I need you tonight

Возле крыльца особняка 108 по Миффлин-стрит девушка, которая все ещё размышляет над словами Арчи про «проблему с Эммой Свон», а потому находится в крайне рассеянном состоянии, останавливается и неловко взглядывает на плетущегося за ней по пятам Алладина. Свидание полностью провалилось, и теперь мало того, что ей придётся нести ответ перед Региной, так ещё и стыдно взглянуть в глаза этому неплохому, в общем-то, парню, который почему-то вдруг решил проводить ее до входной двери, хотя по всем параметрам задние огни его машины уже должны скрыться за поворотом. Поднявшись по ступенькам и остановившись перед белой дверью, Эмма судорожно начинает размышлять, куда она положила ключи и каким именно из них можно открыть особняк, потому что медлить нельзя ни секунды: Эл, чего доброго, ещё решит, что она жаждет поцелуя. Но, как назло, ее рука никак не может нащупать связку с ключами, которую Регина вручила ей утром, строго-настрого наказав беречь как зеницу ока — дескать, ключ от подвала у нее один-единственный, а в его головке зашифрован пин-код от платиновой MasterCard. В этом Эмма, конечно, усомнилась, но, скривившись, обещала беречь ключи, и вот она стоит у двери, роется в сумке, наталкиваясь на десятки разных ненужных предметов — и не находит ничего. Зачем вот Регине три упаковки влажных салфеток? Или ножницы? Или скотч, который вовсе не виски? Она что, долбаная Мэри Поппинс, которая всегда готова к любой экстренной ситуации? Эл, тем временем, поднимается по ступеням вслед за Эммой, и, оглянувшись через плечо, Свон видит, что он, глядя на неё, улыбается как кот, объевшийся сметаны. Судорожно ощупывая карманы сумочки, девушка смотрит на него с искренним ужасом, однако бежать ей некуда: позади запертая дверь особняка, впереди — он. Уже довольно темно, и лишь одинокий фонарь на улице перед воротами освещает кусочек дороги и машину Алладина, а лампа над крыльцом не горит — дома ведь никого нет. Эмма рада, что она в тени, и Эл не может видеть выражения ее лица. — Эээ… — насмешливо откашливается мужчина, останавливаясь прямо перед ней. — Что, ключи не можешь найти? Нет, осел, я просто стою тут, выпучив глаза, и щупаю сумку, потому что мне это нравится. Она кивает, опуская взгляд, и пытается смотреть куда угодно, только не на Алладина, который, по-видимому, уходить не собирается. — Может, помочь? — Предлагает он и делает шаг к Эмме. Она испуганно отшатывается, чуть ли не вжимаясь спиной в дверь. — Нет-нет, спасибо… Наконец пальцы нащупывают на дне сумки связку ключей с брелком в виде пончика — это Свон подарила его Регине ещё в то время, когда они «дружили» и распивали вино на заднем дворе особняка или вместе заходили к Грэнни, чтобы взять кофе с собой. Руби обожала всякие штучки в этом духе: подвески на телефон, чехольчики, брелочки, фенечки и браслетики, и именно она заставила Бабулю Лукас водрузить на стойку кафе вертушку со всем этим хламом. И вот однажды, когда Эмма и Регина пересеклись в кафе… Было, кажется, обеденное время, и Регина выглядела просто сногсшибательно в своём традиционном чёрном тренче, из-под которого виднелась рубашка цвета «розовый лёд» (Эмма знать не знала, что этот цвет растаявшего клубничного мороженого называется «розовый лёд», пока ей об этом не доложила Руби), и они столкнулись, когда Регина как раз делала заказ, а Свон, набирая смс, подошла к стойке, чуть не сбив бывшую королеву с ног. После пары незлых колкостей, что было для них обычным способом общения, Эмма предложила прогуляться до мэрии — ей как раз нужно размять ноги перед многочасовым дежурством. Регина согласилась, и они улыбнулись друг другу поверх стаканов с кофе, а потом оказалось, что у Миллс нет мелочи, а у Руби не было сдачи с пятидесяти долларов, и Эмма благородно предложила заплатить, но с десятки у Руби сдачи тоже не оказалось, и Волчица, подмигнув Эмме, указала ей на вертушку с брелками, дескать, «возьми что-нибудь на остаток». И вот тогда Эмма, неловко улыбаясь, выложила брелок на стол перед Региной и имела наглость сказать не только «это подарок, я заметила, что у тебя нет брелка», но и прибавить «будешь смотреть на него и вспоминать обо мне». Она