что вся эта история с обменом телами — всего лишь неудачная шутка судьбы, но, боже, кто бы мог подумать, что тело Эммы, так отличающееся от ее собственного, способно быть столь притягательным? Регина несмело касается живота, ведёт по нему ладонью, ощущая стальные мышцы под гладкой кожей, и ее захлестывает мощная волна возбуждения. Это ведь ее разум, разум бывшей Злой Королевы, и в нем творится что-то непотребное, потому что желание касаться Эммы принадлежит именно ему, и как теперь понять, где кончается Свон и начинается она сама? Регина решительно сдергивает нижнее белье и, стараясь не смотреть на себя, шагает под горячие струи воды, намереваясь как можно более отстранённо помыться. Но против ее воли скользкие, покрытые мылом, ладони гладят все это упругое тело, притворяясь, будто им положено это делать, и Регина уже не может игнорировать то, что ей приятно прикасаться к Эмме. Она намыливает гладкую кожу Спасительницы, закрывая глаза, чтобы не видеть, как ладони скользят по напрягшейся груди, но так ещё хуже — ведь теперь она может представить, что делает это с Эммой. У нее никогда не было секса с женщинами. У Эммы, наверное, был, потому что, когда она только появилась в Сторибруке, Регина краем уха слышала сплетни Руби о том, что Свон выглядит как типичный дайк. Слово это оказалось для мадам мэра неологизмом, и Регина, которая искала тогда способ победить Эмму и пыталась выяснить о ней все, полезла в интернет и нашла значение этого грубоватого термина. Спасительница подходила под него идеально: ее одежда, манеры, а точнее, их отсутствие, ее чудовищная походка, похожая на походку ковбоя или боксера на ринге, исходящие от неё волны мужских гормонов, которые всегда, при любой встрече, явственно ощущала Регина — все указывало на то, что Эмма вполне могла спать с женщинами, а не с мужчинами. Но неприязнь Регины к Свон была столь велика, что воспользоваться этой информацией бывшая королева так и не сумела — она просто не представляла себе, как это сделать, поэтому пришлось задвинуть мысль о возможном лесбиянстве Эммы в какой-то дальний уголок сознания и не возвращаться к ней до самого Неверленда, когда Спасительница в обтягивающей майке постоянно маячила у нее перед глазами, рождая неуместные мысли и странные образы в голове Регины, так что бывшая королева была зла не только из-за похищения Генри, но и от того, что вид обнаженных плеч Свон и влажной испарины в ямке у горла заставлял ее думать о том, каково было бы ощутить на себе прикосновение этого сильного гибкого тела, влажной кожи, трущейся о другую кожу, и давление упругого бедра между своих ног. Тогда, в джунглях, Регина несколько раз видела странный сон, который поражал своей реалистичностью, и она просыпалась в поту, ощущая, как дрожит от желания, и сон этот преследовал ее все время, пока они были в Неверленде. Ей снилось, что она идёт по берегу океана и ищет Генри, который, как она знает, должен находиться на острове, но почему-то знает, что его нигде нет. Потом она вспоминает, что Генри не может быть с Пэном, что она оставила его дома, в Сторибруке, а сама неизвестно как очутилась на этом богом забытом уголке мира, и ее пронзает невероятное ощущение одиночества, какого она не испытывала даже во время своего вынужденного заточения в особняке после покушения на Арчи. Она идёт по берегу, увязая в песке, ощущая всем телом влажный липкий воздух, порывы ветра, запах соли, слыша шум листьев и ласковое пение прибоя, и, когда в какой-то момент она смотрит на горизонт, то вдруг понимает, что со стороны океана на остров надвигается жуткий шторм. Небо на горизонте становится синим просто на глазах, и в низко нависших тучах кое-где виднеются всполохи молний. Регина ощущает порывы ветра, налетающие с океана, и ей страшно, потому что она не знает, где укрыться от этой страшной бури, а потому она ускоряет шаг, стремясь как можно скорее уйти с пляжа. Потом, оглядывая береговую линию, она как будто видит в чаще проблески огня, словно где-то там находится домик, и первая мысль, которая ее посещает — побежать туда, укрыться, а потом она начинает сомневаться, нет ли в этом доме кого-то враждебного, и колеблется, нерешительно поворачиваясь то к лесу, то к свинцово-серому