помнит, каким странным стал взгляд Регины, которая уже собиралась обсмеять дурновкусие Эммы, после того, как она произнесла «будешь вспоминать обо мне». Миллс замолчала на целых десять секунд, а потом, взяв брелок, скупо поблагодарила Свон, и после этого прошло очень много времени, прежде чем Эмма обнаружила свой подарок на связке ключей от особняка. Произошло это вчера, когда Регина и Эмма менялись ключами, и Спасительница, забирая связку, увидела этот злосчастный пончик, за который она так корила себя после того, как они с Региной уже перестали общаться. И вот теперь она держит его в руке, находясь в теле бывшей королевы, и она стоит на ее крыльце и смотрит на не известного ей, но важного для Регины мужика, который вдруг открывает рот и произносит нечто вроде: — Не пригласишь меня выпить? Эмме кажется, что она ослышалась. Она даже чувствует, как медленно отвисает ее челюсть, и Эл улыбается своей неотразимой белозубой улыбкой, видимо, решив, что она обалдела от счастья. — Ты хочешь… зайти? — Спрашивает Свон удивленно. В самом деле, серьезно? Он хочет зайти после всего, что было в ресторане? После ее пьяных бредней и явного пренебрежения чарами восточного красавчика? Что не так с этим парнем? — Почему бы и нет? — Эл снова улыбается, и по его лицу видно, что он вовсе не обижен на неё за то, что она устроила в ресторане. Эмма, не найдя ответа, резко поворачивается к двери и суёт ключ в замок, судорожно раздумывая, как ей теперь быть. Если Эл окажется внутри, кто знает, чем это все закончится, и не рассчитывает ли он на продолжение вечера в горизонтальном положении? — Разве… — Так и не открыв дверь, Эмма вынимает ключ и оборачивается, взглядывая Алладину в лицо. — Ты не сказал, что не любишь сложностей? Он делает шаг к ней. — А у нас будут сложности? Вдруг его рука оказывается на ее талии, и мужчина властным движением притягивает несопротивляющуюся Эмму к сильному телу. Онемев от неожиданности, она смотрит в ставшее таким близким смуглое лицо и чувствует легкий аромат дорогого парфюма, смешанный с ночными запахами ресторана. — Мне кажется, мы правильно поняли друг друга, — шепчет он нежно, прежде чем наклониться и коснуться губами рта Эммы. Первая мысль Свон — оттолкнуть его. Потому что, во-первых, он целует сейчас не ее, а Регину, которая явно не собиралась отдаваться ему на первом свидании. И второе… Но про второе она подумает позже, потому что есть ещё третье — то, что она накосячила со свиданием, предав тем самым Регину и ее доверие, и единственная возможность хоть как-то компенсировать это — дать ему сейчас то, чего он хочет. И Эмма отвечает на поцелуй. Сумбурные мысли о том, что он хочет бывшую королеву, что это ее мягкие губы сейчас движутся в унисон с его губами, покидают Эмму. Она ощущает легкий вкус виски и влажный язык, исследующий ее рот, и нельзя сказать, что ей не нравится поцелуй: алкоголь, плещущийся в крови, делает его вполне терпимым. Алладин целуется лучше, чем Крюк, у него гладко выбритые щеки, и губы его мягче, и все было бы неплохо, если бы они не стояли на крыльце чужого дома, и Эмма не ощущала, как смутное чувство чего-то неправильного охватывает ее сознание. — Простите… Ледяной голос бывшей королевы вдруг врывается в ее уши, и Свон обеими руками отталкивает Эла, понимая, что произошло что-то ужасное, но пока что не осознавая всех масштабов этого. Глядя поверх его плеча, она закусывает губу и смотрит, как медленно поднимается по ступенькам Регина: она в чёрном пальто с поднятым воротником, на шее шелковый шарф, руки в карманах, а на лице — ее, Эммы, лице — застыла маска презрительного спокойствия. Алладин удивленно смотрит на подходящую к ним хмурую блондинку, которая смеривает их обоих уничтожающим взглядом и останавливается в двух шагах, глубоко вдыхая холодный воздух. — Что ты… что ты здесь делаешь? — Откашливается Эмма, стараясь не замечать ледяного огня, пылающего в собственных серых глазах. Она ловит себя на мысли, что Регина каким-то образом изменила ее внешность, по-настоящему став ею, потому что готова поклясться, что сейчас видит перед собой именно бывшую королеву, а не саму себя. Алладин же, понятно, ничего не замечает. Для него она — просто странновато смотрящая девушка в чёрном пальто, неизвестно откуда нарисовавшаяся во время его не самого удачного свидания, которое он пытался компенсировать быстрым сексом и последующим бегством со словами «ну, мне пора, завтра рано вставать». Он неловко откашливается, пряча своё раздражение. — Мне нужно с тобой поговорить, — не терпящим возражений тоном произносит Регина, и взгляд Алладина падает на растерянную Эмму, которая стоит, теребя ключи в руках, и совершенно не понимает, что, черт возьми, здесь происходит и почему бывшая королева заявилась к ней так поздно, хотя знала, что у Эммы свидание. — Гхм… — Алладин поднимает густые брови. Регина пристально смотрит на него, но непонятно, что она при этом испытывает: неприязнь или смущение. Повисает неловкая пауза, и Эмма немного приходит в себя. — Простите, — говорит она, стиснув зубы. — Я вас не представила. Это Алладин… Эл… А это… Она вдруг запинается, словно не зная, как назвать саму себя, и холодные глаза Регины становятся насмешливыми. Она будто наслаждается происходящим, и это вдвойне отвратительно, если учесть всю подноготную этой неправдоподобной ситуации на крыльце особняка бывшей королевы. — Это Эмма Свон, — говорит Эмма Свон, указывая на своё тело, которое сверлит ее ненавидящим взглядом. — Я уже упоминала о ней. — Упоминала? — Кто? Регина и Эл произносят это одновременно, и при этих словах смотрят друг на друга с таким видом, словно оба увидели нечто необычное. — Да, — Эмма густо краснеет. — Я рассказывала Элу о… о Генри… Генри — это безопасно. Генри — это правильная тема. Она хорошая мать, которая рассказывает ухажеру о сыне, потому что важно показать, что он у нее есть и что она о нем заботится. Регина должна одобрить. Погода в Мэне, налоги, искусство и сын — вот тот безопасный перечень тем, которого ей было приказано придерживаться. — Кстати, о Генри, — Регина передергивает плечами, словно ей зябко. — Он ждёт в машине. — Ты посадила Генри в жука? — Изумленно восклицает Эмма. Алладин же, переводя взгляд с одной женщины на другую, переминается с ноги на ногу, а затем суёт руки в карманы и говорит: — Так, значит, вы Спасительница? И тут уже взгляд Регины становится изумленным. — Вы слышали обо мне? — Кто же о вас не слышал, — его широкая ладонь протягивается вперёд. Регина с явно выраженным на лице недоверием достаёт свою затянутую в перчатку руку и жмёт ее в ответ. Мелкий дождь висит в воздухе, не падая на землю, и дышать становится все труднее. Эмма облизывает губы и ощущает на них вкус губ Алладина. — Приятно познакомиться. Она милостиво кивает — ну ни дать ни взять королева, принимающая подданного, — но не удостаивает его ответом. Повисает ещё одна неловкая пауза. Эмма смущенно смотрит на Регину, а та отвечает ей взглядом, не сулящим ничего хорошего. Эл же, явно чувствующий себя не в своей тарелке, кивает в сторону машины: — Ну, мне, наверное, пора… Вот теперь Эмма готова была бы дать ему даже трахнуть себя, лишь бы он не уходил и не бросал ее, не оставлял наедине с этой женщиной, которая исподлобья смотрит на неё, давая понять, что, когда они окажутся вдвоём, пощады не будет. — Ты же вроде хотел… — Генри мёрзнет в машине, — перебивает Регина, бросая короткий взгляд на лицо Свон, и та моментально замолкает. Алладин быстро наклоняется и целует Эмму в щеку. — Спасибо за вечер, — говорит он, затем равнодушно кивает Регине: — Всего хорошего, мисс Свон. И удаляется, оставляя их стоять перед неосвещенным крыльцом и смотреть друг на друга: одна с затаенной злобой, вторая — еле сдерживаясь, чтобы не сбежать. Когда звук мотора машины Алладина стихает вдали, Эмма нарушает тишину: — Так где Генри? — Его здесь нет, — шипит Регина и с раздражением вырывает у нее из рук связку ключей. — Неужели ты думаешь, я приволокла бы его сюда, смотреть, как ты отдаёшься мужику на первом свидании? Эмма, онемев, следит за тем, как она открывает дверь, затем входит, и тут же зажигается фонарь над дверью, освещая крыльцо и часть подъездной дорожки. Повелительное «Свон!» слышится из дома, и Эмма покорно входит, плотно затворяя за собой дверь. Она уверена, что ей сразу же дадут в глаз или обрушат