небу, сливающемуся с бушующим океаном. Тем временем тучи сгущаются все сильнее, море приобретает все тот же сине-багровый цвет, и порывы ветра становятся так сильны, что прибрежные деревья уже наклоняются до самой земли, а волны, похожие на громадные корабли, вздымаются на высоту больше тридцати футов. Сон так реалистичен, что Регина ощущает настоящий страх, смертельный ужас, и она, наконец, решается и поворачивается к лесу, где в чаще виднеется спасительный огонёк, и вдруг слышит крик, который кажется ей смутно знакомым. Какая-то фигура бежит из леса и машет ей руками, и Регина, приглядевшись, узнает в ней Свон. Что за черт? Почему здесь Эмма? Как она здесь очутилась? Спасительница бежит быстро, увязая в желтом песке, она все в тех же обтягивающих брюках и майке, в которых была в Неверленде, и она зовёт Регину, указывая ей на океан: — Давай быстрее! Буря сейчас начнётся! Ты погибнешь! Даже во сне Регина умудряется закатить глаза и подумать о том, что из всех людей на этом долбаном острове, из всей разношёрстной компании, состоящей из Чармингов, Румпеля, и Тинк, и Крюка, ей приснилась именно Свон, и она недовольно смотрит, как бежит Спасительница, и не делает ни единого шага навстречу. — Давай! Скорее в укрытие! — Кричит Эмма, подбегая к Регине и довольно бесцеремонно хватая ее за рукав, и это движение одновременно бесит бывшую королеву, но почему-то и успокаивает: теперь она не одна, и присутствие Свон, ее силы и уверенности заглушает чувство раздражения. Она позволяет увлечь себя к лесу, и они подбегают к деревьям именно в тот момент, когда первые капли дождя ударяют по пыльным листьям, и Регину вдруг охватывает беспричинное чувство безумного веселья: будто вокруг бушует не буря, а грандиозный праздник, и гром — это музыка, а стук дождя о землю и листья — это победные барабаны, в которое бьют очумевшие от счастья музыканты. — Бежим! — Кричит громче Эмма, пытаясь перекричать шум волн, и, держа Регину за руку, увлекает ее все дальше в чащу, туда, где горит окно лесной хижины, которую бывшая королева видит сквозь пелену дождя. Она уже насквозь мокрая, как и Свон, но холода нет и эйфория не проходит, и ощущение горячей ладони Эммы в руке невероятно волнует, словно из руки ее идут какие-то невидимые токи. Будто прочитав эти мысли, Эмма вдруг оборачивается и на бегу смотрит на Регину, а та с удивлением видит на ее лице улыбку, и вдруг оказывается, что эта улыбка — отражение ее собственной. А потом они добираются до хижины, вваливаются внутрь, с трудом открыв дверь, и Регина видит, что единственная комната почти пуста, за исключением горящей лампы на столе и матраса в углу, и тут Свон, которая вошла первой, оборачивается, и бывшая королева видит, что ее одежда насквозь мокрая, она облепила тело, и сама Эмма мокрая, на ее лице, волосах, губах сияют капли воды, и вдруг Регина очень ясно понимает, что сейчас произойдёт. Как это бывает во сне, она ни капли не удивлена, что Свон начинает раздеваться, она скидывает майку, потом брюки, потом нижнее белье, и почему-то Регина не улавливает очертаний ее тела, не видит всю картину, лишь понимает, что Эмма обнажена, но как она выглядит — не знает. А потом Спасительница делает шаг вперёд и притягивает к себе Регину, и это тоже кажется естественным, потому что бывшая королева тут же отвечает на объятие, прижимается к Свон, бешеное возбуждение ударяет в низ живота, и она тянется за поцелуем, но Эмма уклоняется, тянет Регину на себя, сдирает с неё одежду, и вот они падают на пол, и это ощущение — крепкое горячее тело, прижавшееся сверху, заставляет Регину потерять голову. Эмма что-то бормочет, уткнувшись ей в шею, и бывшая королева страстно хочет понять, что именно, но слова никогда не бывают настолько громкими и отчетливыми, чтобы их разобрать. Регина помнит только то, как она извивается, ощущая горячие ладони на своей груди, и как копится возбуждение, которое никак не находит выхода, несмотря на то, как отчаянно Эмма прижимается к ней и как двигается сама Регина, стремясь к чему-то, чего она сама не понимает… а Эмма все шепчет и шепчет что-то, и, хотя бывшая королева не может понять, что это за слова, она почему-то ощущает страх, отталкивает Эмму и выбегает из хижины, туда, где бушует