на голову огненный вихрь, но, к ее удивлению, Регина спокойно снимает пальто, вешает на крючок, а затем, не говоря ни слова, идёт по коридору, словно не заботясь, следует ли за ней Эмма. Свон не остаётся ничего, кроме как пойти за ней, и она плетётся следом, обреченно чувствуя, что жить ей осталось совсем недолго. Глядя в прямую спину Регины, Эмма только теперь замечает, что бывшая королева заплела на ее голове элегантную косу от виска до виска, да ещё и умудрилась сунуть туда серебристую ленту, извивающуюся по всей длине косы. Боже, это какой-то кошмар, думает Свон, ожившая мечта Мэри Маргарет: Эмма с аккуратной прической и начищенными сапогами. Скоро она ещё начнёт есть салат и слушать в машине Малера, и всё, конец, их все спалят, никто не поверит в то, что Эмма способна на такие метаморфозы. На кухне Регина щёлкает кнопкой кофеварки, а Свон, вздохнув, опускается на стул. Бывшая королева молча, повернувшись спиной, достаёт чашку, затем ждёт, когда нальётся кофе, и все это в гнетущей, давящей тишине, которая действует на нервы гораздо больше, нежели крики и ругань. Потом, забрав из кофеварки чашку, бывшая королева со стуком ставит ее на блестящую поверхность столешницы перед изумленным взглядом Свон. — Пей, от тебя алкоголем разит на километр. Эмма поначалу даже не находится, что ответить, а потом берет чашку обеими руками и подносит ко рту. Кофе пахнет божественно. По правде говоря, ее желудок бунтует — вероятно, Регина не привыкла пить в таких количествах виски и заедать все это не самой полезной едой. Плюс возвращается головная боль, а опьянение, которое и без того было не слишком приятным, уходит бесследно. Значит, вот как Миллс чувствует себя постоянно? Так неудивительно, что она все время зла на весь мир! Жрать одну полезную пищу, не пить, не целоваться на первом свидании — с ума же можно сойти! — Я в ресторане была вообще-то, — огрызается Эмма, и на гладком лбу Регины появляется легкая морщинка. — Об этом мы ещё поговорим, — угрожающе говорит она и смотрит, как Эмма пьёт. Свон делает один за другим глотки обжигающего кофе и понимает, что попала не по-детски. Честно, у нее такое ощущение, что она — дочь, которую мать застукала целующейся после вечеринки в машине у парня, и это просто отвратительно, потому что Регина, черт возьми, не ее мать! — Может, я не хочу ни о чем говорить, — угрюмо бурчит Эмма, ставя полупустую чашку на стол. Раз уж она оказалась в ситуации, когда ее распекают, словно подростка, так будет играть эту роль до конца. Глаза Регины опасно сужаются, и она упирается руками в стол, нависая над ним с угрожающим видом. Эмма невольно бросает взгляд на бьющуюся у шеи жилку, и черт возьми, предательское тело тут же реагирует, отправляя волну возбуждения в пах. Прекрати сейчас же, приказывает себе Свон, стискивая зубы. — Ах, не хочешь? — Продолжает Регина, которой явно не до любовных эмоций. — А я вот очень даже хочу, Свон. Хочу поговорить с тобой и даже приехала сюда в той ржавой жестянке, которую ты гордо называешь машиной, рискуя собственной жизнью, чтобы увидеть, как ты сосешься на крыльце на глазах у всех соседей с парнем, который должен был что-то значить! Эмму охватывает ярость. Ах, должен был что-то значить? Она вскакивает и вдруг опускает кулак на стол с таким громким стуком, что Регина напротив непроизвольно вздрагивает. Острая боль разливается по телу Свон, и она кусает изнутри щеку, силясь понять, то ли тело Миллс так реагирует на боль, то ли раньше она не замечала, как хрупка ее рука. — Давай-ка разберёмся, — угрожающе говорит Эмма, превозмогая боль. — Разве ты не должна быть довольна? Ты просила вести себя хорошо, и я… — И ты решила, что я бы позволила ему залезть себе под юбку на первом же свидании? — Да не лез он мне под юбку! — Кричит Свон. — Поцеловались разок, боже мой, что тут такого? — Ах, разок поцеловались! — Регина в ярости, Эмма видит это, потому что ее глаза потемнели, а губы кривятся в ядовитой усмешке. В этот момент она так похожа на саму себя, что это даже пугает. Она сверлит Эмму взглядом, наклонившись вперёд, и ноздри ее гневно раздуваются. — А ты не думала, что я не стала бы позволять ему целовать себя на глазах всей улицы, потому что я бы хотела ещё раз встретиться с ним? — Да ты даже его не знаешь! — Кричит в ответ Эмма, тоже наклоняясь вперёд. — Я была с ним на свидании, а не ты, и ты даже не представляешь, кто он такой! — Я знаю, кто он, я общалась с ним целый месяц, и это был мужчина, с которым впервые за долгое время я нашла общий язык! Черт бы тебя побрал, Свон! Эмма с ненавистью смотрит на неё. — Но да… — Продолжает Регина спокойнее. — Ты же тоже нашла с ним общий язык, верно? И как, уютно было этому языку у тебя во рту? — Да пошла ты! — Эмма вдруг хватает чашку с кофе и швыряет ее в сторону, попадая прямо в один из щегольских белых шкафов Регины. Чёрное пятно кофе расплескивается по идеально чистой поверхности, капает в раковину, а осколки чашки теперь валяются по всей кухне, но открытый от изумления рот Регины определенно того стоил. — Как же меня достало все это! Регина, закрывая рот, укоризненно качает головой. — Ты просто дура, Свон! Сумасшедшая, психически неуравновешенная дура! — Да ему только секс и был нужен! — Парирует Эмма и снова упирается руками в стойку. Ей уже все равно, страха нет, только громадное желание причинить боль себе и этой женщине, которая умудряется сводить с ума, даже находясь в ее собственном теле! — Знаешь что, Регина! — Продолжает она, злорадно усмехаясь. — Я рассказала ему про тебя. Сказала, что я бывшая Злая Королева, которая больше всего на свете любит уничтожать счастье других людей и мстить, рассказала про Робина и про твою зависимость от магии, а он все равно попытался трахнуть тебя! Ты понимаешь, о чем я? Ему плевать было на то, что там у тебя на душе, ему просто нужен был секс! Регина, которая в продолжение этой тирады все больше бледнеет, закусывает губу и сжимает кулаки, качая головой, говорит: — Ты врешь! Ты не посмела бы так поступить! — Посмела! — Кричит Свон. — Я посмела, потому что ты заставила меня идти к нему и быть с ним, хотя мне это на хрен было не нужно! И я захотела проверить, что такого ты в нем нашла, что готова была… Она вдруг замолкает. Взгляд падает на лежащие возле руки Регины ключи со злосчастным брелком. Регина снова качает головой: — Значит, я не ошиблась. Я знала, что ты провалишь свидание, но не думала, что у тебя настолько нет мозгов! Ты просто сука, мисс Свон, подлая, лживая сука, вот и все! Эмма презрительно улыбается. — Не волнуйся, — говорит она. — В этом городе ещё много мужиков, которые хотят тебе присунуть. Найдёшь другого. Ее уже несёт настолько, что она ощущает лишь бешеную ненависть и смутно понимает, кому принадлежит эта ненависть и желание уничтожать, и когда Регина произносит следующую фразу, то разум ее окончательно мутится. — Вот поэтому я хочу, чтобы Генри отныне жил со мной. — Что? Эмма думает, что ослышалась, но Регина твёрдо смотрит ей в глаза и продолжает удивительно спокойным голосом: — Я пришла к выводу, что напрасно допустила всю эту ситуацию. Генри нельзя с тобой жить. — Повтори, — выдавливает из себя Свон, и вдруг острая боль пронзает ее руку — не ту, которая посинела от удара, а вторую, левую. Она ощущает что-то в ладони, но пока не понимает, что это, и остаётся лишь терпеть, делая вид, что ничего не происходит. — Я была в ужасе, когда поняла, как ты живешь, Свон! — Регина медленно прохаживается по кухне, глядя в окно. Ее голос спокоен, лицо бледное и отрешенное, а плечи расправлены — ни дать ни взять учительница старших классов перед исписанной правилами доской. — И ладно ты, но мой сын! Мой сын, который привык к чистой одежде и порядку, который был воспитанным и вежливым мальчиком, он вынужден жить… Она останавливается, подбирая слово. — Нет, хлевом это не назовёшь, потому что даже в хлеву чище, чем у тебя в квартире, Свон! Эмма молчит. Она незаметно, под столом, осматривает свою руку, но ничего странного на ней не замечает. Ладонь просто жжёт без видимой причины, и это весьма странно. Внутри разливается страх — вдруг это опять какой-нибудь рейв, и она уговаривает себя не впадать в панику, а сосредоточиться на гневных словах бывшей королевы. — Ты абсолютно не годишься на роль матери! Я знала это, но не могла ничего сделать, потому что ты весь город