буря и гремит гром, а дождь хлещет по лицу и плечам с такой силой, что не слышно ничего, кроме оглушительного рева волн и стука капель о листья. Свон выскакивает за ней, хватает за руку, останавливая, и Регина отчаянно хочет прижать ее к себе, вернуться внутрь, но Эмма продолжает произносить те самые слова, и сквозь шум бывшая королева не слышит ничего, только видит шевелящиеся губы и пронзительные горящие огнём глаза, и в этот момент она понимает, что должна решить, остаться или убежать… Сон всегда заканчивается одинаково: ощущая бешеные толчки возбуждения между ног, потная и ошарашенная, Регина просыпается на своей тощей лежанке под каким-нибудь деревом, некоторое время лежит, пытаясь прийти в себя, а потом весь день избегает Свон, потому что смотреть ей в глаза невыносимо. Некоторое время спустя сон забывается, и Регина вновь возвращается к своему здоровому сарказму по отношению к Эмме, но однажды ночью все повторяется в точности: бывшая королева стоит на пляже, надвигается буря, а затем они с Эммой валятся на пол хижины, вжимаясь друг в друга так тесно, что между их телами не остаётся и миллиметра. Когда сон-спутник приходит в третий раз, Регина решает, что во всем виноват остров — они ведь в Неверленде. Наверняка прогнившая атмосфера тропиков действует на неё таким образом — видно, жара и влажность, а ещё какие-нибудь экзотические цветы влияют на мозг, отсюда и странные видения… Ведь во сне она занимается — пытается заняться сексом — не с кем-нибудь, а со своим бывшим злейшим врагом, а ныне заклятым союзником — с той, которая раньше вызывала только ненависть, а теперь раздражение и легкое презрение, и значит, в Неверленде происходит все то, чего не может быть в реальности, и, может статься, Дэвид видит во сне, как он спит с Лероем, а Крюку снится Румпельштильцхен. Все может быть. Регина не находит ответа. Даже после того, как Пэн был побеждён, она не решилась попытаться узнать, ощущал ли кто-то из ее спутников нечто подобное, потому что боялась узнать правду. Регине было удобнее думать, что она нанюхалась какого-нибудь дурманопиоида, потому что иначе ей бы пришлось признать, что она видит во сне, как валяется с шерифом на щербатом полу грязной хижины, а это уже не лезло ни в какие ворота. Мысли эти ненадолго успокаивают, но на Эмму Регина все так же не смотрит, потому что слишком явственно помнит, как горящие огнём серые глаза оказываются в непосредственной близости от ее лица, а влажные губы скользят по шее, и тихий шёпот обжигает кожу, но слов не разобрать… Как бы ей хотелось узнать, что именно шепчет Эмма ей в шею, шепчет так страстно и горячо, будто от этого что-то зависит, будто эти слова значат так много, что стоило бы их услышать… Шагая по влажной мягкой земле, она бесконечно много раз прокручивает в голове сон, особенно останавливаясь на том моменте, когда Эмма бросается за ней в погоню и стоит, вся покрытая водой, смотрит и умоляюще говорит что-то с таким видом, будто от этого зависит ее жизнь. И тем более странным и пугающим выглядит этот сон на фоне того, что Эмма оказывается такой же гетеросексуальной, как и Руби, разводившая сплетни, ведь отношения с Крюком, начавшиеся в Неверленде, развиваются на глазах у всех, и тут уже Регина окончательно понимает, как ошибалась, думая, что Свон любит женщин. Она обзывает саму себя дурой и просит небеса, чтобы сон никогда не повторялся, но он приходит тем чаще, чем ближе они становятся к логову Пэна. Потом они спасают Генри и возвращаются в Сторибрук, и все проходит без следа. Сон прекращает терзать Регину, и порой, вспоминая о нем, бывшая королева содрогается от непонятной смеси неловкости и стыда, а потому она старается не думать, почему и зачем видела его в Неверленде. Они с Эммой становятся почти друзьями, потом происходит тот памятный разговор в склепе, и Регина впервые признаёт вслух, что между ними возможна не только ненависть и неприязнь, и вот уже они сидят тёплым вечером на заднем дворе особняка и пьют вино, и это так естественно, что Регина почти ощущает что-то вроде покоя. У нее никогда не было подруги, настоящей подруги, которая могла бы понять ее, и молчаливая поддержка Эммы греет душу: она не лезет с дурацкими разговорами, не пытается навесить