подмяла под себя! Ты и твои идиоты-родители! А вот теперь я могу! И сделаю! — И что же ты сделаешь? — Выдавливает из себя Эмма, корчась от боли. Регина останавливается, глядя на неё. — После того, как мы разберёмся с этим… — Она брезгливо указывает сначала на Эмму, а потом на себя. — Я буду требовать единоличной опеки над Генри. — Чтооо? Жжение в руке становится невыносимым, но Эмме уже не до него. Она злобно усмехается, глядя на Регину: — Ты в своём уме? Он мой сын и должен жить со мной! — Прежде всего, милочка, он мой сын! — Парирует Регина. — По закону и по документам. То, что ты его забрала, не даёт тебе никаких прав, и это я, именно я, позволила тебе забрать его, но так же легко могу и взять обратно! Эмма злобно молчит. Бывшая королева, усмехаясь неприятной усмешкой, кладёт ладонь на стол, наклоняясь вперёд. — Это было моей величайшей ошибкой — считать, что ты можешь взять на себя такую ответственность как воспитание моего сына! Ты как была безалаберной, нервной, неряшливой и совершенно неорганизованной, так и осталась! Да если бы органы опеки пришли в твою квартиру и посмотрели на тот беспорядок, что там царит, они бы сразу Генри забрали, не дожидаясь даже суда! — Суда? — Хрипит Эмма, почему-то держа одну руку, сжатую в кулак, другой, правой. Регина победоносно кивает: — Да, если понадобится, я и до суда дойду! Хватит уже, Свон, поиграла в мать — и будет. Тебе это не по зубам! — Посмотрим, Регина, — отвечает Эмма сквозь зубы. — Никто не отдаст тебе Генри, мы не в Вашингтоне и не в Бостоне, мы в Сторибруке, а тут твоими документами можно только подтереться, так что забудь об этом… Регина вдруг усмехается и легко кивает в сторону Эммы. — Намекаешь на Чармингов? Или на своих дружков, которые прибегут поджечь мой дом, скажи ты им хоть слово? На то, что тебя любит весь Сторибрук? А что скажут твои родители и друзья… Она понижает голос, и Эмма вдруг видит, как сквозь ее собственные черты пробиваются черты Злой Королевы. Она сжимает кулак ещё крепче, но боль и жжение вырываются наружу, и терпеть уже невозможно. — Что скажут они, когда узнают, что Генри курит из-за тебя и твоего однорукого маргинала? Эмма бледнеет. — Ты думала, я не узнаю? — Шипит Регина, уперев руки в бока. — Как вообще у тебя хватило ума не сказать мне, что этот крашеный придурок учит Генри курить? Вот и все, думает Свон. У нее внутри не осталось ничего, кроме бешеной пульсирующей ненависти, и она только и может, что стоять и молчать, глядя в лицо бывшей королевы, которая победоносно улыбается, глядя на неё поверх стола. — Я не виновата… — Наконец, с трудом выдавливает Эмма, а Регина злобно усмехается: — Конечно, ты ни в чем не виновата! Ты вообще когда-нибудь научишься нести ответственность за свою жизнь, за свои слова, за чувства других людей? Когда-нибудь? Или так всю жизнь и просидишь, играя в жену, мать, в святого Спасителя? Эмма резко мотает головой: — Ты не заберёшь у меня Генри! Он не позволит тебе! Он любит меня и хочет быть со мной! — Ещё как позволит! Думаешь, ему нравится жить с тобой и этим недоразумением и слушать ваши разборки и стоны через стенку? Спорю, вы с Джонсом не слишком сдерживаетесь, когда по утрам сношаетесь в ванной! Это уже слишком. Эмма непроизвольно вскидывает руку, ту самую, которую она сжимала в кулак, и на ней ярко полыхает огненный шар. На миг взгляды женщин скрещиваются, и вдруг Эмму мощным толчком отбрасывает назад, она летит через всю кухню и с грохотом приземляется на пол у самой двери. Регина громко смеётся: — Что ж, дорогая, как видишь, мне понадобилось куда меньше времени, чем тебе, чтобы разобраться с магией. Она медленно подходит и наклоняется над поверженной Свон. — И ты знаешь, твои силы куда более могущественны, как оказалось… Я и не знала, насколько, когда говорила, что ты напрасная трата магических возможностей! Но Эмма молчит. Она больно ударилась бедром, а ещё в ее голове крутится одна-единственная мысль: «я все просрала», и Регина знает об этом, и сил вставать и сражаться у Спасительницы больше нет. — Завтра приедет Голд, я буду здесь в десять утра, — произносит бывшая королева, выпрямляясь. — Мы поедем к нему и во всем разберёмся, и посмей только выкинуть что-то до этого времени. На всякий случай, я наложу на двери и окна заклинание, чтобы никто не мог войти и выйти, а завтра утром сниму его. Кажется, она хочет сказать что-то ещё, но потом передумывает. Эмма все также лежит на полу, неловко привалившись к стене, и у нее совершенно нет желания возражать. Она только слизывает кровь с губы — прикусила — и слышит шаги удаляющейся Регины. На пороге та останавливается: — А знаешь, я ведь поцеловала твоего ненаглядного муженька… Это был самый бездарный поцелуй в моей жизни, смею сказать. Неудивительно, что ты с ним живешь, ты ведь, наверное, вообще не знаешь, что такое настоящий поцелуй. Эмма отворачивается, сжимаясь в комок, и со своего места Регина не видит ее лица — только подрагивающие пальцы правой руки, которой она упирается в пол. — Хотя ему понравилось, и, знаешь, он подробно описал мне, что и как собирается сделать со мной ночью… Эмма шумно втягивает воздух, но лица не поворачивает. — Но не волнуйся, я не стану с ним спать, — усмехается Регина. — Я слишком себя уважаю, чтобы отдаваться совершенно незнакомому мужчине. Затем она поворачивается и уходит, и, когда шаги стихают, Эмма, наконец, позволяет себе свернуться клубочком на полу. Слез нет, вероятно, потому, что тело Регины их давно выплакало, и Эмма благодарна ему за это. Потом громко хлопает дверь, и Свон остаётся совершенно одна. **** Эмме снится странный сон. Она стоит посреди какой-то хижины, которая, судя по всему, находится глубоко в лесу. Обстановка кажется смутно знакомой, но она никак не может понять почему. И она — это именно она, Эмма Свон, и девушка смотрит на своё тело сверху вниз с чувством радости и облегчения. Ее тело вернулось, и это совершенно невероятное ощущение — снова стать собой! Она ощупывает одежду и лицо, улыбаясь от счастья, а потом вдруг понимает, что вокруг неё творится что-то странное. Стены и потолок хижины трясутся, и краешком сознания Свон чувствует, что грядёт страшная буря, и это приводит ее в чувство. Она должна выйти из этой хижины! Непременно должна и как можно скорее! Но почему? Эмма не раздумывает. Что-то или кто-то там, снаружи, ждёт ее и нуждается в помощи. Она оглядывается, находит взглядом дверь, подбегает и распахивает ее настежь. Джунгли, в которые попадает Эмма, невероятно напоминают Неверленд, вот только это Неверленд из ночного кошмара. Вокруг гнутся и скрипят деревья, ветер хлещет по лицу, хотя она и в чаще, а небо над ними по цвету напоминает оперение голубя: сизое, с черноватым отливом. Но Эмма не успевает испугаться, потому что знает — ей нужно бежать. Бежать на пляж, там кто-то ждёт ее, кто-то ищет именно ее, и она, не разбирая дороги, начинает продираться сквозь кусты. Ветки больно хлещут ее по лицу, в воздухе пахнет озоном, а над головой уже раздаются сухие щелчки молний. Но Свон бежит упрямо, ранясь о колючий кустарник, и, наконец, вываливается из леса на открытую местность — огромный пляж на берегу бушующего и ревущего океана. Пляж пуст, но Эмма знает — кто-то там, вдалеке, кому-то нужна помощь, и она бежит снова, увязая в глубоком песке, который под ее ногами издаёт странный свистящий звук, похожий на стон. Океан вздымает огромные валы, которые с глухим шумом обрушиваются вниз, и тучи бегут по небу так быстро, что, кажется, их гонит не ветер, а сам сатана со всей своей свитой. Резкие порывы ветра почти сбивают Эмму с ног, но она упрямо бежит по пляжу, ища того, кто, кажется, зовёт ее сквозь рёв ветра, и не может его разглядеть. Пляж абсолютно пуст, и во всем мире есть только она, буря и громадный страшный океан, который, кажется, вот-вот поглотит этот маленький остров. Эмма останавливается. Буря уже совсем рядом, и молнии то и дело прорезают небо, а деревья гнутся до самой земли. Она судорожно оглядывается. Теперь не она спасает кого-то — ей самой нужна помощь, потому что она не помнит, где хижина и не знает, куда ей укрыться от неминуемой гибели. Первые капли дождя падают ей на лицо, и Эмма опускается на песок, закрывая голову руками. Все кончено. **** Она просыпается в той же позе — скрючившись на полу и обхватив себя руками. Тело затекло от неудобного положения, во рту