на Регину свои проблемы, не рассказывает о Чармингах, она просто приходит раз или два в неделю, приносит вино или пиццу, они сидят за столом, выпивают, и порой Регина сама начинает говорить, а порой они просто молчат, но это дружелюбное молчание, наполненное прогоревшей болью и сладкой грустью. Иногда говорит Эмма, она рассказывает о детстве, о юности, о годах в Бостоне, о разных случаях, которые происходили с ней в бытность охотником за головами, а Регина иногда позволяет себе откликнуться на этот порыв откровенности и ответить тем же. И Свон никогда не даёт ей понять, что эта откровенность шокирует ее или даёт ей какое-то преимущество. И они часто обсуждают Генри, его будущее, то, кем обе хотят его видеть, и это очень напоминает настоящую семью. Регине приятно, что Свон после всех своих приключений и приемных семей хочет того же, чего и она — тихой и спокойной жизни для сына, и потому она все больше привязывается к этим посиделкам на заднем дворе, которые входят в привычку быстрее, чем это позволительно. И они никогда не обсуждают своих мужчин. Регина не говорит о Робине, даже и после их разрыва эта тема остаётся табу, а Эмма не говорит о Крюке. И все кончается лишь тогда, когда они с Зеленой входят в дом Свон, а та демонстрирует им обручальное кольцо и слова «Крюк сделал мне предложение», и вот тогда Регина чувствует себя так, словно ее ударили по лицу — это больно, неожиданно и страшно. Эмму сразу отбрасывает на такое расстояние, которого не было между ними и во время того памятного первого года в Сторибруке, и, когда спустя неделю после обручения, Эмма звонит Регине с вопросом, какое вино принести, бывшая королева неожиданно для самой себя отвечает, что сегодня она не сможет ее принять. Тон Регины оставляет мало воображению: и Эмма сконфуженно прощается. Затем будут еще две-три попытки, и каждый раз Регина будет все холоднее, а вскоре звонки от Свон и вовсе прекратятся, зато случится свадьба, и Регина, которая клянётся себе, что ни за что не пойдёт, оказывается в самой гуще событий, и это будет ещё одна вещь из миллиона других, которую ей нужно забыть… И вот теперь, стоя под обжигающими струями воды в ванной Свон, она спрашивает себя — почему этот обмен телами постиг именно их двоих, ее и Эмму, и есть ли в этом некий смысл или это просто шутка судьбы? В любом случае, ответ нужен ей сейчас, и она заставляет себя убрать руки от не принадлежащего ей тела и выходит из душа, хватая полотенце, чтобы случайно не увидеть отражение Свон в начищенном до блеска зеркале. ********** После четвёртой порции виски Эмма решает, что этот Эл не так уж плох. Да, он идеально скучный и добропорядочный, но Регине ведь, наверное, нравятся подобные типы. Взять хотя бы Робина — он же был просто никакой. В меру симпатичный, высокий, мужественный и добрый до тошноты. Наверное, Регине нужен был именно такой человек — чтобы уравновесить ее саму, чтобы терпеть ее закидоны и полное демонов прошлое, чтобы рядом с ним она чувствовала себя любимой без каких-либо условностей. Эмма вспоминает первый год в Сторибруке и как они с Региной постоянно сталкивались друг с другом, как страстно бывшая Злая Королева желала уничтожить ее — до того страстно, что это даже заводило, хотя Эмма и не признавалась себе в этом… И когда проклятие пало, этот день был идеальным моментом победы, и вот тогда можно было бы не спасать Регину от рейва, это освободило бы и Свон, и весь город, и даже весь Зачарованный Лес, но когда Эмма увидела, как Миллс стоит там, в окружении толпы разъяренных горожан, прижатая Вейлом к колонне своего дома, гордая и независимая, готовая принять любую кару все с той же сводящей с ума высокомерной усмешкой, Эмма не размышляла и не думала: расталкивая людей, она бросилась защищать Регину с той же страстью, с какой бы защищала Генри или Мэри Маргарет с Дэвидом. Потом она часто думала о том, зачем сделала это, почему не смогла дать толпе растерзать ту, которая была повинна во всех бедах, и так и не смогла понять… Что двигало ею? То, что Регина вырастила Генри? То, что она была слишком красива, чтобы умереть? Или то, в чем Эмма боялась признаться даже самой себе — что Регина была единственным человеком в Сторибруке, который по-настоящему