стоит мерзкий привкус алкоголя, а бедро болит от удара о пол. Постанывая, Свон медленно, цепляясь за стену, поднимается и смущенно глядит на заляпанную кофе поверхность шкафчика для посуды. Резкая боль тут же бьет ее в висок, а все кости немилосердно болят, словно их кто-то выворачивает из тела. Она доплетается до стола, берет брошенный туда вчера телефон, чтобы посмотреть на время. На часах почти девять, и, хотя уже утро, Эмма чувствует себя так, словно она не спала вообще. Кряхтя, как старуха, она поднимается в спальню, надеясь найти там таблетки от головной боли. Регина сказала, что будет в десять, значит, у нее есть час, чтобы привести себя в порядок и предстать перед очами бывшей королевы в нормальном виде. Эмма смотрит на себя в зеркало. Тушь растеклась, губы смазались, а под глазами темные круги. Вот как, значит, королевы выглядят с похмелья. Но глаза, которые тоскливо глядят из глубины отражения, принадлежат не Регине, нет, это ее, Эммины, глаза, полные осознания собственного бессилия и краха всех ее надежд. В ванной она, уже без всяких пошлых мыслей, осматривает огромный синяк на смуглом бедре. Хорошо ещё, что Регина не швырнула ее об край стола, могла же и убить. И насколько надо было довести Миллс, чтобы она не пожалела собственное драгоценное тело? Вероятно, злость на Эмму была сильнее инстинкта самосохранения, но все же это слишком… Шипя от боли, Свон встаёт под горячий душ. На ногу трудно наступать, а шея затекла от долгого лежания на холодном полу. Она тщательно моется, пытаясь прийти в себя, затем тщательно мажет лицо Регины всякими кремами, чтобы вернуть ее коже здоровый цвет, выпрямляет волосы и одевается. Если повезёт, Голд решит их проблему и тогда можно будет спокойно обо всем подумать. Да, с Генри она налажала, никто не спорит, но как ты удержишь подростка от курения, особенно если он влюблён в девочку, которая тоже курит? Просто Регине повезло, она на вторых ролях, а Эмма оказалась на передовой, и если бы Генри жил с приемной матерью, то о курении узнала бы она, а Свон бы тогда имела право орать, что бывшая королева — нерадивая мать… Эти мысли немного утешают, но потом Эмма вспоминает об угрозах Регины забрать Генри и мрачнеет ещё больше. В гардеробной Свон долго выбирает наряд и останавливается на узких брюках со стрелкой, лонгсливе и чёрном кожаном пиджаке. Потом, оглядев себя, думает, что все не так уж плохо, и садится наносить макияж, но рука у нее дрожит, а сумрачное лицо Регины напротив не добавляет уверенности в себе. Когда, спустя двадцать минут, ей удаётся все же хоть как-то накраситься, внизу с громким стуком распахивается входная дверь. Эмма ждёт, что ее позовут, но не тут-то было. Дрожа, она наскоро мажет губы бордовой помадой, хватает сумочку и спускается, ощущая, как трясутся ее ноги и неотвратимо холодеет под ложечкой. И каково же ее удивление, когда внизу, в холле, рядом с мрачной Региной она видит сына. — Генри? Он улыбается и подходит, чтобы обнять ее. Давно уже он этого не делал, думает она, целуя его макушку: он все ещё немного ниже ее. — Почему ты здесь? — Спрашивает Эмма, глядя поверх его головы на суровое лицо Регины. Та стоит у двери, сунув руки в карманы, и смотрит куда-то вбок. — Я маму попросил завезти меня в школу, а она сказала, что вы собираетесь куда-то и сначала надо забрать тебя. Эмма вымученно улыбается и кладёт руку ему на плечо. Она не отрывает взгляда от Регины, но та упорно смотрит в сторону, словно пытается игнорировать присутствие в доме кого-то ещё, кроме неё самой и сына. — Так куда вы собираетесь? — Генри переводит взгляд на биологическую мать. Та вынимает руки из карманов и выпрямляется. — Мы опаздываем, — заявляет она безапелляционно и мельком смотрит на Эмму, но тут же отводит взгляд. — Ну уж нет! — Генри вдруг качает головой. — Никто никуда не пойдёт! — Чего? — Эмма хмурится, глядя на него. — Генри! — Регина удивленно моргает и даже делает несколько шагов, подходя ближе к сыну. — В чем дело? — Никто никуда не пойдёт, — говорит Генри внушительно и скрещивает руки на груди, глядя то на одну мать, то на другую. — Пока вы мне не скажете, черт возьми, как вы умудрились поменяться телами?