волновал ее? Нет, она любила сына, любила родителей, она искренне привязалась к горожанам и подумывала о том, чтобы осесть в Сторибруке навсегда и перестать быть бездомной, но именно гордая красота Регины когда-то уязвила ее так сильно, что она готова была поссориться со всеми, лишь бы сохранить жизнь высокомерной мадам мэру и попытаться… попытаться сделать что? Усилием воли Эмма выныривает из потока воспоминаний и понимает, что Алладин что-то ей говорит. Она уже достаточно пьяна, чтобы не ощущать боли и сожалений, но недостаточно, чтобы послать мужчину к черту, что ей, собственно, и хочется сделать. Но свидание не окончено, и он продолжает говорить о чем-то, хотя уже ясно, что это полный провал, и Эмма понимает, что пропустила последние пять минут разговора. — Прости? — Переспрашивает она. — Что ты сказал? На красивом лице мужчины отражается тщательно скрываемое недовольство: за прошедший час Эмма видела его не единожды. В ресторане уже довольно людно — богачи Сторибрука приводят сюда своих жён, чтобы поужинать, и Эмма замечает направленные на себя взгляды — вероятно, жизнь Регины, сидящей за столиком с незнакомым красавчиком, волнует почти всех. Мельком она замечает Альберта Спенсера, который поднимает свой бокал, приветствуя ее с дальнего столика, и Эмме ничего не остаётся, как кисло улыбнуться и кивнуть. — Я не очень понимаю, — вдруг холодно говорит Алладин и допивает свой виски — всего лишь второй. — Мы с тобой месяц общались по телефону, но ты казалась мне совершенно другим человеком… Я будто не узнаю тебя… Может, у тебя есть сестра-близнец? Началось, уныло думает Эмма. Отношений еще нет, а разборки уже тут как тут. Но вслух она этого не говорит. Она должна взять себя в руки и попытаться не усугубить ситуацию, хотя это и невероятно сложно. Регина и так уже убьёт ее, причём сделает это максимально болезненным способом, но, возможно, удастся хотя бы отсрочить удар? — Может быть, это издержки интернет-общения? — Предполагает она, глядя на Эла, который задумчиво постукивает пальцем по столу. Он саркастически качает головой. — Мне казалось, что ты заинтересована в знакомстве со мной? По переписке так казалось… Ты флиртовала и… Эмма машет рукой. — Я заинтересована, правда… Она и сама понимает, как неубедительно звучит ее голос. Что же это такое? Почему ей так сложно помочь Регине обрести свое счастье, ведь для этого всего только и нужно, что слушать его рассказы и кивать, периодически вставляя «угу» и «да ты что»… Но это адски непосильная задача, и Эмма понимает, что провалила единственное испытание, которое могло сделать Регину хотя бы немного лояльнее и опять считать Спасительницу своим другом. — Почему ты разошлась с тем парнем… ну, которого фея считала твоей истинной любовью? — Вдруг произносит Алладин без видимого раздражения. Он как будто искренне интересуется тем, о чем спрашивает. — Родственной душой, — рассеянно поправляет Эмма, накручивая на палец прядь волос и глядя туда, где на танцполе топчутся под медленные гитарные риффы три или четыре пары. — Что? — Родственной душой. Не истинной любовью. Алладин удивленно приподнимает темные брови. — Это разве не одно и то же? — Хотелось бы знать, — бормочет Эмма. Потом спохватывается и продолжает уже более бодрым, нарочито приподнятым тоном: — Ты хочешь знать, почему мы разошлись? Хороший вопрос. Сколько ночей она думала об этом, сколько версий перебрала, пытаясь понять, что могло случиться с идеальной любовью Регины, которую она так жаждала обрести вновь… Как часто смотрела на прямой профиль Миллс через кафе, пытаясь понять, о чем думает бывшая королева, что чувствует и как проводит свои одинокие вечера в особняке. И целовала Крюка, когда та смотрела в их сторону, да ещё так страстно, что Мэри Маргарет в конце концов попросила ее сдерживаться, ведь они «находятся в общественном месте»… — Думаю, я всегда хотела другого… — Неожиданно для самой себя говорит она. — Другого? Чего же? — Да. Другого. — Теперь Эмма улыбается гораздо увереннее, почему-то она твёрдо знает, что именно хочет сказать этим своим «другого». — Я хотела бы быть с тем, кто постоянно бросал бы мне вызов, кто не боялся бы спорить и ругаться со мной, кто мог бы мне противостоять… Я столько лет была одна, я привыкла делать только то, что хочу, и, чтобы быть со мной, мужчина… Она запинается на слове «мужчина», но Эл ничего не замечает. — Мужчина должен быть сильнее меня. Или быть равным, и пусть это будет постоянный огонь, пусть будут ссоры, но лишь бы не болото, в котором ты тонешь и сам не замечаешь, как оно засосало тебя по самую шею. Робин… он не смог… Несколько секунд Алладин молчит. Затем на его лице появляется странное выражение: вероятно, это разочарование, смешанное с неловкостью, и, поджав губы, он говорит, отводя взгляд: — Прости, Регина, но для меня это слишком сложно… Я не хотел… не думал… Эмма вдруг громко смеётся, и, хотя теперь это ее смех, она ощущает его скорее слухом, чем телом, а Регина смеётся крайне редко, и это как награда, так что Свон получает несказанное удовольствие от звуков этого низкого смеха. — Если ты хотел просто переспать со мной, то мог бы сказать прямо… Сэкономил бы триста баксов и пару галлонов бензина… Алладин, похоже, ошарашен ее прямотой. — Нет, это не то, чего я хотел… Но в моей жизни уже было достаточно сложных отношений, и теперь я хочу просто получать удовольствие от общества красивой женщины. Я не знал, что… Что придётся… — Ой, да расслабься ты, — Эмма непринужденно машет рукой и улыбается. — Закажи ещё виски и попробуем провести остаток вечера за лёгкой беседой. В конце концов, мы все выяснили, можно и поболтать… Подумав немного, он улыбается и кивает официанту, подзывая его. — А как ты думаешь, — немного погодя спрашивает Алладин, потряхивая бокалом, в котором приятно позвякивает лед. — В этом городе есть кто-то, кто мог бы быть таким, как ты говорила? Ну, противостоять тебе… бросать вызов? Есть такой человек? Эмма, не колеблясь, отвечает: — Да. Есть такой человек. — Так, может, — продолжает лукаво Эл. — Ты зря вообще согласилась на свидание со мной? Похоже, тебя интересует кто-то совсем другой… — А знаешь, — Эмма допивает виски и задумчиво смотрит на него. — Ты, наверное, понравился бы ей… Ты хороший парень, правда… На лице мужчины отражается замешательство, и он недоуменно моргает, глядя прямо ей в глаза. — О чем это ты? Кому — ей? Но Эмма уже овладевает собой и трясет головой, прогоняя непрошеные мысли. — Да так… Это я о своем. А насчёт свидания… тот, кто мог бы, не хочет… А тот, кто хочет, не мог бы… Что сказать… История моей жизни… Они сидят еще некоторое время, болтая о пустяках, потом Алладин расплачивается, и оба идут к выходу. На часах почти десять, зал ресторана полон народу, и, когда Эмма уже готовится выйти в холл, чтобы одеться и ехать домой, ее кто-то окликает. Точнее, не ее, а Регину, но за прошедший день Свон научилась понимать, что имя Злой Королевы — это обращение к ней. — Мисс Миллс! Она оборачивается и с удивлением видит Арчи, машущего ей откуда-то из-за голов танцующих. Алладин смотрит на него слегка удивленно, а затем трогает Эмму за рукав: — Я буду в холле, заодно возьму и твоё пальто. Эмма кивает, смотрит, как он выходит, а затем оборачивается к Арчи, который улыбается во все тридцать два зуба, подходя к ней. Надо же, думает Свон, он и тут ее настиг, хотя, казалось бы, что ему делать в этом ресторане, ведь Арчи, вроде, ни с кем не встречается. Неужто он следит за ней? — Регина! Я вижу, вы последовали моему совету! — Говорит Арчи, подходя, и Эмма вяло усмехается. — Совету? — Спрашивает она, понимая, что речь идет, видимо, о чем-то, о чем они говорили на сеансах психотерапии, и мысль, что Регине нужна помощь специалиста, неприятно колет куда-то прямо в сердце. — Ну, ваша проблема… — Поясняет Арчи, и тут до Эммы доходит, что Сверчок слегка подшофе. — Это очень хорошо, что вы решили ее, я очень рад. А что касается Спасительницы… Сначала Эмма думает, что ослышалась, но когда Арчи повторяет свои слова, то ей ничего не остаётся, как поверить в то, что он действительно произносит именно это: — Это правда хорошо, что вы смогли преодолеть вашу проблему с Эммой Свон. Я рад и жду вас как обычно, в понедельник. Ну, не буду мешать. Хорошего вам вечера, Регина. И, тронув ее за плечо, он сливается с толпой танцующих людей, а Эмма остаётся стоять, ошарашенно хватая ртом воздух и гадая, что, черт возьми, он имел в виду, сказав «ваша проблема с Эммой Свон».